Как человек постоянно читающий, не могу пропустить возможность устроить опус по данной книге. Автором является известная журналистка. Не стану здесь называть её имени.

По мнению авторши, мужчина - существо примитивное. Правда тогда непонятно, кто изобрел все чудеса техники и прогресса? Наверное женщина, выдававшие себя за мужчин.

На сегодняшний день всё выглядит немного иначе. Но многое остается таким же. Романы всегда есть и будут. Ну как вам начало?

Модель Фрэн Стейси у британского спортивного автомобиля Austin-Healey 100 (выпускавшийся в модификациях BN1 и BN2 с 1953 по 1956 год), 1950-е.

«Открываем гараж времени! Сегодня представляем вашему вниманию новую коллекцию из 20 раскрашенных фотографий, посвященных автомобильной эпохе XX столетия. На этих снимках — настоящие легенды дорог: от элегантной классики до самых необычных и экспериментальных транспортных средств, которые когда-то бороздили улицы городов. Приятного просмотра!

Спортивный ЗИС-112. Чемпионат СССР по автомобильным гонкам. Москва, 5-6 сентября 1956 года.

ЗИС-112 (позже переименованный в ЗИЛ-112) — это знаменитая серия советских экспериментальных гоночных и спортивных автомобилей завода имени Сталина (Лихачева), создававшаяся в 1950-х и начале 1960-х годов. Самой культовой моделью семейства стал первый прототип 1951 года — футуристичный ЗИС-112/1, получивший за свой уникальный внешний вид прозвище «Циклоп» или «Одноглазка» благодаря единственной центральной фаре.

Технические характеристики этой модели впечатляют даже по современным меркам. Исходная модификация разгонялась до 200 км/ч, а уже в середине 1950-х годов, после плановой модернизации, скоростной порог был поднят до 210 км/ч. Примечательно, что столь выдающаяся динамика достигалась при массе автомобиля, превышающей три тонны, — свидетельство высокого уровня инженерной школы того времени. Более подробно рассмотреть модель автомобиля можно в конце материала.

Велосипедисты на высоких велосипедах с рулём проезжают мимо автомобиля Austin Healey Frogeye Sprite, США, примерно 1960 год.

Austin-Healey Sprite Mk1 (более известный под прозвищем Frogeye в Великобритании и Bugeye в США) — это культовый британский компактный родстер, выпускавшийся корпорацией British Motor Corporation (BMC) с 1958 по 1961 год. Свои знаменитые прозвища «Лягушачий глаз» или «Глаз жука» автомобиль получил благодаря уникальному расположению фар, которые были вынесены прямо на капот и стали визитной карточкой модели.

Экспериментальный ЗИЛ-167Э и "Волга", 1960-е.

ЗИЛ-Э167 (буква «Э» в индексе означает «экспериментальный») — это легендарный советский трехосный колесный супервездеход повышенной проходимости, созданный в СКБ ЗИЛ под руководством выдающегося конструктора Виталия Грачева в 1963 году. Машина разрабатывалась для нужд Министерства газовой промышленности СССР, освоения Сибири, Крайнего Севера, а также в качестве поисково-спасательного тягача для космических капсул. Самоходное шасси было построено в единственном экземпляре.

Грузовик обладал характерной ярко-оранжевой окраской кузова (со знаменитым белым лосем на бортах), чтобы его было легко заметить среди бескрайних снегов.

Рекламный снимок автомобиля Fiat 600 multipla, 1960 год.

Fiat 600 Multipla — это легендарный итальянский микроавтомобиль, выпускавшийся компанией Fiat с 1956 по 1969 год. Созданная гениальным конструктором Данте Джакозой, эта машина вошла в историю как первый в мире массовый минивэн (MPV). Разработчикам удалось сотворить чудо компоновки: на базе крошечного хэтчбека Fiat 600 длиной всего 3,5 метра они создали полноценный, просторный шестиместный автомобиль.

За годы производства было выпущено около 243 000 экземпляров Fiat 600 Multipla. Сегодня этот дружелюбный, «мультяшный» автомобиль признан шедевром промышленного дизайна и высоко ценится коллекционерами.

ИЖ-ТЭ опытный образец выпущенный в единственном экземпляре в 1967 году.

ИЖ-ТЭ (также известный как ИЖ-ВНИИТЭ) — это экспериментальный советский компактный концепт-кар, разработанный в 1967 году Всесоюзным научно-исследовательским институтом технической эстетики (ВНИИТЭ) в тесном сотрудничестве с Ижевским автомобильным заводом. Главной особенностью машины стал футуристический кузов типа «хэтчбек» со сдвижными боковыми дверями. Прототип был построен в единственном экземпляре в качестве перспективного варианта развития модельного ряда «Ижмаша».

В 1967 году демонстрационный образец привезли в Москву и показали высшему руководству советского транспортного ведомства. Однако инновационные идеи (пластиковый кузов сложной формы и сдвижной механизм дверей) сочли слишком непрактичными и дорогими для советской промышленности того времени. Автомобиль получил отказ и в серийное производство не пошел.

Единственный сохранившийся экземпляр ИЖ-ТЭ вернулся на родину в Ижевск. Позже он был бережно отреставрирован и сегодня выставлен в музее Ижевского автомобильного завода (ныне музей ИЖМАШ), являясь одним из самых ценных его экспонатов.

Ну городской автомагистрали. США, 1950-е.

Автомобиль Wolseley-Siddeley доставленный на ремонт. Cанкт-Петербург, 1911 год.

