Новый год в нашем сознании прочно ассоциируется с волшебством и ожиданием чудес. Это время сказок, рассказов и теплых воспоминаний. Поэтому история, рассказанная мне давече читателем и другом, придется как нельзя ко времени. Тем более она напрямую связана с кладоискательством, находками и очень добрыми делами.
История уже давнишняя, приключившаяся лет двадцать назад в аккурат перед Новым годом, но не потерявшая, на мой взгляд, своей актуальности и сегодня, КОГДА ПОГОНЯ ЗА ДЛИННЫМ РУБЛЕМ СТАНОВИТСЯ ВО ГЛАВУ ЧУТЬ ЛИ НЕ КАЖДОГО УГЛА. Рассказ настолько тронул меня, а сам он показался таким светлым и жизнеутверждающем, что не поделиться им с вами нет никакой возможности.
Итак, действие разворачивалось в центральной части нашей необъятной России-матушки. По осени, когда убрали все поля, мой знакомый вместе с товарищами выхаживал с металлоискателем одно поле на краю старой деревни, где некогда пролегала исчезнувшая ныне дорога. Среди монеток, конины и советского мусора, выскочил странный знак с небольшими утратами, который товарищ по молодости и копарьской неопытности не смог сразу атрибутировать. Дело в том, что до тех мест пожар Великой отечественной не докатился, и военные находки попадались лишь в мизерном количестве.
Странным знаком отличия оказался орден «Отечественной войны» второй степени с коротким номером 339018 (такие с семизначными номерами выдавали впоследствии еще ветеранам тех страшных лет в 80е годы).
Спустя какое-то время камрад все же решил определить находку и по номеру разыскать ее владельца. Короткий номер оказался боевым, выданным еще в годы войны. Через знакомых и специальные сайты удалось установить владельца награды, имевшим весьма незаурядную боевую историю.
Анатолий Васильевич Минаев – старший сержант, служивший во время Великой отечественной танкистом 23 отдельной гвардейской танковой бригады. К моменту начала войны ему было всего 17 лет, по достижению 18 лет сразу же пошел на службу в армию. Воевал Анатолий командиром на легендарном танке Т-34, от одного названия которого фашистов бросало в дрожь.
Во время одного из тяжелых кровопролитных боев старший сержант был тяжело ранен и его даже записали в убитые, а его родные успели получить похоронку. Однако молодой и сильный организм смог выкарабкаться, залечить раны и даже вернуться в строй. За этот отчаянный бой и нанесенные увечья Толик и был награжден столь почетной наградой. После войны товарищ Минаев к великой радости своих близких вернулся домой и прожил долгую жизнь в своем родном селе, принося пользу малой родине. Деревня Игнатово, где он жил, оказалась совсем неподалеку от места, где была сделана удивительная находка, которую Анатолий потерял, возвращаясь как-то с праздника навеселе.
Пробив данные по специализированному сайту мой знакомый отправился по тому адресу, где некогда жил боевой танкист. Двери открыл пожилой дед, оказавшийся младшим братом награжденного. Он поведал, что брат умер пару лет назад, но в городе живет его дочь – Татьяна Анатольевна и дал адрес.
По счастливому стечению обстоятельств дочь умершего ветерана жила почти по соседству с рассказчиком этой доброй истории. Однако добраться до нее в суете рутинных дел знакомый камрад смог лишь в самый канун Нового года. Открыла двери молодая женщина и на вопрос можно ли поговорить с Татьяной Анатольевной, удивилась, сказав, что мама умерла почти десять лет назад. Тогда знакомый камрад спросил, а не помнит ли она своего деда. Девушка удивилась еще больше, но ответила, что да, помнит и хорошо, что дед во время Великой отечественной был танкистом и имел тяжелое ранение. Тогда товарищ достал из-за пазухи медаль, оказавшуюся по-настоящему драгоценной, бумаги к ней и вручил удивленной собеседнице со словами: «Тогда это вам на память от вашего деда».
Глаза девушки округлились еще больше, когда на вопрос, что она за должна за столь драгоценный и неожиданный подарок товарищ ответил, что ничего, такой новогодний сюрприз. И молча удалился, оставив собеседницу недоумевать по поводу столь неожиданного и ценного презента.
Вот такую замечательную добрую предновогоднюю историю с абсолютно фантастическим финалом поведал мне мой читатель, пожелавший остаться анонимом. История, которая показывает, что еще не перевелись на нашей земле добрые люди, готовые абсолютно безвозмездно потрудится, чтобы восстановить утраченную истину и вернуть потерянное сокровище истинному владельцу.
На этом у меня все. Раскланиваюсь и убегаю на поиски новых историй и приключений. Если у вас в загашнике имеется интересный сюжет, связанный с приборным поиском, кладами и удивительными находками, присылайте мне в личных сообщениях сообщества ВК «Отмороженные истории». С радостью все прочту и возможно, опубликую👌
После подписания в июне 1919 года Версальского договора, Германия лишилась возможности иметь регулярную армию, в том числе развивать авиацию и подготавливать профессиональные кадры. В поисках выхода из положения, немецкое руководство обратилось к властям Советской России, предложив создать на территории страны военные центры для обучения германских офицеров. Решение вопроса растянулось на пять лет, и наконец, весной в 1925 году, в провинциальном Липецке открылся секретный учебно-испытательный центр для подготовки иностранных лётчиков.
По истории подробно
Были расформированы воинские части, закрыты военные училища и академии. Так было по всей территории Германии, и немцы, ни на минуту не оставляющие мысль о реванше, искали выход из сложившейся ситуации за её пределами.
Первый шаг к появлению здесь секретной немецкой авиашколы был сделан еще в 1920 году, когда немецкое руководство обратилось к правительству России с предложением организовать на ее территории немецкие военные курсы.
Предложение в целом одобрили, но, чтобы не раздражать Запад, подготовку немецких военных спецов решили организовать не в Москве, а где-нибудь в провинции. Свою выгоду большевики усматривали в том, чтобы перенять немецкий военный опыт, познакомиться с современной военной техникой, в первую очередь с авиационной. Кроме того, советское руководство надеялось на привлечение немецких промышленников к восстановлению утраченного в ходе мировой и гражданской войн военного потенциала России.
