Спасибо @Meteora01 и Таинственный пикабушник за донаты, отправленные в поддержку моего блога!

Предыдущая часть лежит здесь - Смерть кардинала Ришелье и возвышение кардинала Мазарини. Битва при Рокруа

После смерти французского короля Людовика XIII, случившейся 14 мая 1643 года, трон Франции унаследовал 4-летний сын покойного монарха Людовик XIV. Разумеется, в таком возрасте мальчик никак не мог управлять королевством, а потому перед самой своей смертью Людовик XIII распорядился организовать при сыне регентский совет, куда должны были войти принцы крови Гастон Орлеанский и Людовик де Бурбон, а также министры Мазарини, Клод Бутийе, Шавиньи и канцлер Сегье. Решения должны были приниматься общим голосованием. Однако уже 18 мая канцлер Сегье, выступая на заседании парламента, потребовал изменить завещание Людовика XIII и предоставить неограниченную власть королеве, что и было сделано.

Так как Анна была неопытна в ведении политических дел, фактическим правителем французского королевства стал кардинал Мазарини, которого королева максимально приблизила к себе во всех отношениях... По Парижу упорно ходили слухи, что королева и Мазарини, которого Анна назначила на пост первого министра Франции, являются любовниками. Такое возвышение кардинала пришлось не по вкусу герцогу де Бофору, который считал, что после смерти Людовика XIII реальная власть над Францией должна была перейти в его руки, так как он был давним другом королевы Анны и даже был ответственен за воспитание ее детей. Однако назначение Мазарини на пост первого министра разрушило все мечты Бофора о власти и привело его в ярость. Вскоре вокруг герцога сложилась группа аристократов, которых прозвали "Высокомерными" - они кичились своей давней преданностью королеве и свысока смотрели на "плебея" Мазарини.

Помимо Бофора и многих других знатных французов, в эту группу входила и герцогиня де Шеврёз, которая активно участвовала во всевозможных заговорах и интригах при французском дворе в первой половине XVII века. Мария де Роган-Монбазон родилась в 1600 году в семье герцога де Монбазона, владевшего огромными землями в Бретани и Анжу. В сентябре 1617 года она была выдана замуж за коннетабля Франции Шарля д’Альбера, фаворита Людовика XIII, который представил Марию королевскому двору, где она быстро заслужила дружбу королевы Анны. После смерти Шарля д’Альбера в 1621 году Мария вновь вышла замуж, на этот раз за герцога де Шеврёз Клода Лотарингского.

В 1622 году новоявленная герцогиня де Шеврёз неожиданно попала в королевскую немилость после одного инцидента. Однажды вечером, проходя по галереям Лувра вместе со своими придворными дамами - герцогиней де Шеврёз и мадемуазель де Верней - королева Анна, находившаяся в то время на третьем месяце беременности, поддалась на их уговоры немного пошалить. Дамы начали бегать и скользить по начищенному паркету, как по льду. В процессе этой игры Анна споткнулась, упала, и вскоре после этого у неё случился выкидыш. Узнав о случившемся, Людовик XIII пришёл в ярость. Он обвинил супругу в легкомыслии, а её подруг - в преступной неосторожности. Герцогиня де Шеврёз, которая считалась главной зачинщицей окончившейся трагедией игры, была немедленно удалена от двора и выслана в свои поместья. Чуть позже стараниями своего мужа Клода Лотарингского Мария все же была возвращена в окружение королевы, однако, по всей видимости, в её душе засела обида на короля и на его советника, кардинала Ришелье, против которых она отныне начала плести бесконечные интриги и заговоры.

В частности, она потворствовала мимолетной связи королевы Анны Австрийской с английским герцогом Бэкингемом во время его визита во Францию в 1625 году, связанного с заключением договора о браке английского короля Карла I и Генриетты-Марии, сестры Людовика XIII. Договорившись о браке, Бэкингем вместе с новоявленной невестой английского монарха направился к Булони, откуда они должны были отплыть в Англию. По обычаю того времени, королевский двор во главе с королевой Анной также отправился в путь, провожая принцессу до границы. По пути к Булони подруга королевы, герцогиня де Шеврёз, устроила тайное свидание в саду для Анны и Бэкингема. Согласно мемуарам камердинера королевы Пьера де Ла Порта, во время него герцог "проявил настойчивость", после которой королева вскрикнула. По мнению французского придворного литератора Таллемана де Рео, Бэкингем "сбил с ног королеву и оцарапал ей бедро". Инцидент удалось замять, но сплетни о нем быстро разлетелись по европейским дворам и сильно задели самолюбие Людовика XIII, в результате чего Бэкингему запретили ступать на французскую землю.

В 1626 году герцогиня де Шеврёз задумала свергнуть первого министра Франции кардинала Ришелье - фактического правителя французского королевства. Согласно мемуарам придворной дамы госпожи де Моттвиль, в герцогиню де Шеврёз был влюблен граф де Шале, придворный герцога Орлеанского, брата короля Людовика XIII. Однажды де Шеврёз сказала графу: "Вы говорите, что любите меня, но ни разу не подумали доставить мне хоть какое-нибудь удовольствие". Удивлённый граф ответил ей: "Просите у меня, что вам будет угодно". Тогда герцогиня рассказала Шале о существовании плана по свержению всесильного кардинала с последующим удалением с трона Людовика XIII и возведением на его место герцога Орлеанского. Взволнованный граф тут же согласился.

Однако данный заговор был быстро раскрыт, так как кто-то из посвященных в план заговорщиков донес о готовящемся перевороте кардиналу Ришелье, который немедленно приступил к решительным действиям. Кардинал в сопровождении своих охранников отправился в Фонтенбло с визитом к брату короля, герцогу Орлеанскому, которого он застал в постели. Ришелье сразу же дал ему понять, что заговор раскрыт, и призвал герцога образумиться и назвать имена заговорщиков. Перепуганный насмерть герцог, не задумываясь, выдал всех участников заговора.

8 июля 1626 года граф де Шале был арестован, и над ним начался длинный судебный процесс. Мать графа неоднократно просила короля о смягчении участи для сына. В конце концов, Людовик уступил настояниям несчастной, заменив казнь через расчленение на обезглавливание. Казнь Шале была назначена на 19 августа 1626 года. Друзья графа попытались спасти Шале, устранив королевского палача, однако тем самым только увеличили мучения соратника. Не желая отменять казнь, Ришелье предложил одному осужденному висельнику жизнь в обмен на то, что он обезглавит графа де Шале. Преступник тотчас согласился. Не умея обращаться с предназначенным для обезглавливания мечом, новоявленный палач смог отрубить голову Шале только с 29-го раза.