Wolseley-Siddeley — это совместная марка престижных британских автомобилей эпохи короля Эдуарда VII, выпускавшихся в период с 1905 по 1910 год. Бренд появился в результате слияния двух пионеров британского автопрома — компании The Wolseley Tool and Motor Car Co (принадлежавшей оружейному гиганту Vickers) и фирмы Siddeley Autocar Company, основанной Джоном Дэвенпортом Сидли. В этот короткий период марка стала главным поставщиком роскошных машин для британской аристократии и королевской семьи. Кому принадлежал этот автомобиль в Санкт-Петербурге найти не удалось.

Автомобиль Fiat 500 Giardiniera, 1960 год.

Fiat 500 Giardiniera — это грузопассажирская модификация (универсал) знаменитого микроавтомобиля Nuova 500, выпускавшаяся итальянским концерном Fiat (а позднее его дочерней маркой Autobianchi) с 1960 по 1977 год. Название модели переводится с итальянского как «Садовница». Машина стала настоящим спасением для малого бизнеса, ремесленников и торговых агентов послевоенной Италии, предоставив колоссальный объем свободного места в кузове длиной чуть более 3 метров.

ГАЗ-12А Фаэтон, 1949 год.

ГАЗ-12А «Фаэтон» (также известный как ЗИМ-12 Фаэтон) — это экспериментальный советский четырехдверный представительский автомобиль с открытым кузовом, разработанный на Горьковском автомобильном заводе в 1949 году. Проект создавался параллельно с базовым седаном ГАЗ-12 ЗИМ, однако из-за конструктивных просчетов было построено всего два опытных образца. В серийное производство открытая модификация так и не пошла.

Автомобиль Vauxhall Cresta PA Friary Estate, 1960-е.

Vauxhall Cresta PA Friary Estate — это редкий и экстравагантный британский пятидверный универсал, выпускавшийся ограниченным тиражом с 1959 по 1962 год. Сама базовая серия Cresta PA от компании Vauxhall (входившей в состав концерна General Motors) прославилась своим вызывающим «американским» дизайном с огромными хвостовыми плавниками. Кузов универсал не производился на основном конвейере завода, а собирался вручную независимым кузовным ателье Friary Motors в Хэмпшире.

Машина обрела статус культовой классики, а самым известным её владельцем была королева Великобритании Елизавета II, которая долгие годы использовала такой универсал для личных поездок.

Автомобили «Москвич-403». Москва, 1961-1962 год.

Автомобиль Austin A55 и его владелец с семьей в Гайд-парке. Лондон, Англия. 1960 год.

Austin A55 Cambridge — это популярный британский семейный автомобиль среднего класса, выпускавшийся компанией Austin Motor Company (в составе концерна BMC) с 1957 по 1961 год. Модель стала важной вехой для британского автопрома, так как в процессе ее производства произошел радикальный переход от округлого послевоенного дизайна к ультрамодному итальянскому стилю с аэродинамическими плавниками.

Советский спорткар ЗИС-112 «Циклоп», 1951 год.

Мальчики у автомобиль Packard Coupe, 1950-е.

ГАЗ-Торпедо во время испытаний, 1951 год.

ГАЗ-«Торпедо» (официальный заводской индекс ГАЗ-СГ2) — это советский экспериментальный гоночный автомобиль каплевидной формы, построенный на Горьковском автомобильном заводе в 1951 году. Созданный авиационным инженером и конструктором Алексеем Смолиным, этот болид стал одной из самых ярких и технологичных машин в истории советского автоспорта. Кузов проектировался с нуля с использованием строгих законов авиационной аэродинамики.

Автомобиль построили в единственном экземпляре, и он установил несколько рекордов скорости СССР.

До прихода на ГАЗ Алексей Смолин создавал боевые самолеты в КБ Лавочкина. Этот опыт он полностью перенес на постройку «Торпедо»:

Несущий каркас машины сварили из легких авиационных дюралюминиевых профилей, а внешнюю обшивку выполнили из тонких листов алюминия.

Болид имел идеальный с точки зрения обтекаемости силуэт без выступающих деталей. Кузов полностью закрывал колеса, а кабина пилотов была накрыта каплевидным прозрачным фонарем плексигласа, напоминающим фонарь истребителя.

Из-за каплевидного хвоста машина получилась очень длинной — 6300 мм, при ширине 2070 мм и высоте всего 1200 мм. При этом сухой вес составлял всего 1100 кг.

Из-за уникального полузакрытого кузова «Торпедо» не вписывался в стандартные технические регламенты кольцевых кольцевых гонок Чемпионата СССР 1951 года. Поэтому его использовали для установления рекордов в линейных заездах на максимальную скорость и на дистанциях на время.

Опытный гонщик-испытатель Николай Сорокин и механик Глеб Зяблов установили на ГАЗ-СГ2 всесоюзный рекорд на дистанции 300 км, пройдя её со средней скоростью 166 км/ч. На километровом отрезке со стартом с места болид показал рекордное время для своего класса. Расчетная же максимальная скорость «Торпедо» превышала 190 км/ч.

ГДР, 1960-е.

Фаэтон ЗиС-102 и ЗиС-101А Спорт в заводском гараже. Москва, 1939-1940 год.

А. П. Нагель и Руссо-Балт С-24/55, начало ХХ века.

Андрей Платонович Нагель — выдающийся российский автомобильный журналист, издатель журнала «Автомобиль» и автогонщик начала XX века. Его имя навсегда вписано в историю мирового автоспорта благодаря феноменальным пробегам на отечественном автомобиле «Руссо-Балт» С-24/55.

Именно этот тандем доказал всему миру, что машины Русско-Балтийского вагонного завода (РБВЗ) из Риги способны на равных конкурировать с лучшими европейскими марками в плане надежности и выносливости.