11 августа 1922 года между рейхсвером и Красной Армией было заключено секретное соглашение о сотрудничестве. Германии разрешили организацию в России объектов для испытания военной техники и обучения военных кадров. Германское руководство в свою очередь должно было содействовать экспорту немецкого технического опыта для развития оборонной промышленности России. Кроме того, советская сторона получала право на участие в испытаниях немецкой военной техники, в том числе новейших образцов самолетов, танков и химического оружия. Немецкие танкисты облюбовали Казань. Прошёл через неё даже известный немецкий «бронетанковый чёрт» Хайнц Гудериан. Неподалёку от Саратова в Вольске успешно развивалось совместное производство химического оружия и проводилась подготовка военных химиков. По этой части Германия была «впереди планеты всей». В Липецке был совместно создан мощный авиационный центр. Для взаимодействия с руководством Красной Армии в конце 1923 года была организована Особая группа «Москва», или, как её еще называли, «Московский центр». Руководил им Герман фон дер Лит-Томсен, в прошлом начальник штаба ВВС Германии. Его заместителем был Риттер фон Нидермайер, военный разведчик. Непосредственно вопросы авиации курировал адъютант Лит-Томсена капитан Ратт.
В самой Германии тоже тайно вели подготовку военных летчиков. Обучение происходило в спортивных авиационных клубах и центре подготовки пилотов гражданской авиации. В целях конспирации проходило оно лишь на легких учебных самолетах или на пассажирских «юнкерсах», что не могло обеспечить полноценную подготовку будущих асов. Руководила созданием Липецкого центра так называемая Авиационная инспекция. Первые практические шаги были сделаны в 1923 году, когда немецкое военное министерство через посредника купило у голландской фирмы «Фоккер» 50 истребителей для будущей авиашколы. До 1925 года там же были приобретены ещё несколько самолетов. Официально заказ выполнялся якобы для Аргентины.
В 1924 году в СССР прибыла первая группа немецких авиационных специалистов: Фибиг (в годы Второй мировой войны — генерал люфтваффе), Лите, Иоганненсон и другие (всего для начала человек 10). Некоторое время они работали по контракту консультантами в Управлении советских ВВС и преподавали в Военно-воздушной академии в Москве, затем некоторые из них стали штатными сотрудниками Липецкого центра.
Начальником авиашколы стал майор Вальтер Штар, во время Первой мировой командовавший истребительным полком на Западном фронте. Несмотря на данную ГПУ негативную характеристику на него, Штар руководил школой 5 лет.
Создание школы началось со строительства складов, ангаров, жилых домов для немецкого персонала. Всё строила немецкая фирма, получившая от рейхсвера немалые деньги — в пересчёте на советскую валюту было затрачено более 2 миллионов рублей. В июне 1925 года в Ленинград морем прибыли 50 упакованных в ящики истребителей для Липецкой авиашколы. Тогда же появились первые летчики-инструкторы (в большинстве своём — опытные боевые пилоты, однополчане майора Штара). За ними последовали и курсанты.
Подготовка летчиков
У немцев подготовка летчика-истребителя занимала три года. Было три школы «А-Шуле», «Б-Шуле» и «Ц-Шуле». В первый год летчика учили летать, держаться в воздухе, доводить подготовку до уровня мышечной памяти. Второй год они учились стрелять. И если у нас стрельба была очень редким развлечением для летчиков, то с того момента, как все занятия на земле были пройдены (на тренажерах), начиналась практически ежедневная стрельба: пилоты «мессершмиттов» стреляли по привязанным на веревочках в нескольких метрах от земли воздушным шарам.В этот же год отрабатывалась ориентировка на местности, ночные полеты. А третий год подготовки — это уже была как бы состыковка всех приобретенных навыков и тактическая подготовка к ведению воздушных боев, которая уже после начала войны велась наиболее результативными летчиками, которые приезжали в школы. Получается, что немецкий пилот минимум за годы учебы имел налет 200 часов. В предвоенные годы зачастую он достигал 600 часов.
По мере расширения школы усложнялась и программа обучения. Летчики упражнялись в стрельбе по буксируемым мишеням, проводились учебные бои истребителей, отрабатывалась техника бомбометания. Для фиксации результатов учебных атак немцы впервые применили фотопулеметы. В 1931 году на полигоне под Воронежем немецкие пилоты вместе с советскими артиллеристами тренировались в корректировке артиллерийского огня с воздуха. Еще одним направлением совместной работы было изучение возможностей применения самолетов для распыления отравляющих веществ.
Немецкие летчики, приехавшие в Липецк, жили в специально построенной для них благоустроенной казарме, где каждый имел свою комнату. Семейные офицеры вначале снимали квартиры в городе, пока для них не построили недалеко от аэродрома отдельный дом с коммунальными квартирами. Чтобы скрасить часы досуга, открыли казино, но на первых порах не обошлось без курьёза: при досмотре у прибывающих в авиашколу немцев было конфисковано (как запрещённое к ввозу в СССР) 50 колод карт и 20 комплектов игральных костей. Инцидент быстро уладили.
В 1928 году при авиашколе был создан испытательный центр для самолетов, ранее нелегально строящихся в Германии. С 1930 года авиашкола была реорганизована в испытательную станцию, через которую прошли 18 типов самолетов, среди них 5—6 типов машин новейшей конструкции. Кроме самолетов, здесь (иногда с участием советских специалистов) проводилось изучение немецких бомбардировочных прицелов, аппаратуры для аэросъемки, стрелкового оружия, различных авиабомб (в том числе так называемой негасимой химической зажигательной бомбы). В свою очередь, немцам были показаны некоторые образцы советской техники: например, новый авиационный пулемет Дегтярева. Немецкие представители побывали в ЦАГИ и на авиамоторостроительном заводе.
Танкисты
Решение о создании танковой школы в Казани («Кама») было принято в 1926 г. Снова все расходы легли на Германию, а обучение курсантов началось в 1928 г. Преподаватели и руководство все были немцы. Танки, которые ради конспирации называли тракторами, тоже предоставила германская сторона. Всего произвели 3 выпуска, подготовив 30 немцев и 65 офицеров танковых войск РККА.