Что же до герцогини де Шеврёз, то она после раскрытия заговора сбежала в Лотарингию, где вступила в связь с Карлом IV, герцогом Лотарингским, и продолжила плести интриги против Людовика XIII и кардинала Ришелье, вступив в переписку с врагами Франции. В 1637 году после раскрытия очередных интриг против короля и Ришелье, герцогиня была вынуждена окончательно бежать из французских пределов - переодевшись в мужчину, она верхом доскакала до Испании. Рассказывали, что во время этого путешествия она спала на соломе и представлялась "французским дворянином, спасающим свою честь". В дальнейшем она перебралась из Испании в Англию, а оттуда во Фландрию.

В своем завещании Людовик XIII особым пунктом указал запрет герцогине де Шеврёз пересекать границы Франции. Однако через некоторое время парламент Парижа, видимо, под нажимом давней подруги герцогини, королевы Анны, вынес постановление отменить эту последнюю волю умершего монарха, и герцогиня де Шеврёз смогла-таки вернуться в Париж, где немедленно влилась в новый заговор, на этот раз против кардинала Мазарини.

По совету герцогини некоторые из участников группы "Высокомерных" обратились к королеве с просьбой вернуть из ссылки маркиза де Шатонёфа и назначить его канцлером. Маркиз был еще одним поклонником герцогини де Шеврёз и, как граф де Шале, также пострадал от своей опасной любви. В 1633 году Шатонёф занимал пост Хранителя печатей (аналог министра юстиции), и через него герцогиня получала доступ к государственным тайнам. Однажды Ришелье перехватил переписку между Шатонёфом и де Шеврёз, в которой парочка обсуждала планы по устранению кардинала от власти. Маркиз был немедленно арестован и обвинен в том, что он "предал доверие короля, работая на интересы аристократической клики и иностранных дворов, в то время как должен был охранять закон". В итоге по настоянию Ришелье Шатонёф был заключён в тюрьму в Ангулеме, в которой провел следующие 10 лет вплоть до самой смерти кардинала и Людовика XIII. Именно поэтому "Высокомерные" по настоянию герцогини требовали его возвращения: для них он был одной из жертв тирании Ришелье.

После долгих раздумий королева и Мазарини все-таки решили освободить Шатонёфа из тюрьмы, однако, понимая всю опасность его личности, кардинал так и не впустил его в ближний круг реальной власти, чем разрушил планы оппозиции. В конце концов, лидеры "Высокомерных" поняли, что позиции кардинала Мазарини при дворе Анны настолько прочны, что их нельзя подорвать путём обыкновенных интриг. Вследствие этого в их умах созрел план убийства Мазарини. Покушение планировалось совершить на дороге, когда кардинал будет возвращаться в свой дворец из Лувра или из поездки за город. В течение августа 1643 года заговорщики несколько раз выходили "на охоту", но Мазарини каждый раз что-то спасало. Так, в один из дней Мазарини поехал в карете не один, а с влиятельными придворными, и заговорщики побоялись лишних свидетелей и жертв.

В дальнейшем Мазарини, обладавший отличной сетью шпионов, узнал, что против него что-то затевается, после чего начал менять маршруты и усилил охрану. Когда шпионы донесли кардиналу о конкретной засаде, готовившейся в конце августа, терпение его лопнуло, и он решил нанести упреждающий удар. Герцог де Бофор был арестован прямо в Лувре во время его визита на аудиенцию к королеве и заключен в Венсенский замок, где провел следующие пять лет, а маркиз де Шатонёф и герцогиня де Шеврёз были немедленно высланы из Парижа. Казалось, что теперь, после разгрома придворной оппозиции, ничто не помешает Мазарини править Францией, но в скором времени все его враги сумели прийти в себя и организовать ещё один заговор против кардинала.

В 1648 году друзья герцога Бофора сумели подкупить одного из охранников Венсенского замка, который доставил в камеру герцога верёвку. В день Троицы, когда охрана была менее бдительной чем обычно, Бофор выбрал момент и начал спускаться по внешней стене замка. В процессе спуска выяснилось, что верёвка оказалась слишком короткой, и до земли не хватало около 5 метров, вследствие чего Бофор был вынужден прыгнуть. Он упал в ров замка, который, к счастью для него, зарос густой травой, что смягчило удар. Тем не менее, от падения он на некоторое время потерял сознание. Его сообщники, ждавшие герцога по ту сторону рва, привели его в чувство и усадили на коня. В дальнейшем Бофор скрылся в своих владениях в Вандоме, а затем в замке Шенонсо.

Побег Бофора совпал с началом в Париже "Фронды" - серии восстаний во Франции против власти Мазарини. Название происходит от французского fronde ("праща") - из такой детской игрушки парижские мальчишки обстреливали камнями окна сторонников Мазарини. Смута во французской столице началась с указов Мазарини о введении в стране новых налогов, которыми кардинал пытался пополнить казну, истощившуюся за время Тридцатилетней войны. Парижский парламент, однако, отказался регистрировать указы и потребовал от кардинала проведения реформ в духе недавно начавшейся английской революции. В частности, французские депутаты требовали от короля парламентского контроля над налогами и защиты от произвольных арестов. Мазарини же в ответ на это в августе 1648 года арестовал популярных в народе депутатов, вследствие чего в Париже вспыхнул бунт.

Столица Франции в ночь на 27 августа покрылась баррикадами, общее количество которых составило более 1200 штук, в результате чего королева Анна оказалась запертой в своем дворце. После двухдневных переговоров с парламентом королева, видя себя в критическом положении, все же освободила арестованных депутатов и в середине сентября с Мазарини и со всей семьёй уехала из Парижа в Сен-Жермен, где подписала "Сен-Жерменскую декларацию", которая, в общем, удовлетворяла главнейшие требования парламента.

Примерно в это же время в Париж вернулся герцог Бофор, которого с восторгом встретили простые горожане, особенно торговцы и работники центрального парижского рынка. Несмотря на свое высокое происхождение, Бофор намеренно использовал в речи простонародные выражения, а иногда даже ругательства, понятные обычным грузчикам и лавочникам. Он часто посещал рынки, лично общался с торговками и умел расположить их к себе грубоватыми шутками. Благодаря этому Бофор быстро стал кумиром парижской толпы и получил прозвище "Король рынков".