Модель С-24 была самой массовой и успешной в линейке завода. Цифры в индексе традиционно означали: 24 — расчетная налоговая мощность в лошадиных силах, а 55 — реальная максимальная мощность двигателя при полных оборотах.

Советский гоночный родстер ЗИЛ-112С (ЗИЛ-112 Спорт), разработанный Лабораторией скоростных автомобилей Завода имени Лихачёва, 1960-е.

ЗИЛ-112С — это самый совершенный, быстрый и технологичный советский гоночный автомобиль (двухместный родстер), разработанный в Лаборатории скоростных автомобилей Завода имени Лихачёва под руководством конструктора Василия Родионова. Выпускавшийся в период с 1961 по 1963 год всего в двух экземплярах, этот болид стал вершиной развития советских трековых спорткаров. Именно он заслужил в среде историков уважительное прозвище «советская Cobra» за внешнее и конструктивное сходство со знаменитым американским родстером AC Cobra Кэрролла Шелби.

На счету этой машины числятся пять всесоюзных рекордов скорости на гоночных трассах СССР, а также победа в Чемпионате СССР по кольцевым гонкам 1965 года.

Также буду рад всех видеть в телеграмм канале, или в МАХ, где публикуется множество раскрашенных исторических снимков со всего мира или в группе ВК.

Всем привет! Четвёртого октября 1957-го года человечество открыло путь в Космос. Многие недооценивают значимость этого события по влиянию на целое поколение людей, живущих в то время. И Гагаринский День Космонавтики – всего лишь следствие того прорыва в технологиях, которые позволили следующие, более сложные, космические старты. Сегодня предлагаю посмотреть на это событие глазами пяти современников этого события: тремя парами глаз советских людей (два конструктора и курсант) и двумя парами американских глаз (два мальчишки). Данным экспериментом мы установим, оказало ли это событие влияние на людей (или нет) и какое. Поехали!

Начнём мы с воспоминаний, которые нам оставил Борис Евсеевич Черток в своём монументальном труде «Ракеты и люди. Том 2. «Подлипки – Капустин Яр – Тюратам». На момент события, Борис Евсеевич находился в ОКБ-1 (т.е. на рабочем месте), непосредственного участия в запуске Спутника не принимал. По работе он занимался в тот момент, в первую очередь, системами ракеты Р-7. Напоминаю, что первый спутник был запущен на одной из ракет первой партии, которые только проходили испытания и первая ракета, которая достигла района цели на Камчатке, была запущена совсем недавно, 21 августа. Видимо поэтому всех руководителей на полигон решили не вызывать. В связи с этим есть один любопытный момент: Олег Генрихович Ивановский был в то время заместителем ведущего конструктора по первому спутнику, но Борис Евсеевич в своих воспоминаниях (даже обновлённых, во втором издании) пишет, что Олег Генрихович был ему известен только как ведущий конструктор по «Востоку» (это то что касается должности в ОКБ-1). Что это? Незнание или попытка сокрытия? Я больше склоняюсь к тому, что уже тогда люди не особо следили за всеми делами, которые творились на многотысячном предприятии. Но возвращаемся к первым воспоминаниям в главе 21 «Прорыв в космос»:

«…На заводе был круглосуточный аврал по изготовлению полированного шарика с четырьмя длинными хвостами – антеннами. Радисты согласовывали с Краюшкиным «входные сопротивления» для передатчика, поэтому антенны то удлинялись, то опять укорачивались. Рязанский по просьбе Королева разрабатывал и затем прослушивал на специальном приемнике кодированные сигналы. Этому писку было суждено в ближайшие недели потрясти весь мир. Но тогда ни на заводе, ни в КБ это никому и в голову не приходило. Охапкин со своими конструкторами круглосуточно торчали на заводе, чтобы успеть изготовить специальный обтекатель для зашиты этого красивого шарика.

Когда у нас в ОКБ начинали компоновку термоядерного боевого заряда для «семерки», я, изучая габаритно-установочные чертежи и электрические схемы, проникся трепетным уважением к этому произведению человеческого гения, который мы скромно называли «полезным грузом». И вдруг вместо многотонного «полезного груза» на «семерку» будет водружен шар чуть больше футбольного мяча, весом всего 80 кг. Его электрическая схема настолько элементарна, что ее может запросто воспроизвести любой юный техник.

В конце сентября ОКБ опустело. Вместе с «шариком», приспособлениями и обтекателем все причастные и привлеченные улетели на полигон. Оставшиеся болельщики следили по ВЧ-связи за подготовкой и обещали предупредить меня за сутки до пуска.
4 октября я приехал и влился в компанию дежурных, которых набилось в приемную и кабинет Королева, где стоял аппарат ВЧ-связи, человек тридцать. На другом конце связи, в бараке «двойки», по приказу Королева сидел наш комментатор, который, получая информацию из бункера, передавал ее нам.

Только вечером, в 22 часа 30 минут, мы услышали взволнованное сообщение, что старт прошел нормально. Еще через полтора часа уже совсем срывающимся голосом кто-то оттуда прокричал: «Все в порядке, он пищит. Шарик летает». Мы разъезжались из-под липок глубокой ночью, еще не подозревая, что отныне перешли в космическую эру человечества.