Для примера — одна цифра: норматив, количество выстрелов экипажа танка «Тигр», Т-6, — это 12 выстрелов в минуту. Если экипаж эту норму не выполнял, к боевым действиям он просто не допускался.В СССР на подготовку механика-водителя отводилось 5 часов вождения, так как экономили горючее. Новую технику осваивать не успевали. Здесь, конечно, надо учитывать и еще одну вещь: все-таки страна была малограмотная. Если сравнивать с вермахтом, то там основу армейских рядовых составляли немецкие рабочие достаточно высокой квалификации, которые прошли некую подготовку еще до армии. У нас же преобладали жители деревень, которых фактически пересадили с лошади на танк. Еще не расстрелянный Уборевич в 1937-м докладывал, что из каждых ста призывников 35 неграмотных приходит.
Существует миф, что Гудериан учился в танковой школе в Казани. Только чему там мог научиться начальник штаба инспекторов Рейхсвера? Гудериан был в Казани лишь один раз – летом 1932 г. и в качестве инспектора. Также существуют мифы, что в СССР проходили подготовку будущие генералы вермахта Браухич, Кейтель и другие. На самом деле они приезжали в качестве наблюдателей на учения Белорусского военного округа.
Химическое оружие
Еще был создан объект «Томка» в поселке Шиханы Саратовской области, где изучали способы применения химического оружия и средств защиты от него. В те годы это было актуально. И тут благодаря немцам РККА продвинулась далеко вперед: с нуля были созданы Химические войска, изобретены новые виды химоружия. Знаменитый немецкий авиаконструктор Хейнкель в конце 20-х годов создал для РККА истребитель И-7, а также самолет-разведчик КР-1.
Несомненно, знания в военном деле, полученные благодаря сотрудничеству с Берлином, были бесценны. Не мы их учили, а они нас. То есть это Германия ковала «советский меч». Мудрый Сталин знал, что делал. Самих же иноземцев обучили всего 250 человек – это капля в море. И не лютых фашистов, а военнослужащих Веймарской республики. Это две большие разницы.
Конспирация
Само собой, самым строгим образом соблюдалась конспирация. Самолеты и другое оборудование перевозились как коммерческие грузы через специально созданное фиктивное акционерное общество «Метахим», а летчики прибывали в СССР, как правило, под маркой туристов, естественно, без формы и под вымышленными именами. В Липецке они ходили в гражданской одежде или носили советскую форму без знаков различия. Немецкое авиационное подразделение в советских документах фигурировало как «4-й авиационный отряд ВВС РККА», а немецкий персонал в переписке назывался «друзья». В немецких документах Липецкий центр упоминался обезличено как «станция». Учебная истребительная эскадрилья была укомплектована самолетами «фоккер», считавшимися в те годы одними из лучших. Помимо этого, имелось ещё несколько легких самолетов фирмы «Альбатрос». Часть самолётов использовалась для обучения, остальные машины хранились в ангарах в разобранном виде. Эти самолёты играли роль резерва германских ВВС на случай военных действий.
После окончания школы всем присваивалось соответствующее воинское звание, без указания принадлежности к авиации. В ходе обучения не раз имели место происшествия и аварии, некоторые из которых были на совести советских курсантов. Поскольку большинство аварий происходило при посадке, на небольшой скорости, то обходилось без жертв. Но иногда потери все-таки были. В 1930 году на высоте 3000 метров столкнулись два немецких самолета, один из лётчиков погиб. Через три года подобный инцидент повторился. Гибли не только курсанты. При испытании самолета-разведчика «альбатрос» разбился опытный немецкий летчик Эмиль Туй. Тела погибших отправляли в Германию. Для соблюдения конспирации гроб с телом упаковывался в ящик с надписью «Детали машин».
Наша разведка
Для детального ознакомления с немецкой новой техникой специально из Москвы в Липецк направлялись группы советских специалистов. Так, в 1931 году станцию посетила авиагруппа из восьми человек во главе с командиром А. Томсоном. По воспоминаниям последнего, немцы не всегда охотно делились своими секретами, находя причины избегать разговора о деталях интересующего устройства. Иногда они ссылались на патент завода, иногда говорили, что данная техника уже приобретена Россией, и любезно предлагали ознакомиться с чертежами и схемами, после получения на неё документов официальным путём.
По непонятным причинам советская сторона не пресекала аэрофотосъёмку, которую осуществляли немецкие курсанты. Это дало свои плоды: были детально сняты окрестности нынешних Липецкой и Воронежской областей. А также часть города Воронежа, располагающаяся на правом берегу одноимённой реки. Наличие детального плана города позволило люфтваффе полностью разбомбить эту территорию во время Второй мировой. Правый берег Воронежа пришлось отстраивать заново.
Заключение
В 1933 году, после прихода к власти Гитлера, в связи с временным охлаждением советско-германских отношений немцы покинули Липецк, оставив Союзу неплохое наследство, на базе которого сложился функционирующий и поныне российский лётно-испытательный центр.
Среди выпускников школы сильнее всех выделяются двое — это личный адъютант Гитлера Николаус фон Белов и генерал-фельдмаршал Хуго Шепрле. Последний вошёл в историю благодаря приказу бомбить испанский город Гернику. Сам фюрер употреблял в качестве характеристики военного слово "звероподобный".
Память о немецких курсантах сохранилась в народе самым причудливым образом. Так, многие жители Липецка уверены, что город не бомбили во время Великой Отечественной войны, потому что то ли любовница Геринга жила здесь, то ли немцы-лётчики наделали детей и не хотели подвергать их опасности. Это неправда. Геринг в Липецке не был. Насчёт того, "нагулял" ли кто-то из иностранных курсантов ребёнка, сказать точно нельзя, но город подвергался бомбардировкам: 1 сентября 1941-го, а потом ещё шесть раз с апреля 1942-го по март 1943-го. А город-спутник Грязи бомбили ещё сильнее и чаще из-за того крупного железнодорожного узла, располагающегося там.
Второй слух — наличие в городе школы в форме свастики. Это расхожая городская легенда, характерная не только для Липецка. При этом липчане с уверенностью называют район города, где находится здание. Игнорируя факт, что во время обучения немецких курсантов это была удалённая от города территория, где в 1930 году был только заложен завод. Первая доменная печь которого заработала в 1934-м. Соответственно, строить школу ни в виде свастики, ни в виде любого другого символа в то время смысла не было.
Ставьте лайки, подписывайтесь на канал, делитесь ссылками в социальных сетях. Спасибо за внимание!