Однако, несмотря на первоначальный успех восстания, чаша весов вскоре склонилась на сторону Мазарини и королевы. Осенью 1648 года к Парижу подошла часть королевских войск, ранее занятых на полях Тридцатилетней войны. Возглавлявший их принц Конде (Людовик II де Бурбон, который при жизни отца Генриха II де Конде носил титул герцога Энгиенского), прославившийся на всю Европу после победы в битве при Рокруа, в которой были уничтожены знаменитые испанские терции, благодаря щедрым подаркам королевы встал на её сторону и вскоре осадил восставший Париж.

Парижане во главе с Бофором и другими недовольными аристократами решили всеми мерами сопротивляться. Со временем в городских листовках зазвучали призывы казнить Анну Австрийскую и Людовика XIV по недавнему примеру английского монарха Карла I. Вскоре и в других французских областях начались волнения антиправительственного характера. Это заставило королеву и Мазарини вновь пойти на уступки парламенту, что привело к подписанию мирного соглашения, которое на время успокоило ситуацию.

Вскоре после этого в Париж вернулась герцогиня де Шеврёз. Её возвращение сопровождалось выпуском памфлетов, называвших её "французской амазонкой", спешащей на помощь Парижу. Сразу по возвращении герцогиня занялась своим любимым делом, а именно с головой нырнула в очередной заговор против Мазарини, вошедший в историю под названием "Фронда принцев".

После окончания Парламентской Фронды в 1649 году принц Конде почувствовал себя фактическим спасителем монархии, а его требования к регентше Анне Австрийской и кардиналу Мазарини становились всё более дерзкими. Так, среди прочего, он требовал земель и должностей для своих сторонников, а также решающего голоса в государственном совете. Мазарини быстро понял, что амбиции Конде куда опаснее парижских бунтов, а поэтому 18 января 1650 года приказал королевской страже арестовать героя Тридцатилетней войны вместе с его подручными и заключить их в Венсенский замок. Это событие вновь активизировало недовольство персоной Мазарини среди французской знати, что привело к серии восстаний по всей Франции.

На этот раз мятежники, во главе которых стояла сестра принца Конде Анна Женевьева, установили отношения с Испанией, давним врагом Франции. В конце мая фрондёры начали активные действия. Отряд сторонников Конде захватил город Бордо, а испанцы в это же время вторглись во Францию из принадлежавших им Южных Нидерландов. Несмотря на то, что интервентов на французскую землю привели фрондёры, виновником испанского вторжения был объявлен Мазарини. Его отставки требовали Парижский парламент, собрание представителей провинциального дворянства, ассамблея французской церкви и дядя малолетнего Людовика XIV, герцог Орлеанский.

В ночь на 7 февраля 1651 года Мазарини был вынужден бежать из столицы. Уехать из Парижа хотела и королева Анна с сыном и придворными, однако ее дворец Пале-Рояль был окружен восставшей городской милицией, и королевская семья фактически оказалась под домашним арестом, который продолжался почти два месяца. В одну из ночей толпа фрондёров даже ворвалась в спальню 12-летнего Людовика XIV, чтобы убедиться, что короля не увезли из Парижа. В этих условиях королева была вынуждена подписать указы об изгнании Мазарини из Франции и освобождении всех мятежников. При этом принц Конде был ещё и назначен губернатором провинции Гиень, столицей которой был Бордо. Он тут же заключил новый антифранцузский договор с Испанией и даже с Англией, которую тогда возглавлял Кромвель. Мазарини же уехал из Франции в Германию, где обосновался в замке Брюль под покровительством курфюрста Кёльнского. Несмотря на свое изгнание, Мазарини продолжал фактически управлять французским государством через переписку с королевой Анной.

Вскоре королеве обещаниями разных благ удалось перетянуть на свою сторону освобожденного из тюрьмы принца Конде. Однако как только он порвал отношения с фрондёрами, Анна обвинила Конде в измене государству за его связи с испанцами. Конде же в ответ на это, поддерживаемый некоторыми вельможами, вновь поднял мятеж чуть ли не в половине Франции. На помощь королеве пришел Мазарини, явившийся во Францию в ноябре 1651 года во главе многочисленной армии наёмников, набранных в Германии. Вместе с войсками королевы эта армия принялась за укрощение мятежа. Однако в начавшейся борьбе победу одержал принц Конде, который сумел штурмом взять Париж и вынудить Мазарини вновь отправиться в изгнание. Впрочем к тому времени и знать, и простые жители уже окончательно устали от бесконечных переворотов, а потому ополчились против принца Конде и призвали королеву Анну взять власть в свои руки.

Поняв, что он остался в одиночестве, Конде покинул Париж и отправился в Испанию. В составе испанских войск Конде на протяжении 7 лет воевал против своего отечества, которое в 1654 году заочно приговорило его к смертной казни. Мятежный принц вернулся во Францию только в 1659 году после заключения Пиренейского мира. Людовик XIV официально помиловал его, признав, что талант такого полководца нужнее короне, чем его голова на плахе. Принц принес публичное покаяние и в дальнейшем стал одним из самых преданных генералов короля, подтвердив свое прозвище "Великий" в новых войнах.

21 октября 1652 года королевская семья с триумфом въехала в Париж, а уцелевшие фрондёры были высланы из столицы. Парламент отныне вёл себя низкопоклонно, и Анна восстановила все финансовые эдикты, послужившие четыре года тому назад первым предлогом для смуты. В январе 1653 года в Париж вернулся Мазарини, снова ставший во главе Франции.

В отличие от многих других лидеров Фронды, которые закончили жизнь в изгнании или безвестности, герцогиня де Шеврёз проявила удивительную политическую гибкость. Осознав, что кардинал Мазарини и юный Людовик XIV окончательно укрепили свою власть, она прекратила открытую борьбу и благодаря своим связям и высокому статусу смогла сохранить положение при дворе, хотя былого доверия со стороны королевы Анны к ней уже не было. К концу жизни "неукротимая герцогиня" постепенно отошла от активной придворной жизни, проводя больше времени в своих поместьях. Герцогиня де Шеврёз скончалась в 1679 году в возрасте 79 лет в Ганьи. Согласно её воле, похороны были подчеркнуто скромными, что резко контрастировало с её бурной и роскошной молодостью.