Это был шестой по счету старт «семерки». Из пяти предыдущих только две ракеты более или менее нормально прошли активный участок, две потерпели аварию и одна вообще не взлетела. Всей этой предыстории мир не знал, когда слушал голос Левитана: "Работают все радиостанции Советского Союза. Передаем сообщение ТАСС..."
Утренние газеты 5 октября успели поместить это сообщение. И только 9 октября "Правда" напечатала подробное описание спутника, его орбиты, радиосигналов и методов наблюдения. Публиковалось расписание пролёта спутника над городами страны и столицами многих стран мира. Впервые в ясную темную ночь на фоне неподвижных звезд можно было наблюдать одну быстро движущуюся. Это вызывало необычайный восторг.

По поводу этого исторического события столько сказано и написано, что очень трудно сообщить что-либо новое. <…>

Однако следует сделать некоторые комментарии.
В то время считали, что даже невооруженным глазом ночью без специальной оптики можно наблюдать подсвеченный солнцем спутник, но это неверно. Отражающая поверхность спутника была слишком мала для визуального наблюдения. На самом деле все видели вторую ступень ракеты – её центральный блок, которая вышла на ту же орбиту, что и спутник. Эта ошибка многократно повторялась в средствах массовой информации.

При старте ракеты, имевшей обозначение М1-1СП, произошло запаздывание выхода тяги основного двигателя блока «Г» на первую промежуточную ступень. Эта задержка могла привести к автоматическому отбою – сбросу схемы. Но «пронесло», на последних долях секунды временного контроля блок «Г» вышел на режим главной ступени.
На 16-й секунде полета отказала СОБ [система опорожнения баков]. Это привело к повышенному расходу керосина. В результате горючего в баке не хватило, чтобы дотянуть до расчетного времени, на которое был настроен интегратор, – 296,4 секунды. Двигатель выключился на секунду раньше аварийным сигналом «АКТ» [аварийный контакт турбины]. Турбина, освободившись от нагрузки керосинового насоса, пошла вразнос и выключила двигатель аварийным контактом, контролирующим число оборотов. В самом конце активного участка одна секунда работы двигателя существенно влияет на орбиту.

Ракета и спутник вышли на орбиту с апогеем примерно на 80-90 км ниже расчетного. Об этих замечаниях во всех последующих описаниях и сообщениях никакой информации не было.

Ни в ОКБ, ни у наших смежников никто не ожидал такого резонанса в мире. Наступило состояние опьянения неожиданным триумфальным успехом…»

Итак, мы посмотрели на событие со стороны «болельщика» за общее дело. Теперь перенесёмся в другое подразделение ОКБ-1 (сейчас предприятие называется РКК «Энергия» им. С.П. Королёва) и посмотрим на событие глазами заместителя ведущего конструктора по ПС-1 Олега Генриховича Ивановского. Многим Олег Генрихович знаком не только тем, что был ведущим конструктором корабля «Восток (о чём я писал выше), но и тем, что закрывал за Ю.А. Гагариным люк 12 апреля 1961 года. Поистине, знаковая фигура. Он оставил очень любопытные и приятные воспоминания, но только начиная с книги «Наперекор земному притяжению», о которой мы сейчас поговорим, он печатался под своей фамилией. До этого он писал под псевдонимом Алексей Иванов (книги «Впервые» и «Первые ступени»). Нас интересует глава, которая так и называется «Первый спутник»:

«…в начале сентября 1957 года группа конструкторов, испытателей и инженеров вылетела на космодром Байконур. Сергей Павлович приказал Михаилу Степановичу и мне отправляться туда же. На этом новом космодроме, с которого стартовали наши первые межконтинентальные, мне еще бывать не приходилось. <…>

Байконур мне открылся в первый приезд таким: по сторонам квадратной площадки шесть деревянных одноэтажных зданий барачного типа, посередине дощатый помост-площадка. На столбе — репродуктор. Кругом ни кустика, ни деревца, ни цветочка. Песок... Но поразил меня Байконур, конечно, и другим: громадой монтажно-испытательного корпуса. А уж о стартовом устройстве и говорить не приходилось. Перед ним только можно было молча снять шапку. Это было нечто фантастическое, грандиозное, доселе невиданное.

В монтажном корпусе была специальная комната, где и должны мы были готовить спутник. Громаду ракету готовили в большом соседнем зале. Быстро пролетели дни проверок, испытаний. Наконец спутник установили на специальную небольшую тележку и повезли к ракете. Поблескивая полушариями оболочки, он как бы светился от радости: «Вот я какой, смотрите! Скоро закроют меня обтекателем, а там и старт! Больше не увидите свое творение!»

Рядом с ракетой, важно лежащей на ложементах, наш шарик казался крошечным. Крюк подъемного крана поднял его к носовому отсеку ракеты. Обтекатель навсегда скрыл от глаз созданное нами детище.

В гулком монтажно-испытательном корпусе из репродуктора испытательной машины, стоящей неподалеку от ракеты, звонко донеслось: «Би-и-ип... би-и-ип... би-и-ип». Это был голос нашего первенца, и его слышали в ту ночь только мы. Мир его услышал позднее, 4 октября.

В зал подали мотовоз. Громадная ракета, уложенная па специальную платформу, поблескивая тридцатью двумя полированными соплами двигателей, подрагивая на стыках рельсов, медленно выползала в ночь. Рядом с ней, совсем рядом, шли Королев, его соратники по многим годам ракетной страды, члены Государственной комиссии. Шли молча. Медленно, держа шляпы в руках.

Неужели дожили? Неужели? Медленно уходила ракета в предрассветные сумерки, к стартовому устройству, к тем гигантским рукам, которые сначала обнимут ее, напоят, накормят топливом, подготовят к прыжку и отпустят в неведомое.