Помню, уже спустя годы после войны бродил я по весеннему редкому лесу и вдруг увидел серый цементный конус с красной звездой и со столбцом фамилий на металлической табличке. Агапов, Дадимян, Мешков… Я читал фамилии незнакомых мне людей и когда дошел до начинающихся на букву «П», подумал, что мое место в этом списке было бы здесь. Деловито так подумал, просто. Такой реальной представлялась мне смерть в окопах той страшной войны, так часто дышала она мне прямо в лицо. В армию меня призвали в 1940 году. Служба моя началась в Саратове, затем перевели в Оренбург. Там и застало меня известие о начале войны. Короткая подготовка — и на фронт. А возраст — всего девятнадцать. В июле нас сформировали и направили на 2-й Юго-Западный фронт — харьковское направление. Прибыли оборонять небольшой городок. По виду тех, кто уже воевал, было ясно: тут «жарко». Окопались. Силища на нас шла — не сосчитать. Почти вся дивизия полегла, от нашего взвода человек шесть или восемь в живых осталось. Основную тяжесть войны несла пехота. Мина, которая танку рвет гусеницу, пехотинцу отрывает ноги. Марш-бросок на лафете — одно, а на своих двоих, да еще по колено, а то и по уши в грязи, — другое. Пули бессильны перед броней, но вся броня пехотинца — гимнастерка. Сами понятия фронта и тыла относительны. Если пули противника доставали нас на излете и вязли в шинели, не задевая тела, — мы, пехота, уже считали себя в тылу. Я помню свой первый бой, в котором из нас, сорока двух человек, осталось в живых четырнадцать. Я ясно вижу, как падал, убитый наповал, мой друг Алик Рафаевич. Он учился во ВГИКе, хотел стать кинооператором, но не стал… Мы бежали недалеко друг от друга и перекликались — проверяли, живы ли. И вдруг:
— То-о-оли-ик! Обернулся. Алик падает… Рядом кто-то кричал: — Чего уставился? Беги со всеми, а то и самому достанется, если на месте-то… Я бежал не помня себя, а в голове стучало: нет Алика, нет Алика… Помню эту первую потерю как сейчас… Из оставшихся в живых сформировали новый полк — и в те же места. Грохот такой стоял, что порой сам себя не слышал. А однажды утром была абсолютная тишина, и в ней — неожиданно: — Ку-ка-ре-ку-у!.. Петух какой-то по старой привычке начинал день. Было удивительно: как только он выжил в этом огне? Значит, жизнь продолжается… А тишину разорвал рев танков. И снова бой. И снова нас с кем-то соединили, и снова — огненная коловерть… Командиром нашего взвода назначили совсем молоденького, только что из военшколы, лейтенанта. Еще вчера он отдавал команды высоким, от юношеского смущения срывающимся голосом, а сегодня… я увидел его лежащим с запрокинутой головой и остановившимся взглядом. Я видел, как люди возвращались из боя совершенно неузнаваемыми. Видел, как люди седели за одну ночь. Раньше я думал, что это просто литературный прием, оказалось — нет. Это «прием» войны. Но там же я видел и познал другое. Огромную силу духа, предельную самоотверженность, великую солдатскую дружбу. Человек испытывался по самому большому счету, шел жесточайший отбор, и для фронтовика немыслимо было не поделиться с товарищем последним куском, последним куревом. Может быть, это мелочи, но как передать то святое чувство братства — не знаю, ведь я актер, а не писатель, мне легче показать, чем сказать. Говорят, человек ко всему привыкает. Я не уверен в этом. Привыкнуть к ежедневным потерям я так и не смог. И время не смягчает все это в памяти… …Мы все очень надеялись на тот бой. Верили, что сможем выполнить приказ командования: продвинуться в харьковском направлении на пять километров и закрепиться на занятых рубежах. Мороз стоял лютый. Перед атакой зашли в блиндаж погреться. Вдруг — взрыв! И дальше — ничего не помню… Очнулся в госпитале. Три ранения, контузия. Уже в госпитале узнал, что все, кто был рядом, убиты. Мы были засыпаны землей. Подоспевшие солдаты отрыли нас. В госпитале меня оперировали, вытащили осколок, а потом отправили санпоездом в другой госпиталь, находящийся в дагестанском городе Буйнакске. Ехали долго, дней десять, и в пути мне было очень плохо, тяжело. Ухаживал за мной, помогая санитарам, молодой солдат (из легкораненых, как он говорил), совсем почти мальчишка. Прибыли к месту назначения, и в общей суматохе я потерял его из виду и очень грустил, потому что привык к этому доброму и улыбчивому пареньку. Когда стал ходить, неожиданно встретил его в коридоре госпиталя. Увидел и… мурашки по телу побежали: «легкораненый» был без ноги. Когда меня спрашивают, что мне больше всего запомнилось на войне, я неизменно отвечаю: «Люди». Есть страшная статистика: из каждой сотни ребят моего поколения, ушедших на фронт, домой возвратились лишь трое… Я так ясно помню тех, кто не вернулся, и для меня слова «за того парня» звучат уж никак не отвлеченно… Однажды в телепередаче я рассказал об Алике Рафаевиче, и ко мне пошли письма: однофамильцы Алика спрашивали о своих пропавших родственниках. А однажды пришла женщина, и я сказал: «Вы мама Алика». Ошибиться было невозможно, одно лицо… Мы переписываемся до сих пор. В другой раз, выступая в Орехово-Зуеве, я рассказал о своем друге Александрове — был у нас такой веселый, бесшабашный солдат, этакий стиляга — он фасонисто подворачивал голенище валенка, и вот по этому подвернутому валенку, торчащему из сугроба, я его однажды и узнал… Откопали — и правда он. А после выступления за кулисы пришел парнишка: «Это, наверное, был мой папа…» Смотрю — лицо, походка, все похоже… После ранения на фронт я вернуться уже не смог. Меня комиссовали подчистую, никакие мои просьбы и протесты не помогли, комиссия признала меня негодным к воинской службе. И я решил поступать в театральный институт. В этом был своего рода вызов врагу: инвалид, пригодный разве что для работы вахтером (я действительно побывал на такой работе), будет артистом. И здесь война вновь страшно напомнила о себе — требовались парни, а их не было… Так что те слезы в фильме «Белорусский вокзал», в квартирке бывшей медсестры, вовсе не кинематографические .Во время съемок фильма Анатолий Папанов, Евгений Леонов, Алексей Глазырин, Нина Ургант и Всеволод Сафонов испытали сильные эмоции на съемочной площадке.