Еще один видный деятель Фронды, герцог де Бофор, также примирился с властью и вскоре поступил на службу к королю. В 1669 году Людовик XIV отправил французский флот и войска на помощь венецианцам, которые уже более 20 лет обороняли город Кандия на острове Крит от турок-османов. В составе этой экспедиции был и герцог Бофор. В ходе одной из ночных вылазие против турок "Король рынков" пропал без вести. Поскольку его тело так и не было найдено существует версия, что именно он был Человеком в железной маске.

1669 году в крепость Пиньероль, расположенную на территории нынешней Италии, и принадлежавшей в то время французской короне, был доставлен узник под именем Эсташ Доже. Его держали в строжайшей секретности более 30 лет под надзором одного и того же тюремщика - Бениня Доверн де Сен-Марса. Чтобы личность узника оставалась неизвестной, его лицо всегда закрывала маска из черного бархата (железной она стала благодаря преувеличениям в литературе и легендах, чтобы подчеркнуть жестокость заточения). За попытку снять маску или раскрытие своего имени ему угрожали убийством.

Узник в маске умер в 1703 году и был похоронен под вымышленным именем. Сразу после его смерти все вещи в его камере были сожжены, стены соскребены и заново покрашены, а металлическая посуда переплавлена. Такая яростная секретность по отношению к человеку, который провел в тюрьме 34 года, вот уже более 300 лет будоражит умы разных историков и писателей в попытке разгадать личность этого легендарного узника:

По одной из версий, под бархатной маской скрывался брат-близнец короля Людовика XIV, которого спрятали, чтобы избежать гражданской войны и споров за престол. Именно эту версию популяризировал Александр Дюма в своем романе «Виконт де Бражелон».

По другой версии, узником был обычный королевский слуга, который узнал слишком важную государственную тайну.

Еще одна версия гласит, что маску носил опальный министр финансов Николя Фуке, который официально умер в тюрьме, но ходили слухи, что его смерть инсценировали, чтобы держать его под маской.

Сторонники же версии, что под маской скрывался герцог де Бофор, считают, что Людовик XIV боялся огромной популярности "Короля рынков" среди простого народа, а поэтому во избежание нового бунта от греха подальше посадил его в вечное заключение. Также в пользу этой версии говорит тот факт, что знаменитый узник был доставлен в крепость Пиньероль в 1669 году, то есть в том же году, в котором произошло исчезновение герцога де Бофора на Крите.

После подавления Фронды принцев кардинал Мазарини, наконец, окончательно утвердился в роли фактического правителя Франции, и эту его роль более никто не пытался оспорить. А после подписания Пиренейского мира кардинала и вовсе окружили почётом как героя. Пиренейский мир, который завершил франко-испанскую войну, тянувшуюся с 1635 года (первоначально как часть Тридцатилетней войны), был подписан 7 ноября 1659 года. По его условиям Испания уступала Франции графство Артуа и ряд прилегающих к нему территорий на севере, часть Фландрии с рядом крепостей, все каталонские деревни к северу от Пиренеев и некоторые другие территории.

Французский король же, в свою очередь, обязался не претендовать на прочие каталонские земли, включая графство Барселона. Также Франция обязалась не предоставлять впредь помощи Португалии, находившейся в состоянии войны с Испанией. В знак мирных намерений французский король брал в жёны испанскую инфанту Марию Терезию, за которой полагалось солидное приданое в размере 500 тысяч золотых экю. Взамен она должна была отказаться от прав на наследование испанского престола. Отдельно оговаривалось, что этот отказ будет обязателен только в случае аккуратной выплаты вышеуказанной суммы. Забегая вперед, надо отметить, что разорённая войной Испания так и не смогла выплатить приданое в срок, что дало повод Людовику XIV развязать новую войну против испанцев, по результатам которой он отхватил кусок Испанских Нидерландов.

Кардинал Мазарини скончался от затяжной болезни 9 марта 1661 года в Венсене в возрасте 58 лет. После его смерти по Франции распространилась злая шутка: будто бы при вскрытии в его груди вместо сердца нашли кусок глины. Со смертью Мазарини настал конец и многолетнему регентству королевы Анны, которая фактически отошла от дел. Королева скончалась 20 января 1666 года в возрасте 64 лет от рака молочной железы. После известия о её смерти Людовик XIV упал в обморок. А придя в чувства, в ответ на утешительные слова советника: "Она была великой королевой! " - Людовик ответил: "Она была не только великой королевой, но и великим королём! "

Перед смертью королева успела попросить отнести её сердце в часовню Святой Анны, прозванную в народе "Часовней сердец", из-за хранящихся там 45 забальзамированных сердец королей и королев Франции. В 1793 году при осквернении этой часовни архитектор Луи Франсуа Пети-Радель взял урну с сердцами и продал её художникам, которые использовали вещество, добываемое из забальзамированных останков, чтобы смешивать с маслом и получать глазурь для полотен.

Но это всё будет потом, а прямо сейчас, в 1661 году начиналось 54-летнее самостоятельное правление короля Людовика XIV, во время которого Франция превратилась в самое мощное, централизованное и культурно развитое государство Европы.

Продолжение следует.

«Взгляни моими глазами. 1995»

Нас разбудил капитан Уманский. Он стоит в проеме распахнутой палатки и светит фонариком мне в лицо:

– Так, Данилов, вам пятнадцать минут на сборы. Организуй тут все. С собой только личное оружие и боеприпасы. Личные вещи оставить, потом заберем.

Толкаясь и мешая друг другу, выбираемся из уютного тепла своих спальников, надеваем бушлаты, сапоги, разбираем бронежилеты и автоматы. Я беру гранату РГД-5, кладу в карман бушлата, в другой карман – две пачки патронов и выбираюсь наружу. Там холодно, практически ничего не видно, валит мокрый снег. Он покрыл наши палатки, броню; припорошил борозды в поле.

Очень хочется пить. Неуклюже снова спускаюсь в палатку – она уже выстужена. Пью остывший горький чай из носика чайника. Нахожу пачку галет и убираю в свою сумку.

Снаружи трудно кого-либо различить. Подхожу к штабной палатке, заглядываю в нее. Там одетый и перетянутый ремнями начальник штаба, сидя за столом, что-то пишет в своем блокноте.

– Товарищ капитан, расскажите, куда мы?

– Наступление начинается. Будем блокировать Чечен-Аул.

– Ясно.