Минутная готовность. Какие же долгие, тягучие секунды! Наконец — отблеск пламени и гул, низкий, раскатистый гул. Ракету обволакивают клубы дыма. И вот неторопливо, уверенно белое стройное тело ракеты сдвинулось, поднялось, пошло... И — всплеск, ярчайший всплеск света! Пламя вырвалось из стен стартового устройства и разом обратило ночь в контрастный день. И тени — резкие, черные, ползущие по земле.

Ракета идет! Все быстрее и быстрее, все выше и выше. Пламя, кажется, бьет прямо в глаза, но расстояние смягчает отсвет, гул становится тише. Постепенно вступает в свои права ночь. Ракеты уже не видно, поблескивает лишь созвездие двигателей-огоньков. А потом вместо созвездия только одна звездочка. Но вот и ее не распознать среди настоящих, нерукотворных звезд...

Минута тишины, и... крик! Кричат все. Что кричат — не разберешь. Обнимаются, целуются, машут руками, кто-то налетел на меня, небритым подбородком поцарапал щеку, чуть не свалил с ног. Михаил Степанович!..

И на следующий день — сообщение ТАСС: «В результате большой напряженной работы научно-исследовательских институтов и конструкторских бюро создан первый в мире искусственный спутник Земли... По предварительным данным, ракета-носитель сообщила спутнику необходимую орбитальную скорость около 8000 метров в секунду. В настоящее время спутник описывает эллиптические траектории вокруг Земли, и его полет можно наблюдать в лучах восходящего и заходящего Солнца...»

Весть облетела весь мир. Наши газеты писали, что 10 октября спутник будет пролетать над городами: «...Вашингтон — в 14 часов 59 минут... Омск — в 21 час 06 минут, Пенза...» Рио-де-Жанейро... Манчестер... Ханькоу... Канберра... Ленинград... Москва...

И люди во всех странах поднимали головы к небу, смотрели, удивлялись, восхищались.

«Вы помните этот день? Неужели двадцать лет прошло? — писал в «Комсомольской правде» научный обозреватель Ярослав Голованов в октябре 1977 года. — Уже 20 лет. Количество только советских спутников серии «Космос» приближается к тысяче. Сообщения об их запуске в газетах ставят в подверстку — маленькими заплатками на те пробелы, которые образовались, когда встали на полосе другие, куда более важные материалы. Да и то верно: кого же сегодня можно удивить запуском спутника? Память коротка, а удивление человеческое еще короче. А ведь как недавно, в сущности, произошло это эпохальное событие! Ведь люди, которые монтировали спутник, устанавливали его под обтекателем ракеты, — это же совсем еще молодые люди!»

...Шел октябрь 1957 года. Мир повторял на все лады слово «спутник», а мы на космодроме уже готовили к пуску второй — ПС-2. Последние проверки систем и агрегатов ракеты-носителя. Пять ее частей — четыре боковых блока и один длинный, центральный — покоились на подковообразных ложементах-тележках. Толстые, черные жгуты — электрические кабели — большим количеством проводов соединяли ракетное нутро с контрольными пультами. Эти серые массивные ящики-комоды стояли в специальных пультовых комнатах.

— Товарищи, ребята! Бросайте-ка все, «стоп» испытаниям! Сейчас над нами ПС будет пролетать! Пошли во двор! — Чей-то громкий возглас сразу нарушил деловую обстановку в зале.
— Верно? Не врешь?
— Точно говорю. Пошли смотреть. Не видели ведь ни разу...
Вышли во двор корпуса. Солнце уже село. Небо на западе было чистое. Человек десять — пятнадцать, все, кто действительно смог отозваться на призыв «Бросайте все!», стояли у выхода из корпуса.
— А может, и не полетит, а? — пессимистично произнес кто-то.
— Как это — не полетит?.. Ты что? Думаешь, что говоришь? Летает ведь, уж скоро месяц как летает...
— Летать-то летает, — ответил тот же голос, — но увидим ли?
— Увидим, братцы, или не увидим, не в том суть. Важно, что он летает...
— Вон, вон он! Смотрите, летит, летит!

Разговоры сразу оборвались. По небу двигалась светлая звездочка. Это было необычно. Это было просто неестественно!

Всего месяц назад то, что завораживающе притягивало к себе взгляды тысяч людей, лежало за стенами вот этого монтажного корпуса...»

На этом предлагаю закончить смотреть на событие глазами конструкторов ракетной техники, они как говорится, «в теме», поэтому для них событие, как минимум, понятное. Но предлагаю перейти к нашему непричастному курсанту – к Юрию Алексеевичу Гагарину. Как же непричастному, спросите вы!? На тот момент курсант Гагарин был даже не лётчик ещё, а только учился, хоть и был уже на финишной прямой. Эта осенняя пора должна была навсегда ему запомниться, судя по насыщенности счастливыми событиями. О них он пишет в книге «Дорога в космос» (сразу оговорюсь, книга спорная в части того, что писал сам Гагарин, а что присланные помощники – специальные корреспонденты, и какие моменты были «заретушированы») в главе «Присяга на верность Родине»:

«…Приближалась страдная пора выпускных экзаменов. Целые дни мы проводили на аэродроме. В это время и случилось событие, потрясшее весь мир, – был запущен первый советский искусственный спутник Земли. Как сейчас помню, прибежал к самолетам Юрий Дергунов и закричал:

– Спутник! Наш спутник в небе!

То, о чем так много писала мировая пресса, о чем было множество разговоров, свершилось! Советские люди первыми в мире создали искусственный спутник Земли и посредством мощной ракеты-носителя запустили его на орбиту.