В один из пикантных моментов Нина заметила, как ее коллеги-мужчины - Евгений Леонов, Анатолий Папанов, Алексей Глазырин и Всеволод Сафонов - обнялись и расплакались, как дети. Режиссер Андрей Смирнов мягко попросил Нину не плакать, указав, что мужчинам важнее проявить свои эмоции. Эта проникновенная сцена, когда Нина сдерживает слезы, а ее коллеги-мужчины открыто плачут, была запечатлена и вошла в окончательный вариант фильма.
Зимой 1943 года в руки к Красной армии попал первый тяжелый танк «Тигр». Вскоре ценный трофей был доставлен в Кубинку, где его подвергли всестороннему изучению. Советские специалисты достаточно трезво оценили машину, распознав в ней весьма грозного и опасного противника.
«Тигр» был досконально изучен, в частности его оборудование. При этом возникает вопрос: если эти танки действительно были так хороши, то почему в Советском Союзе не стали их копировать?
1. Добро пожаловать в Советский Союз
Первые Тигры выступили под Ленинградом.
Первый захват немецкого тяжёлого танка «Тигр» произошёл спустя почти полгода с момента появления этих машин на советско-германском фронте. Мемуарные и архивные данные об обстоятельствах захвата грозной машины имеют ряд серьёзных расхождений. Советская сторона склонна утверждать, что танк был остановлен в ходе боя. В свою очередь немецкая сторона напирает на то, что «Тигр» просто застрял в болоте, из-за чего и был брошен экипажем. Так или иначе, немцы на протяжении нескольких часов обстреливали брошенный танк и даже предприняли несколько попыток отбить ценную утрату. Однако, в итоге любопытный трофей всё-таки остался за Красной армией. Захват и эвакуация танка произошли 18 января 1943 года.
Машина действительно была грозной.
К этому моменту Красная армия уже была неплохо знакома с грозными хищниками на поле боя. Однако, что называется «пощупать в близи» немецкий танк не получалось. В начале 1943 такая возможность наконец подвернулась в первую очередь для советских конструкторов. Вскоре машину эвакуировали в Кубинку, где с «Тигра» было снято всё уцелевшее оборудование, после чего броню и корпус кота принялись пробовать на зубок всеми доступными для сухопутных сил калибрами. Даже поверженный танк производил на специалистов и военных изрядное впечатление. Последующие изыскания позвали советским специалистам составить развёрнуую характеристику тяжелого танка.
2. О преимуществах и недостатках «Тигра»
У Тигра были как достоинства, так и недостатки.
Тяжелый танк «Тигр» безусловно был невероятно опасным противником на поле боя и в целом успешной конструкций. Однако, как и любая другая, даже вполне годная машина, «Тигр» имел целый набор не только достоинств, но и недостатков. По результатам исследований в Кубинке, советские специалисты отметили высокую прочность 100-мм хромово-молибденовой брони, похвалили 700-сильный двигатель HL 210 производства фирмы «Майбах», в частности его систему струйной смазки. Большой интерес советских специалистов вызвала оптика немецкой машины и система электронного спуска наводчика. Похвалы в также была удостоена хороша обзорность, механизм поворота башни, небезынтересная подвеска Книпкампа и, конечно же, солидная 88-мм пушка KwK 36, которая на момент 1943 года не имела аналогов среди пушек тяжелых танков.
Представляете, что такое запустить новую машину в серию?
При этом советскими конструкторами были справедливо отмечены и недостатки вражеской конструкции. Плохая уравновешенность башни (что затрудняло её вращение), строго вертикальная лобовая броня, вынужденная поглощать 100% кинетической энергии попадающего снаряда. Излишне усложнённая коробка передач, прожорливость двигателя, обилие избыточно сложных в изготовлении и обслуживании компонентов – всё это лишь наиболее яркие и значительные недостатки немецкого танка.
3. Нельзя просто так взять и скопировать
Освоить даже собственную технологию на новом заводе не просто.
Отвечая на вопрос почему Советский Союз не скопировал немецкий «Тигр», хочется повести себя как стереотипный одессит, задав извечный встречный (и не слишком приличный) вопрос: «Зачем, а главное на…?». Безусловно, такой штукой, как обратный инжиниринг, пользуются все. Причём с разной степенью подробности промышленность другой страны может копировать без лицензии как отдельные удачные решения, механизмы или узлы, так и целые машины. Однако, в большинстве случае подобная практика не применима в условиях военного времени. Особенно в условиях тотальной войны, когда степень мобилизации общества и экономики достигает своих пределов. Тотальная война оставляет очень мало место для разного рода инноваций и экспериментов, а те, что всё-таки добираются до конвейера, чаще всего стоят на плечах уже существовавших в серии конструктивных предшественников.
Тигр оказался просто не нужен.
Можно ли что-то просто так взять и скопировать? Да, можно. На уровне прототипа. Другой вопрос: сможете ли вы оперативно и рентабельно внедрить эту разработку в производство. Ведь для чего-то нового может потребоваться как специфическое оборудование, так и кадры с соответствующим опытом. А опыт быстро не приходит. То, что на одном заводе умеют хорошо делать даже, отечественные Т-34 не значит, что их так же хорошо будут делать на другом. А в обсуждаемом примере речь идёт не просто о расширении производства уже выпускаемой машины, а о внедрении принципиально новой (да ещё и чужеродной) для местной культуры производства технологии. Тем более, что речь идёт о танке – сложной машине с десятками и сотнями узлов к производству которых придётся привлекать не один, а как минимум несколько заводов.
Сегодня один из трофеев стоит в Кубинке.
В этом контексте намного рентабельнее развивать линейки уже существующей техники и систем собственного производства. Что, впрочем, никак не мешало заимствовать отдельные удачные решения, если таковые всё-таки находились и могли быть адаптированы. Прямое копирование в промышленности чаще всего невозможно. Не говоря уже о том, что топорное копирование неизбежно натыкается на разного рода дополнительные препоны в сфере эксплуатации. Например, калибр боеприпасов, качество горючего и смазочных материалов, уровень оснащения материально-технической базы. Ведь тот же танк существует в войсках не вакууме. Здесь важно учесть десятки, если не сотни косвенных вопросов начиная от параметров мотов и железнодорожных платформ до наличия каких-нибудь эвакуационных тягачей. Так что «Тигр» Красной армии был просто не нужен.