Хотя ясности для меня никакой нет. Смутно представляю, где находится Чечен-Аул, и как мы его будем блокировать. Ухожу. Надо найти Сашку Проничева, он должен уже все знать, ведь он механик-водитель у комбата.

– Рудаков, Майборода! – сквозь рокот двигателей откуда-то из темноты доносится сухой голос комбата. – Забирайте бойцов и выдвигайтесь с капитаном Уманским на его БМП до места сбора.

– Принято!

Кто-то берет меня за рукав бушлата. Оборачиваюсь. В слабом свете, исходящем из штабной палатки, вижу своего непосредственного командира. Это прапорщик Семенов:

– Данилов, заваруха серьезная намечается. Пехота сейчас уже штурмует МТФ. Говорят, есть потери. Ты там давай, это… не геройствуй. Пуля – она, знаешь, дура… Найдет дырочку. Ну и не подведи там! – он крепко жмет мне руку, и я вижу, как блестят в темноте его зубы.

Стараюсь ответить как можно уверенней:

– Не подведу, товарищ прапорщик.

Макаревич исчезает, а я забываю про Сашку, иду к палатке. Там нахожу стоящих кучкой Завьялова, Рысакова, Шестакова и Длинного. Их фигуры едва угадываются. Где-то здесь должен быть еще Качок. Чуть в стороне оба прапорщика и старший лейтенант Маратов, тех почти не видать, определяю их лишь по голосам. И с ними еще кто-то, кого не сразу узнаю. Это прапор из рембата. Видел его несколько раз раньше, а здесь он объявился пару дней назад. Чипа, Шиши и Понеделина нет – они на своей технике.

– Жрать охота, – Муравей затягивается папиросой. – Может, успеем?

– Товарищ старший лейтенант, может, мы поедим, пока время есть? – это Завьялов спрашивает разрешения у Маратова.

– Валяй, если успеете. Только не разбредаться! Всем быть поблизости.

– Пошли, хоть пожрем, – Женька поворачивается, чтобы спуститься в палатку.

– Перед боем лучше не есть, – останавливаю я его.

– Почему? – Шестаков и Завьялов спрашивают почти одновременно.

– Потому что кишки полные будут.

– B что с того? - спрашивает Муравей.

– Если в живот пуля попадет, то их по-любомупробьет, и все говно, что в них находится, вытечет внутрь. Перитонит будет, и заражение крови, даже если до госпиталя довезут.

– И че? А так не вытечет? – Женька останавливается и оборачивается ко мне.

– А так кишка пустая, пуля ее может даже не задеть.

– Ты откуда знаешь? – допытывается Женька.

– Знаю. В книжках читал. В Отечественнуюперед боем никто не ел.

– Брехня, – Женька не верит. – Они что, спирт не закусывали, хочешь сказать?

– Нет, конечно.

– Да ну тебя!

– Ну смотри… Если что, я предупреждал.

Но он не слушает меня и все же спускается в палатку. Слышно, как возится там, гремит чайником.

Проходит еще минут пять, на БМП загорается фара. Она с трудом разгоняет мрак перед мордоймашины. В ее желтом свете косо падают крупные снежинки.

– Ну что, братва, айда все на «бэху», – командует Рудаков. Подходим к БМП, карабкаемся по мокрой холодной броне. Рассаживаемся – кто на ребристой бронеплите спереди, кто позади башни. Машина срывается с места и, освещая путь перед собой единственной фарой, мчится куда-то вдоль лесопосадки, огибает ее и едет в обратном направлении. Почти ничего не видно. Очертания деревьев темной грядой то вдруг проступают из белой мглы снегопада, то исчезают.

Вскоре прибываем в назначенное место, машина останавливается, мы спрыгиваем на землю. Темнота понемногу рассеивается. За неглубоким оросительным каналом, идущим по краю поля, стоят танки. В сумраке вижу только два, но, возможно, есть и другие. Нам командуют перебраться на их броню. Вместе с Рудаковым, Муравьем, Завьяловым и Рысаковым мы оказываемся на одном, остальные – на другом. Стоим на решетке трансмиссии, обдуваемые горячим воздухом. Греемся. Люки на башне открыты, но в них никого не видно.

Минут через пять танк взревел двигателем и, развернувшись на месте влево, тронулся вдоль канала. Мы падаем на броню, ищем, за что можно ухватиться, чтобы не свалиться на землю. Рука нащупала какой-то выступ, цепляюсь за него.

Сумрак еще не рассеялся, но уже можно различить второй танк, который едет позади нас. Из-за рева двигателя ничего не слышно. Гляжу на товарищей, а они – на меня. Улыбаемся. Рудаков показывает мне большой палец вверх, и я киваю. Танк движется не очень быстро. Иногда он притормаживает и подворачивает то влево, то вправо, но чаще делает это без остановок, и тогда каждый раз инерция толкает нас в противоположную развороту сторону.

Останавливаемся. Поднявшись, вижу, что мы в хвосте небольшой колонны, впереди которой две БМП и одна БРДМ. Какое-то время стоим. Затем продолжаем неспешное движение вдоль зарослей кустарника, он от нас по левую руку.

Снова останавливаемся в поле перед каким-то холмом. Высотой он с двух-, а может быть, и трехэтажный дом. На его вершине высится столб в виде треноги – напоминает геодезическое сооружение.

Мгла стремительно рассеивается, и уже ясно видно, как пехота спрыгивает с брони, разбредается на кучки, переговаривается, курит. Очень холодно. От мокрого снега намок верх бушлатов: из светло-песочных они стали темными. Бронежилеты тоже намокли, блестят. Мы остаемся на трансмиссии, здесь тепло, а пехота топчется в грязи, мерзнет. На них жалко смотреть.

Очень быстро наступает утро. Тяжелые косматые облака низко висят над нами сплошным покрывалом. Вновь повалил снег, и за его пеленой почти ничего не различить. Но слышим, как там, впереди, раздается напряженная пальба, по звуку – автоматная и пулеметная, изредка – пушечные выстрелы. Во мне, где-то в животе, все сжимается, закручивается в жгут и внезапно обрывается. Неприятный холодок проходит по спине. Ощущаю нервное возбуждение, но это не страх – тело готовится. Лица товарищей напряженные, сосредоточенные.

Стоим так, быть может, минут десять, а может, и час. Стало трудно ориентироваться по времени. Снегопад опять прекращается, и лесопосадки вдали становятся видимыми.