Вечером, возвратившись с аэродрома, мы все бросились в ленинскую комнату к радиоприемнику, жадно вслушиваясь в новые и новые сообщения о движении первенца мировой космонавтики. Многие уже наизусть знали основные параметры полета спутника: его скорость, которую трудно было представить, – восемь тысяч метров в секунду, высоту апогея и перигея, угол наклона орбиты к плоскости экватора; города, над которыми он уже пролетел и будет пролетать. Мы жалели, что спутник не прошел над Оренбургом. Разговоров о спутнике было много, его движение вокруг Земли взбудоражило все училище. И мы, курсанты, и наши командиры, и преподаватели задавали один вопрос: «Что же будет дальше?»

– Лет через пятнадцать, ребята, – возбужденно говорил мой друг Валентин Злобин, – и человек полетит в космос…
– Полетит-то полетит, но только кто? – подхватил Коля Репин. – Мы-то к тому времени уже старичками станем…

Спорили о том, кто первым отправится в космос. Одни говорили, что это будет обязательно ученый-академик; другие утверждали, что инженер; третьи отдавали предпочтение врачу; четвертые – биологу; пятые – подводнику. А я хотел, чтобы это был летчик-испытатель. Конечно, если это будет летчик, то ему понадобятся обширные знания из многих отраслей науки и техники. Ведь космический летательный аппарат, контуры которого даже трудно было представить, разумеется, будет устроен сложнее, чем все известные типы самолетов. И управлять таким аппаратом будет значительно труднее. <…>

Мы сразу постигли все значение свершившегося события. Полетела первая ласточка, возвестившая начало весны – весны завоевания просторов Вселенной. <…>

Наши выпускные экзамены проходили в дни всенародного энтузиазма, вызванного полетом спутника. Каждый курсант старался быть достойным этого исторического события, показать Государственной экзаменационной комиссии, что он сын своего времени и отличными знаниями вносит свой посильный вклад в успехи всего народа.

Председателем Государственной экзаменационной комиссии был полковник Кибалов – офицер, хорошо известный в авиационных кругах, готовящих кадры для Военно-воздушных сил, и давший путевку в жизнь не одному выпуску военных летчиков. Всматриваясь в каждого молодыми, живыми глазами, он выслушивал ответы курсантов по экзаменационным билетам в классах, внимательно следил за нашими полетами на аэродроме. Он часто улыбался, и по выражению его лица мы понимали: полковник удовлетворен нашими знаниями и умением пилотировать реактивные самолеты. Опытный военный педагог и авиационный командир, он все понимал: степень наших знаний и то, что творилось у каждого на душе. Выпускные экзамены – самый торжественный и самый ответственный момент в жизни каждого молодого летчика. Я бы назвал его вторым днем рождения человека. <…>

Пока наши аттестации рассматривались в Москве, в Министерстве обороны, мы пребывали в так называемом «голубом карантине» – нетерпеливом ожидании присвоения офицерских званий.

Я в эти дни находился на седьмом небе: Валя приняла мое предложение и согласилась стать моей женой. Мы в сопровождении товарищей по училищу и ее подруг побывали в загсе, поставили свои подписи в книге молодоженов и дали друг другу слово всегда быть верными своей любви. Договорились с родными свадьбу гулять дважды – сначала в Оренбурге в торжественные дни 40-летия Великой Октябрьской социалистической революции, а потом во время моего отпуска – в Гжатске. Чтобы строить новую жизнь, нам нужны были добрые советы, и мы в изобилии получили их накануне свадьбы…»

Ну что мы всё о наших людях, давайте посмотрим за океан, как это событие восприняла передовая нация в мире (на тот момент) – США. Не будем обращаться к американским конструкторам, там и так всё понятно: как профессионалы, они включатся в эту «космическую игру» и достаточно быстро достигнут внушительных результатов. Для них это сродни соревнованиям. А мы же обратимся к простым людям. Одним из них в ту пору был 12-летний Майк Маллейн, будущий астронавт НАСА, который совершит три космических полёта на шаттле, в том числе по запуску военных спутников. Давайте посмотрим, как запуск Первого Спутника восприняли в обычной американской семье и как оно повлияло на жизнь самого Майка. Эти воспоминания написаны в книге «Верхом на ракете», глава 4 «Русский спутник»:

«…Утром 4 октября 1957 года я вошел в спальню отца, чтобы попрощаться перед уходом в школу. Как обычно, он пил кофе, курил трубку и читал газету. Этим утром, однако, он был багровым от гнева. «Чертовы красные запустили что-то вроде Луны вокруг Земли! Это ж надо! Какого дьявола Эйзенхауэр сидит и ничего не делает? А если на этой чертовой штуке стоит водородная бомба?»

Я взял газету и прочел новость о запуске спутника и о том, как русские говорят, что это лишь начало их космической программы: они работают над тем, чтобы отправить человека в космос. Там же были интервью с американскими учеными, которые предсказывали, что наша страна сделает то же самое. На врезке было пояснение, что спутник в виде яркой движущейся точки можно будет наблюдать над Альбукерке сразу после заката.

Тем же вечером я стоял в холодных октябрьских сумерках вместе со всеми остальными жителями города, чтобы увидеть, как новая русская луна мерцает над головой. Отец наблюдал за ней с кресла, проклиная Эйзенхауэра за то, что тот все проспал. Увиденное лишило меня дара речи. В газете писали, что объект будет лететь на высоте 150 миль со скоростью 17 000 миль в час. Мысль о путешествии на такой высоте и с такой скоростью гипнотизировала меня. В газете говорилось, что когда-нибудь и люди сделают это. Научно-фантастические фильмы моего детства рисовали пилотируемые космические корабли, совершающие полеты к далеким планетам. Теперь спутник доказал, что это может произойти в реальности. Космические корабли будут! Я не мог представить себе более захватывающего приключения и хотел в нем участвовать. Я хотел полететь в космос.