Воспоминания художника Ярош Валерий Иванович о своём детстве во время эвакуации часть 1
Работаю над картиной с ориентировочным названием «Эвакуированные», а в памяти моей всплывают сцены из жизни в те далёкие военные и послевоенные годы. На первом плане картины — моя добрая бабушка, Пелагея (Полина) Ивановна, и суровый дед Демьян Андреевич, пережившие революцию, гражданскую и две мировые войны. Иногда дед вспоминал морскую службу. Как мимо матросов, стоявших неподалёку на корабле, близко к ним пролетала шаровая молния. К счастью, никого она не задела. Как спасал тонущую подводную лодку. Стажёры оставались флажки в люке, что привело лодку к затоплению. Показывал медаль, полученную за спасение. На его руках умер юнга с крейсера «Варяг».
— Найти бы родственников моряка. Я бы всё им рассказал, — говорил дед.
Мое детство в эвакуации. 89х90. 2020 Ярош В.И.
Я с восхищением слушал, когда он вспоминал о зимнем купании в проруби в Петербурге. Для меня статью привить себя, а смогу ли я сознательно войти в ледяную воду. Ведь я иногда и без воды замерзаю.
Такая возможность представилась в Кингисеппе. Работа с чрезмерной школьной нагрузкой в четырёх общеобразовательных школах одновременно, нужен был стресс, нужно было переключиться на ночной отдых. А тут подвернулся случай. Стояла хорошая погода и мы со Славой Тутовым, соседом по коммунальной квартире, поехали гулять по берегу Луги. За профилакторием, на противоположном берегу, мужчина полностью раздевается, его сверкающее белизной тело погружается в холодную воду. Оказалось, он проверял рыбацкие сети.
«Давай окунёмся, только ты первый» , — предложил Слава. Я согласился. Вода «обжигала» тело. Плавали недолго. Приятное ощущение холодной воды сохранялось до самого дома. Понравилось. И мы вечерами стали ходить на речку. Сначала плавали в просто холодной воде, постепенно река замерзала, затягивалась льдом. На изгибе реки, среди мелких льдинок, продолжали испытывать себя, помогая друг другу выбираться из воды. Постепенно наши, из-резанные льдинками, тела привыкали к хо-лоду. Мерзли только стопы ног и кисти рук.
До первой мировой восемь лет дед служил во флоте в Кронштадте и Санкт-Петербурге на Дворцовой площади за себя и за брата. На мой вопрос видел ли он царя дед отвечал, что по площади проезжали кареты, а кто там царь или не царь, не знает. Временами посещал Морской Никольский собор в Кронштадте, в котором в то время служил Иоанн Кронштадтский. На корабле ходил вокруг Европы. Побывал в разных странах. Так во Франции увидел обувь на деревянной подошве и сам стал прибивать верх обуви к доске, вырезанной по форме ступни.
Целое лето в ней ходил. Дед рассказывал причину демобилизации: правительство страны дало возможность отдохнуть опытным ратникам, чтобы в нужный момент призвать их на войну с Турцией за проливы Босфор и Дарданеллы.
Осуществлению планов помешали события внутри страны. После демобилизации жили в г. Любава (Лиепая). Раз в месяц оттуда пароход увозил эмигрантов в США (Новый Свет). На вопрос, почему не уехали, дед ответил, что хорошо там, где нас нет. С Любавы вернулись на чернигов-щину в родной хутор Бильмачёвка возле Бахмача. Там они встретили гражданскую войну. Моя мама, Нина, со слезами вспо-минала это время. Ее, маленькую девочку, допрашивали: «Где отец прячет зерно?»
А самого отца уводили на кладбище расстреливать. Ничего не добившись - отпускали. Часто приходили по ночам к дому, требовали открыть дверь, иногда мяукали по-кошачьи. Дед с топором стоял у окна в ожидании.
В конце тридцатых годов мама уехала в г. Днепропетровск. Работала в столовой, благодаря чему она всю свою жизнь прекрасно готовила, с большой выдумкой и разнообразием. Как художник подбирает цвета красок, перед тем, как положить их на холст, так мама относилась к приготовлению пищи. Бывало я учу уроки, мама подходит с ложкой борща: «Попробуй, чего не хватает?» Многое, что она делала, я никогда не встречал. Хотя бы взять «накотки». На доску насыпается мука, на неё пшено и ладонью круговыми движениями накатывается мука на пшено. Получаются маленькие шарики из муки, а внутри шарика зёрна пшена. Затем варится в молоке.
В Днепропетровске мама ходила в театр. Она знала и дома пела женские и мужские партии из оперы «Наталка Полтавка». Мне повезло увидеть эту оперу в Краснодаре на гастролях Киевского театра. Почему-то в моей памяти отложилась песня про казака Голоту, особенно слова "к... пили наливку, пили горилку, тай мед будем пить, а кто с нас браться будет смеяться, того будем бить". Училась мама играть на бандуре. У нас, как память о пропавшем без вести дяде Константине, хранили балалайку. Мама показывала мне элементы игры на ней.
В 1940 году родился сын. В начале войны с ребёнком на руках, спасаясь от бомбёжек, вернулась к родителям и вместе с большим потоком беженцев в товарных вагонах отправились на восток в Россию.
Быстро наступали немецкие войска. Нужно было спасать армию. На станции Поныри в Курской области всех гражданских с поезда высадили. Вагоны заполнили военными, и поезд отправился дальше. Люди разбрелись по окрестным селам. Мы попали в село Брусовое, через которое проходила Курско-Орловская дуга с рядом значительных, вошедших в историю, битв. Впоследствии я ощутил эхо войны, побывав на местах сражений, запечатлённых в многочисленных памятниках.
На пьедесталы поднялись танки, пушки; на воинских захоронениях - скульптуры солдат с автоматами. Но это уже после войны.