– Как думаешь, Медицина, какую скорость танк может развить? – Завьялов грызет невесть откуда взявшийся у него сухарь.

– Не знаю, километров сорок… А что?

– Так, просто спросил, – стоя на решетке трансмиссии, он пинает ее носком сапога. – Думаю, если через поле туда поедем на броне, то вдруг быстро успеем проскочить, а то как-то неохота по грязи ползать.

– Думаешь мы туда поедем? – Муравей бесцеремонно хлопает его по карманам штанов. – Поделись-ка с братвой сухарями. Не жмись, умей делиться.

– Просто подумал. А ты думаешь, мы тут что делаем?

– Не знаю, – Женька поворачивается к Рудакову и спрашивает: – Чего ждем тут, товарищ прапорщик?

– Команды ждем, – тот курит, глубоко затягиваясь.

– Какой? – не отстает Муравей.

– Че ты пристал, как банный лист? Думаешь, мне больше твоего известно? Хрен! – прапорщик сплевывает. – Скоро узнаем.

Прямо над нашими головами в воздухе раздается хлопок. Гляжу вверх и высоко в небе вижу дымный след разрыва. Спустя несколько секунд еще один. И еще один.

– Шрапнель! – поясняет Рудаков.

– Это опасно? – спрашиваю я его.

Он пожимает плечами и выпускает дым:

– Если бы боеприпас был снаряжен дробью или гвоздями, то нас бы уже посекло. А это, похоже, с другой начинкой.

В небе прямо над нами разрывается еще несколько гранат, и все смотрят на это… как на представление. Пехота что-то выкрикивает, свистит и улюлюкает. Нам совсем не страшно. Наверное, потому, что никого не задевает.

Колонна приходит в движение и опять куда-то едет, пересекая поле. Мы на броне, а пехотинцы бегут позади БМП и БРДМ. Снова пошел снег. Выглядывая из-за башни, различаю деревья. Танк останавливается, из люка появляется голова в черном шлемофоне:

– Спешиться! – танкист пытается перекричать двигатель и показывает Рудакову рукой подойти. Тот подходит, они о чем-то недолго говорят.

– К машине! – кричит прапорщик и первым спрыгивает с брони.

Мы прыгаем следом.

– Короче, так, мужики: нам приказано занять позиции по ту сторону оросительного канала, – он показывает рукой направление. – Действуем так: переходим через глубокий канал, за ним еще один, помельче. Вот в нем занимаем позицию, рассредоточиваемся. Всем ясно?

– Ясно, – отвечаем не очень дружно и как-то даже вяло.

Обходим танк. Рудаков идет первым, мы – за ним. Метрах в двухстах слева от нас пехотинцы достигают канала и скрываются в нем, затем по одному появляются на другой стороне. Загребая землю руками, солдаты карабкаются вверх, выбираются. Пригнувшись, по одному и парами, они бегут к лесопосадке, протянувшейся вдоль левой оконечности канала. Мы быстрым шагом идем к нему справа. Канал оказывается глубоким, метра три и шириной до пяти-шести. Сбегаем вниз, по дну протекает вода – по щиколотку. Рудаков ползет по склону вверх, на середине падает на живот и цепляется руками за редкие кустики прошлогодней травы. Я поднимаюсь наискосок – так удается не упасть. Следом остальные повторяют мой маневр.

На другой стороне, сразу за большим каналом, вдоль поля проходит узкая проселочная дорога, а за ней еще один канал – оросительный. Он неглубокий, до метра, и метра полтора в ширину. По дну – ручей. Мы спрыгиваем в него, занимаем позицию.

Окончательно рассвело. Снег пошел на убыль, а потом перестал. Просматривается противоположный конец поля, до него метров восемьсот. Оттуда доносится напряженная пулеметная стрельба. Виден силуэт БМП – она горит. Столб черного дыма поднимается почти вертикально вверх. Похоже, ее подожгли только что, потому что из башни продолжает отчаянно строчить пулемет. От бронемашины перебежками удаляются вправо несколько бойцов. Отсюда их фигуры выглядят мелкими. Сделав рывок вперед, они падают и пропадают из вида. Но потом вскакивают, и снова видно, как тяжело они бегут, оборачиваясь и стреляя на ходу. Когда бойцы достигают лесопосадки, то сливаются с деревьями и становятся для нас невидимы. Захлебнувшись, пулемет смолкает.

Стоя по щиколотку в воде, наблюдаем, как страшно чадит БМП. Никто не выскакивает из распахнутой рампы сзади, не выбирается из люков сверху. Пламя разгорается все сильнее, и вскоре до уха доносятся приглушенные расстоянием взрывы боекомплекта.

Падаем на стенку арыка, прилипая к мокрой земле. Не сговариваясь, стреляем в лесопосадку перед горящей бронемашиной. Отсюда никого видно, но враг там, мы это понимаем. Выпустив по два-три рожка, еще какое-то время наблюдаем: смотрим на черное вспаханное поле, белый снег, лежащий в его бороздах, темный ряд деревьев вдали, на исходящую густым дымом машину. И над всем этим – нависающее свинцовое небо. Вот она, реальность! Вот она, будничность трагедии на войне!

Слева, совсем близко от меня, растет редкий куст. Внезапно одна из его веток надламывается и повисает на тонкой кожице. И в то же мгновение что-то с чавкающим звуком ударяет в землю перед моим лицом. Я быстро опускаюсь на дно арыка, гляжу на ребят, они – на меня. Смеемся. Осторожно высовываюсь снова, гляжу вперед, но ничего, конечно, не вижу. Целюсь под основание деревьев, стреляю короткими очередями, пока рожок не становится пустым.

– Не искушай судьбу, Медицина, – говорит мне Муравей, заряжая магазин. – Видал, ветку скосило? Снайпер у них.

– Значит, плохой снайпер, – подчиняясь не его словам, а какому-то внутреннему порыву, прячусь в арыке и сажусь рядом.

Никаких команд не поступает. Сидим уже больше часа, начинаем замерзать. Промокли сапоги, мерзнут пальцы на ногах. Муравей спрашивает Рудакова и Майбороду, в чем состоит наша задача и долго ли нам сидеть в этом арыке? Но они и сами ничего точно не знают, кроме того, что пехота штурмует МТФ, а мы ее поддерживаем огнем. Да, если это такая поддержка, то представляю, как там штурм продвигается.