Прошло лишь несколько недель, а я уже запускал свои ракеты в пустыне Нью-Мексико. Это были совсем не те ракеты из картона и бальсового дерева, что можно купить сегодня в магазинах для моделистов. Во времена моей юности их не существовало. Мои ракеты представляли собой многоступенчатые изделия из стальных труб длиной полтора метра, с приваренными стальными стабилизаторами и начиненные дьявольской топливной смесью домашнего приготовления. В сущности, мои ракеты были самодельными взрывными устройствами. До сих пор не понимаю, как остался жив. Я был 12-летним мальчишкой, который готовил топливную смесь для ракет в стеклянных банках и закладывал ее в стальные трубы. Трудно найти более верный способ покалечиться или убиться.

Я исследовал все источники стальных труб. Одной из первых находок была удлинительная трубка от маминого пылесоса. Блеск нержавеющей стали и легкость конструкции просто требовали превратить ее в ракету.

– Мама, это то, что надо! – прокричал я. Без сожалений она отдала ее мне.

Мать и отец не замечали опасности моих экспериментов. В ответ на новую красную угрозу с небес организовывались школьные кружки ракетостроителей, чтобы заинтересовать детей естественнонаучными и техническими предметами, а формула ракетного топлива распространялась подобно лотерейным билетам. Раз в этом участвует школа, это должно быть безопасно – такова была ошибочная логика моих родителей.

Мама не только отдала мне удлинительную трубку от пылесоса (и впредь пользовалась им, согнувшись, словно жертва сколиоза), она также позволила мне использовать утюг, чтобы нагревать полиэтилен и делать из него парашюты для полезной нагрузки моих капсул – муравьев и ящериц. Эта работа закончилась для утюга плохо. Она также разрешила мне использовать духовку для дурно пахнущего варева – ракетного топлива из сельскохозяйственных удобрений. Большой набор инструментов отца был в моем распоряжении, как и он сам. Он возил меня по мастерским, чтобы обработать сопла на токарном станке, и к поставщикам химикатов за ингредиентами ракетного топлива. Он вывозил в пустыню меня вместе с бомбами и вставал на костыли, держа наготове кинокамеру типа Super-8. Я устанавливал ракету и протягивал провода к автомобильному аккумулятору. Отец произносил нечестивую молитву о том, чтобы моя ракета приземлилась на голову Хрущева, а затем давал короткий отсчет. В момент «ноль» я касался проводом клеммы аккумулятора, уповая на лучшее. Иногда это лучшее выглядело как идеальный столб дыма, уходящий на 300 метров в небесную голубизну. Белый дымок отмечал срабатывание вышибного заряда парашюта, и мы наблюдали великолепную картину: моя капсула в виде банки из-под кофе Maxwell House спускалась на парашюте, изготовленном из полиэтиленовой упаковки для одежды из химчистки и бечевки для змея.

Чаще, однако, мои пуски сильно напоминали старты NASA. В момент «ноль» взрыв раскалывал воздух, и от творения моих рук оставалось лишь облако серного дыма. Мой папа, будучи оптимистом, заявлял, что ракета вышла на орбиту или даже попала в Луну. Мы молча ждали, не раздастся ли вой или глухой удар о землю, но ничего не было слышно. Для отца это было достаточным доказательством того, что моя ракета на пути к Кремлю. <…>

По мере того как 1957 год подходил к концу, я полнился ожиданиями. Не потому, что я хотел отпраздновать встречу Нового года, а потому, что наступающий 1958-й был объявлен Международным геофизическим годом (МГГ). Если бы можно было измерить, насколько меня захватил космос, то как раз этим… Я столь же нетерпеливо ждал начала МГГ, как большинство детей ждет окончания школы. Я прочел о нем в нескольких научных журналах. Множество стран намеревались совместно исследовать космическое пространство зондирующими ракетами и аэростатами с научной аппаратурой, а Соединенные Штаты собирались запустить свои спутники. Я был в нетерпении. <…>

Как только появилось NASA, я стал его фанатом № 1. Я смотрел по телевидению каждый запуск. Я заказывал фотографии и вешал их на стены моей спальни. Я узнавал с первого взгляда каждую ракету в американском арсенале – «Редстоун», «Авангард», «Юпитер», «Тор», «Атлас», «Титан». Я мог на память назвать их высоту, тягу и массу полезного груза. Я выучил новый словарь NASA: апогей, перигей, полезный груз, жидкий кислород, «все штатно». Я посылал в NASA чертежи собственных изделий и рацпредложения, как строить более совершенные ракеты. Я следил за проблемами и победами программы NASA с таким рвением, с каким другие дети собирали информацию о любимых командах. Когда были объявлены имена семи астронавтов программы «Меркурий», я выучил их биографии и просиживал часы над фоторепортажами журнала Life о них и об их технике. Я не мог дождаться, пока стану одним из них, и фантазировал, как бы мне оказаться на их месте. В новостях постоянно упоминалось, что у ракет NASA слишком малая тяга. Соединенные Штаты запускали спутники величиной с грейпфрут, в то время как у русских полезный груз измерялся тоннами. Я был уверен, что рано или поздно Алан Шепард, Джон Гленн и другие астронавты окажутся слишком тяжелыми для того, чтобы запустить их на орбиту. В моих мечтах NASA не удавалось найти взрослого летчика-испытателя, достаточно легкого для того, чтобы его подняла одна из их ракет. И тогда они начинали искать среди тощих американских школьников тех, кого можно взять в отряд астронавтов. Я отправил в NASA предложение на сей счет, позаботившись о том, чтобы мое имя и адрес хорошо читались…»

Дальнейшая судьба Майка была предрешена: космос его захватил и больше не отпустил. А всё началось именно с Первого Спутника. Свою книгу он заканчивает тем, как прогуливаясь по Космическому центру имени Кеннеди, наблюдает за семьями на экскурсии в шаттле, где они удивляются сложности пультов и тесноте. В первую очередь Майка привлекают дети и «…Их юные изумлённые лица переносят меня в 1957 год. Я стоял на лужайке с таким же точно видом, наблюдая, как мигает, проходя через терминатор, спутник-1».