А воспоминание о войне, из-за моего маленького возраста, обрывочное, несвязанное. В памяти отпечатались отдельные эпизоды того тяжелого времени. Хорошо помню бомбоубежище, вырытое на два дома в стороне между избами, и хозяев, приютивших нас. Земляные чёрные ступеньки вели внутрь совершенно тёмного убежища. Вход был открытый, и через него я видел светящиеся ракеты в ночном небе. Мне почему-то казались огненными столбами. Услышав приближающийся гул самолётов, маме я говорил, что летит «нема». Все бежали в бомбоубежище. В соседнем доме жили, как мне тогда казалось, старенькие люди «дядя Коля» и «тётя Катя». У них вся стена была в маленьких иконах. До сих пор помню приятные и непривычные для меня цвета на иконах, которых в природе я не видел. При нарастающем гуле самолёта все спешно бежали в укрытие. Дядя Коля первым прибегал в бомбоубежище и громко жене кричал: «Катюш, Катюш! Сюда! Скорей сюда!»
Трудно представить, что чувствовали во время бомбежки собравшиеся из двух домов взрослые люди в неосвещённом, сыром убежище, больше похожим на крытую яму. Из детей я был один. Страха не чувствовал. Рядом была мама.
Так мы оказались на оккупированной немцами территории. Немцев не помню. Мама говорила, что они давали маленькому мне водку и называли коммунистом..
Помню в деревне большой переполох: В наше бомбоубежище провалилась корова. Как мамонт в далёкие времена, перепуганная стояла в глубокой яме. На улице темнело. Забегали люди по посёлку в поисках крепких верёвок или ремней.
Нашли. В полной темноте в двух местах подвели под корову верёвки и её подняли. К счастью, в тот момент людей в убежище не было.
После освобождения Брусового от немцев меня крестили. Крестной была приютившая нас хозяйка, Катя. Церкви в деревне не было. Мы шли пешком в другую деревню со знакомой девочкой, которую тоже крестили.
Был голод. У нас ни продуктов, ни денег. Дядя Гриша, тогда ещё мальчишка, ходил по деревне, побирался. Мне приносил посиневшие оладьи и блинчики. Они не были горькими, как то, что пекла мама.
Видимо добавляла горчицу. «Лучше дайте мне меньше, только не горькое», - просил я
Мама устроилась на работу в открывшуюся единственную в селе сапожную мастерскую в конце деревни у огромного заброшенного сада. Для меня оставаться дома одному был конец света. После ухода мамы на работу я выходил из избы и незаметно на определённом расстоянии шёл за ней и, к её удивлению, показывал-ся в мастерской. Отводить меня назад далеко, и я оставался на маминой рабо-те. Мастерская представляла большую; освещённую солнцем комнату. Несколько человек сидели за столами, на которых лежали заготовки к обуви и готовые изделия, потемневшие деревянные колодки разных размеров, сложенных из двух частей, и много мелких других предметов:
Мне понравился маленький, с ладонь, деревянный сапожок для заглаживания швов на изделиях. От частого применения он смотрелся блестящим и гладким.
С интересом наблюдал за работой мамы, когда из берёзовых заточенных пластинок она делала гвозди и прибивала ими подошвы к сапогам, или как подшивала валенки двумя иголками или шилом и иголкой одновременно снаружи и изнутри.
Сколько ни пытался повторить, у меня не получалось.
В ожидании мамы играл в саду среди прыгающих зелёненьких кузнечиков и разноцветных бабочек. Здесь были вкусные мелкие разных сортов дикие груши, кислые душистые яблоки - антоновка.
Светило яркое ослепляющее солнце, и в воздухе от цветов и трав стоял приятный, завораживающий запах.
Однажды мне, гуляющему возле дома; почтальон дал письмо, не треугольник, как раньше, а обычный четырёхугольный конверт с наклеенными по краям небольшими красными полосками - отнеси домой. Это было письмо от дяди Сергея, воевавшего на Сахалине. В начале письма нарисована ёлочка. Мама написала ответное письмо.
Положила сверху мою детскую ручонку, и мы вместе карандашом обвели и послали дяде. Это был первый мой рисунок.
Под конец войны мы решали: остаться в Брусовом или возвращаться на родину Мама со мной съездила на Украину, навестила родственников. Всё, чем мы владели до войны, было занято. В доме жили другие люди. С мамой мы поселились у её знакомой или родственницы. В большой избе у входа стоял чёрный, в половину тёмной комнаты, с приятным запахом агрегат для изготовления подсолнечного масла. В центре второй комнаты лежала туша огромной свиньи. Не помню, чем нас кор-мили, но с тех пор много лет не мог есть сало, даже переносить его запах.
Уже в десятом классе меня попросили после уроков оформить класс. В школе буфета не было. На обед домой идти далеко, и учительница литературы привела меня к себе домой, налила полную тарелку супа, поставила на стол. В тарелке было одно сало. Маленькие поджаренные кусочки плавали, покрывая всю поверхность тарелки. Сказать, что я сала не могу есть, постеснялся. А есть хочется. Долго ковырялся в супе, налегая на хлеб.
Вспоминается ещё эпизод. Хата, в которой мы жили, находилась на окраине села. Дальше до горизонта золотистое поле пшеницы. У полуразвалившейся изгороди я играл с новым другом Витей, таким же, как я, мальчиком. И вдруг со стороны поля мы увидели инвалида на костылях с одной ногой. Для нас, маленьких, горизонт был совсем низкий. Поэтому инвалид возвышался над полем, и его тёмная фигура на фоне неба казалась огромной. Он шел в нашу сторону, заметно к нам приближаясь. Нам было страшно. Тем более, что Витя сказал, что инвалиды люди злые. Мы спрятались и через узкую щель в плетне наблюдали за ним. Это был первый увиденный мной результат войны.
С Украины возвращались в поезде, в котором ехали солдаты домой. Я капризничал. Чтобы меня успокоить, солдаты дали мне немецкие бумажные деньги.
Вернувшись, на семейном совете решили остаться в Брусовом. Нам выделили на станции Возы, находящейся в четырёх километрах от деревни, пятнадцать соток земли, участок весь в глубоких, больше роста человека, длинных ямах. На меже в углу огорода у большака были ровно уложены авиационные бомбы. Сначала сапёры сказали, что бомбы шевелить нельзя, тем более перевозить. Их необходимо взрывать на месте. Это метров двадцать от избы. Всё-таки их увезли в поле и там взорвали. Вокруг хаотично валялись снаряды, мины, порох, ржавые диски от автоматов, бесчисленное количество гильз от снарядов. Всё это «богатство» войны зарастало травой и постепенно входило в землю. В одной яме дед сделал землянку, остальные засыпал землёй. Вместо двери на разной высоте повесил гильзы от снарядов - защита от волков.