– Рысак, Длинный, сгоняйте на танк, принесите ящик с патронами и пару гранатометов, – отдает приказ Маратов и достает из внутреннего кармана пачку сигарет. Закуривает.

Завидев сигареты, все, кто поблизости, тянутся к нему, клянчат. Он угощает. Ребята курят, блаженно откинувшись на стенку канала. Я не курю и в этот момент им завидую: у них есть какое-то занятие сейчас, которое хоть на короткое время отвлекает от суровой действительности. Тянет тоже закурить, но гоню эти мысли.

Вскоре танк, что стоял позади нас за глубоким каналом, подъезжает к его краю. Танкисты откидывают бронеплиту на нижнем скате брони – получается ковш. Им они начинают сгребать землю в канал. Командир танка выбрался и, стоя немного сбоку перед ним, командует: когда остановиться, а когда отъезжать назад и снова грести вперед. Невысокий, коренастый, одетый в черный танковый комбинезон, со шлемофоном на голове, он обращен к нам спиной и жестами показывает механику-водителю, что делать. Тот высунулся из своего люка и неестественно вытянул шею, пытаясь рассмотреть край арыка: шлемофон у него насажен на голову глубоко, по самые брови.

Обсуждаем, как много потребуется им времени, чтобы закопать канал, и сможет ли танк после этого, если, конечно, удастся, переехать на нашу сторону? Выдержит ли рыхлая земля многотонную громадину? Единодушно заключаем, что не сможет – провалится и застрянет.

Дабы не искушать судьбу, вновь садимся на дно арыка. Поднимаю ворот, засовываю грязные и обветренные кисти рук в рукава бушлата. Откинувшись на спину, гляжу, как бежит вода. На дне ручья мелкие камни, в основном они серые, с темными вкраплениями, но есть и розоватые. Удивительно, пока они лежат под водой, то выглядят красивыми, чуть ли не драгоценными, но стоит вынуть на поверхность – иллюзия исчезает. Протягиваю руку, поднимаю один. Его поверхность влажно лоснится. Интересно, каким образом он здесь очутился? И могло ли так быть, что кто-то из людей уже брал его в руки? И если так, то о чем думал в тот момент? А возможно ли такое, что этот самый камень когда-нибудь поднимет кто-то еще? Мне почему-то очень хочется, чтобы это обязательно случилось. А зачем люди вообще поднимают с земли ненужные им камни? Вот я сейчас зачем его поднял?

– Медика! Медика! – сквозь рев танкового двигателя доносится чей-то крик. – Командира ранило!

– А-а-а-а-а! А-а-а-а-а! – слышен истошный вопль. – А-а-а-а- а-а-а-а!..

– Медицина, кажись, тебя зовут, – толкает меня локтем Муравей и сам поднимается.

– Данилов, – Майборода, который стоял рядом, наклоняется ко мне, – а ну сбегай, глянь, что там стряслось.

Бросаю снизу короткий взгляд на него и поднимаюсь, оборачиваюсь назад. Там, на другой стороне канала, стоя возле танка, кричит человек в танкаче. Наклонившись вперед, он прикрывает руками лицо.

– Блин, кажись, в голову попало, – Завьялов, вытянув худую шею, пытается что-то рассмотреть, но ничего пока не понять.

– Снайпер! Я же говорил! – Муравей, стоя на коленях, осторожно высовывается из арыка. – Зуб даю, пацаны!

– Ладно, побежал. Прикройте, – говорю я напоследок. Встаю и, цепляясь за прошлогоднюю пожухлую траву, выбираюсь из арыка. В два прыжка преодолеваю дорогу и скатываюсь в глубокий канал. За моей спиной ребята открывают дружный огонь.

На ту сторону канала выбираюсь с трудом: то ли она круче, то ли земля здесь более рыхлая, и я скольжу по ней ногами, цепляюсь растопыренными пальцами рук, которые по кисти уходят в грязное месиво. Выбравшись, отряхиваю и очищаю кое-как, обтираю о штаны, собираю в ладони снег из-под ног, пытаюсь как-то отмыть. Снег теряет белизну, тает, стекает грязными струйками. Проделываю это несколько раз, пальцы замерзают, их ломит.

Раненым оказывается тот самый лейтенант, который в начале февраля выползал с поля без сапог. Я никак не могу запомнить его фамилию. Стоя на коротких ногах, он закрывает лицо руками. И уже не кричит, а подвывает. Между пальцев стекает и падает густыми каплями темно-вишневая кровь. Я хочу отвести его руки от лица, но он не дается, шарахается в сторону. Вижу его карие глаза – в них страх.

– Да опусти ты руки! Дай посмотреть! – с силой хватаю его за запястья, отдираю от лица. – Куда тебя?

Вместо носа у старшего лейтенанта – оказывается, его уже повысили в звании – темный кровяной сгусток. Догадка мелькает воспоминанием: безносый дед в автобусе, две страшные вертикальные дыры над верхней губой, от которых невозможно было мне, пацану, отвести взгляд.

– Что? Что там? – всхлипывает раненый.

– Ну все! Кабздец твоему носу, старлей, – я не собирался этого говорить – само вырвалось.

– Что?! Что?! – почти визжит он, но я не испытываю ни жалости, ни отвращения. Ничего. Внутри у меня в этот момент пустота.

– Кажись, нос тебе отстрелили.

Отвожу его за танк, вынимаю из сумки перевязочный пакет, вскрываю, достаю марлевый тампон и аккуратно убираю сгусток крови. Сам боюсь того, что сейчас увижу. Но все не так плохо, как вначале казалось. Даже значительно лучше! Всего лишь сквозное пулевое ранение носа: между его кончиком и крылом имеется рана в виде трех сходящихся к центру лучей, каждый до полсантиметра.

– Хотя нет! Все нормально! На месте твой нос, старлей. Повезло!

– А что? Что с ним?

– Просто прострелили. Но это пустяк, до свадьбы заживет.

Делаю две турунды и вставляю в каждую ноздрю, сверху накладываю пращевидную повязку. Когда заканчиваю, вид у командира танка совсем не боевой: через затылок и шею перекинута повязка, на месте носа белый пятак из ватно-марлевого тампона.

– Может, тебя в медсанбат отправить? – спрашиваю его.

– Не-е-е, – он почти успокоился. – На хрен медсанбат. Остаюсь. Командовать кто за меня будет?! Спасибо!

– Да ладно, не за что.

Старлей лезет в танк и скрывается под броней, а я возвращаюсь назад. Ребята встречают меня вопросами. Всех интересует, куда его ранило.