К зиме дед построил избу. Стены и потолок из плетня, с обеих сторон обмазанного глиной. Крышу покрыл толстым слоем соломы. Пол земляной бабушка мазала желтой глиной каждую субботу. Посреди избы стояла русская печка. Внутри было чисто и уютно. В святом углу висела приобретенная в церкви икона, по краям свисали вышитые мамой рушники, маленьким огоньком слегка освещала угол, висевшая лампадка, сделанная из медицинской банки. Чуть ниже, на уровне груди, крепилась полочка, покрытая куском белой ткани. На полочке лежали зачитанные книги: библия, евангелия на русском языке и несколько с потемневшими страницами и «засаленными» уголками тоненьких книг на старославянском языке.
Книги иногда читались стоя у икон.. Рядом с огородом в углублении лежала колёсная пара от вагона, место, облюбованное пленными немцами. Они там чистили картошку, а мы у них брали очистки для животных. Долго не мог понять, что могли делать пленные немцы на нашей маленькой станции. Оказалось они работали на железной дороге. Вместо своей узкой колеи возвращали нашу широкую колею (1524 мм между рельсами).
Пленные жили в вагонах, стоявших в тупике. Рано утром в одно время они поднимались. Слышалась громкая, нам непонятная речь. По ним мы определяли время, да и по семафору, стоящему перед нашими окнами. Перед подходом поезда семафор поднимал крыло, обозначающее, что путь свободный.
От дома вокзал был близко, и я наблюдал, что там происходит. Дежурный по станции со скрученным на короткой палочке жёлтым флажком встречает проходящий поезд. От цвета флажка зависело действие машиниста поезда. При экстренной остановке скорого поезда красный флажок раскручивали, для лучшей видимости. Запомнил, как дежурный, подойдя близко к приближающемуся поезду, набрасывал проволочное кольцо с ручкой, похожее на гимнастический обруч, на вытянутую руку одного из машинистов. Вскоре кольцо машинистом выбрасывалось на землю. «Зачем это всё?» - не раз думал я.
В дальнейшем узнал, что в то время была жезловая система. В кольце находился металлический цилиндрической формы жезл, разрешающий локомотиву движение до следующей станции. У подножия высокой насыпи железнодорожного тупика лежал каркас сгоревшего вагона. Тут же у железобетонного забора с пробоинами от снарядов возвышалась огромная куча побелевших костей. Тогда у меня и в мыслях не было, что это кости людей. Я их понемногу сдавал старьёвщику, как тогда его называли тряпичником, за свисток и переводные картинки. Дед сдавал ему по одной латунной гильзе от снарядов и получал несколько листочков бумаги для писем.
По периметру огород дед оплёл лозой.
Вдоль плетня посадил тополя, берёзы.
Постепенно обзаводились животными
Из-за них меня поднимали очень рано для выгона, а потом нужно было их пасти. Иногда под яркими лучами летнего солнца я засыпал на бугорке. Проснулся, животных не было. Что делать? Идти домой? Будут ругать. Искать? Где? Может, они уже дома.
Шёл домой. Моё стадо состояло из коровы с телёнком и овцы с ягнёнком. Мне ка-залось, что ягнёнок всегда будет маленьким. Играл с ним. Нажму рукой его лоб и отбегу. Мама предупреждала: «Не учи его биться!» К моему удивлению, ягнёнок быстро вырос, выросли витые рога, стал настоящим, готовым к бою бараном.
Вскоре я ощутил результат моей первой педагогической практики. Помню, была плохая погода, дул северный ветер и моросил мелкий дождик. Безлюдно на улице. За ошейники вёл телёнка и барана. Они, как сговорились, непонятно за что поочередно лбами били меня. Корова и овца, наблюдая за нами, шли сзади. Вдруг баран вырвался и с разбегу сбил меня с ног. Пока я поднимался, он успевал разбежаться и ещё ударить. Несколько раз баран практиковался на мне, пока я решил не подниматься, а приготовиться и, при приближении барана, схватить его за рога.
Удалось. Крепко удерживая, поднялся и повёл его домой. Весь в крови. Напрасно ожидал сочувствия, меня только обругали:
Грустным был первый день, когда я пошёл в школу. Знакомясь с перво-классниками, первая моя учительница, Вера Васильевна, предложила наизусть рассказать стихотворение. Каждый ученик поочередно выступал. Я знал только на украинском языке вирши: «Курочка чубарочка по двору ходила, двадцать трое за собою цыпляток водила...» Довольный первым днём занятий, иду домой, обдумываю, что я скажу интересное маме. В этот день животные паслись одни в нескольких метрах от огорода. Подхожу к дому, и что я вижу: мама плачет, бабушка тоже в слезах. Возле входа в избу, на земле лежит овца, точнее половина овцы. Вторая половина от головы до хвоста сьедена волком, и так ровно, как ножом отрезали. До сих пор мне не понятно, почему со мной, ребёнком, волк не трогал ни животных, ни меня. А как остались они одни - напал. Через день к вечеру волк подошёл к нашему огороду за оставшейся частью овцы.
Он неподвижно стоял у изгороди и внимательно смотрел в нашу сторону, как бы обдумывая свои действия. Мы с таким же вниманием смотрели на него, тоже думая, что будет дальше. Он стоял до тех пор, пока дед не зазвенел гильзами. От сильного металлического звука волк повернулся и спокойно, будто здесь он был хозяин, пошёл в поле и скрылся за капониром.
В определённый момент Николай Иванович увидел перед собой Женщину с возвышенными руками. Он подумал, что это видение, но, оглянувшись вновь, убедился в реальности образа. Ладони Женщины, обращённые к врагу, создавали иллюзию невидимой преграды.
Позднее, в День Победы, ветеран, посетив храм, остановился перед образом Божией Матери «Нерушимая стена» и узнал в нём ту самую Женщину, которая спасла его под Прохоровкой.
Более подробной об этом случае в нашем сегодняшнем выпуске!