– Кончик носа прострелили всего-то, а кровищи, будто порося зарезали, – я смеюсь.

– Че, прямо кончик? – Завьялов делает удивленное лицо. – Офигеть! Это прикиньте, пацаны: ему в голову летело, а он повернулся – и только нос пробило.

– Я же говорю – снайпер там у «чехов», – опять встревает Муравей. – Так что лучше не светиться над этим арыком, а то начали бродить туда-сюда.

– Муравей прав, нечего без дела высовываться, – вторит ему Майборода.

Рудаков поддакивает. Да никто и не возражает – каждый хочет дожить до дембеля.

За полем продолжается вялая пальба. То и дело через наши головы стреляют два наших танка. Куда они палят? Ни черта же не видно.

Мы сидим рядком, откинувшись спиной на пологую стенку арыка и уперев ноги впротивоположную. По дну, у самой задницы, протекает вода. Рукава бушлатов промокли и потемнели, блестят намокшие бронежилеты, сапоги чуть не по голенище в грязи. Сыро. Холодно. Отвратительно.

Окончательно закоченев, хотим развести огонь. Старший лейтенант Маратов, лязгая зубами, соглашается, и Муравей отправляет Рысака и Длинного за дровами. С понурым видом они уходят. Вскоре возвращаются, неся по охапке веток с ближайших деревьев, ломают их и складывают в кучку. Вовка Рысаков пытается поджечь, но тщетно – древесина насквозь промокла и не горит. Ломаем ящик из-под патронов. Рудаков нарезает своим ножом тонкие щепки и сам пробует развести огонь. У него получается. Слабые языки пламени нехотя лижут дерево, и когда огонь занимается, кладем сверху ветки. Идет сизый дым. Доски прогорают, но ветви никак не хотят загораться. Еще не- сколько раз мы повторяем это, но ничего не выходит.

– А может, бензинчика плеснуть? – предлагает Завьялов.

– Где взять его, бензинчик? – вопросом отвечает Женька.

– А ну-ка, боец, – Майборода обращается к Рысаку, – сбегай до пехоты, попроси у них. Может, есть.

– А если не дадут?

– А ты по-человечески попроси. Если у них есть, то тебе дадут.

– А в чем нести-то? Ни ведра, ни котелка даже нет.

– Прояви смекалку, боец, – Рудаков хлопает его по плечу.

Рысак осматривается, замечает наполовину опустошенный цинк с патронами и берет его:

– Братва, разберите патроны.

Распихиваем по карманам оставшиеся пачки, и он уходит. Когда возвращается, его лицо сияет белозубой улыбкой, зеленые глаза светятся счастьем, будто он поймал золотую рыбку.

– Бензина нет, – радостно заявляет он. – Я солярки принес. Под сырые ветки Вовка подсовывает несколько дощечек, плещет солярку и поджигает. Нехотя, чадя дымом, занимается огонь. Когда прогорает солярка и сгорают последние доски, хилый костерок вновь затухает. Чтобы поддерживать пламя, мы то и дело поливаем его соляркой. Из арыка кверху поднимается черный дым.

В очередной раз пошел мокрый снег, временами он превращается в дождь.

Все промокли и замерзли. Тело сотрясает озноб, стучат зубы. Пытаюсь дышать ровно, чтобы унять дрожь, но она успокаивается лишь на пару секунд и затем накрывает новой волной. Сгрудившись вокруг костра, тянем к нему руки, от ладоней тепло постепенно расходится по телу. Все у огня не помещаются – греемся поочередно.

Приехали два грузовика, остановились за лесопосадкой. Что-то выгружают – это снаряды в ящиках. Образовался приличных размеров штабель. Танки по очереди снялись со своих позиций, подъехали и, прикрытые стеной деревьев и кустарника, под завязку пополнили свой боекомплект.

Когда они заканчивают, бежим туда и приносим по пустому ящику – нужно сделать это первыми, пока пехота не опередила. Качок с Длиннымразламывают их, и мы разводим еще один костер – на дне арыка, прямо в ручье. Теперь почти всем хватает места у огня. Откуда-то появились несколько банок перловой каши, их вскрывают и разогревают. Удовольствие, которое мы испытываем от горячей, нелюбимой мной каши, сложно понять человеку, не пережившему подобных мытарств. С наслаждением жую сытно пахнущие тушенкой упругие зерна. В этот момент я невыносимо сильно люблю перловку, и мог бы съесть ее столько, сколько в меня поместится. Но мне достается лишь треть банки. Ни хлеба, ни чая, ничего больше нет. Выскребаю ложкой со дна остатки…

Весь день до сумерек сидим в арыке, стараясь не высовываться без особой надобности. Выбираемся лишь в большой канал по нужде, да совершаем еще несколько набегов за снарядными ящиками. Чтобы согреться и заглушить голод кипятим  в консервных банках воду, которую черпал прямо из под ног, и пьем.

С наступлением темноты костры приказали погасить в целях маскировки. Нехотя подчиняемся. Никаких караулов в ночь не выставляем, потому что и так никто не может заснуть от сырости и холода. Жмемся друг к другу. Время от времени проваливаюсь в забытье, но собственная дрожь будит меня, сознание постоянно плещется на границе сна и бодрствования. Иногда что-то мерещится, как во сне, но я знаю, что не сплю. Кажется, что после такого испытания мы все непременно должны заболеть пневмонией.

Время от времени кто-нибудь стреляет через поле. У меня один магазин заряжен трассирующими пулями через два патрона. Выпускаю короткие и длинные очереди – светящимися росчерками они улетают по пологой дуге и исчезают в темноте. Вот так и наши жизни в масштабах вечности пролетят яркими росчерками и канут в безвременье. И не останется ничего, что будет напоминать о нас, прервется связь времен, исчезнут целые поколения не родившихся потомков. И оскудеет наша земля людьми, как это происходило всякий раз, когда очередная война дикими, кричащими ордами проносилась по ней. Как-то на уроке литературы Галина Васильевна, наша учительница, цитировала чью-то мысль о пуле, которая, убивая человека, губит не только его самого, а убивает и всех его нерожденных детей, внуков и правнуков. И летит в века, убивая и там. Только сейчас начинаю понимать, нет, чувствовать нутром всю глубину и правдивость этой мысли.

Под утро, когда начинает рассеиваться мгла, я окончательно проваливаюсь в забытье.