Ну и напоследок приведём литературные воспоминания ещё одного американского подростка, которого эти события впечатлили настолько, что отойти от этого потрясения, похоже, он не может до сих пор. Я думаю многие уже догадались, что этим подростком является будущий писатель Стивен Кинг, который написал очень любопытное произведение «Пляска смерти», где, в том числе, описывает, что пугало его и толкнуло пугать других. Нас интересует первая глава с незатейливым названием «4 октября 1957 года, или Приглашение к танцу»:

«…Мы сидели на стульях, как манекены, и смотрели на управляющего. Вид у него был встревоженный и болезненный – а может, это было виновато освещение. Мы гадали, что за катастрофа заставила его остановить фильм в самый напряженный момент, но тут управляющий заговорил, и дрожь в его голосе еще больше смутила нас.

– Я хочу сообщить вам, – начал он, – что русские вывели на орбиту вокруг Земли космический сателлит. Они назвали его… «спутник».

Сообщение было встречено абсолютным, гробовым молчанием. Полный кинотеатр детишек с ежиками и хвостиками, в джинсах и юбках, с кольцами Капитана Полночь, детишек, которые только что узнали Чака Берри и Литтла Ричардса и слушали по вечерам нью-йоркские радиостанции с таким замиранием сердца, словно это были сигналы с другой планеты. Мы выросли на Капитане Видео и «Терри и пиратах». Мы любовались в комиксах, как герой Кейси разбрасывает, как кегли, целую кучу азиатов. Мы видели, как Ричард Карлсон в «Я вел тройную жизнь» [I Led Three Lives] тысячами ловит грязных коммунистических шпионов. Мы заплатили по четверть доллара за право увидеть Хью Марлоу в «Земле против летающих тарелок» и в качестве бесплатного приложения получили эту убийственную новость.

Помню очень отчетливо: страшное мертвое молчание кинозала вдруг было нарушено одиноким выкриком; не знаю, был это мальчик или девочка; голос был полон слез и испуганной злости: «Давай показывай кино, врун!»

Управляющий даже не посмотрел в ту сторону, откуда донесся голос, и почему-то это было хуже всего. Это было доказательство. Русские опередили нас в космосе. Где-то над нашими головами, триумфально попискивая, несется электронный мяч, сконструированный и запущенный за железным занавесом. Ни Капитан Полночь, ни Ричард Карлсон (который играл в «Звездных всадниках» [Riders to the Stars]; боже, какая горькая ирония) не смогли его остановить. Он летел там, вверху… и они назвали его «спутником». Управляющий еще немного постоял, глядя на нас; казалось, он ищет, что бы еще добавить, но не находит. Потом он ушел, и вскоре фильм возобновился.

И вот вопрос. Каждый помнит, где был, когда убили президента Кеннеди. Каждый помнит, где услышал, что в результате очередного безумия погиб в кухне какого-то отеля Роберт Кеннеди. Кто-то, может быть, даже помнит, где его застал Кубинский ракетный кризис.

А кто помнит, где он был, когда русские запустили спутник? <…>

Я не хочу сказать, что известие о запуске спутника оказало такое же воздействие на души американцев (хотя без воздействия, конечно, не обошлось); сравните, например, забавное описание событий, последовавших за успешным русским запуском в превосходной книге Тома Вулфа о нашей космической программе «Правое дело» [The Right Staff], но полагаю, что очень многие дети – дети войны, как нас называли – помнят это событие так же хорошо, как я.

Мы, дети войны, оказались плодородной почвой для семян ужаса; мы выросли в странной, почти цирковой атмосфере паранойи, патриотизма и национальной гордости. Нам говорили, что мы величайшая нация на Земле и что любой разбойник из-за железного занавеса, который попытается напасть на нас в огромном салуне внешней политики, узнает, у кого самый быстрый револьвер на Западе (как в поучительном романе Пэта Франка этого периода «Увы, Вавилон» [Alas, Babylon]). Но при этом нам также постоянно напоминали, какие припасы нужно держать в атомных убежищах и сколько времени сидеть там после того, как мы выиграем войну. У нас было больше еды, чем у любого народа в истории, но в молоке, на котором мы выросли, присутствовал стронций-90 – от ядерных испытаний.

Мы были детьми тех, кто выиграл войну, которую Дьюк Уэйн называл «большой», и когда пыль осела, Америка оказалась на самом верху. Мы сменили Англию в роли колосса, шагающего по всему миру. Когда наши родители, соединившись вновь, зачинали меня и миллионы других детей, Лондон лежал в развалинах, солнце заходило в Британской империи каждые двенадцать часов, а Россия была совершенно обескровлена в войне с нацистами; во время осады Сталинграда русские солдаты были вынуждены есть своих погибших товарищей. [Замечательная «осведомлённость». Хотелось бы узнать, откуда взялась такая информация, если учесть, что нынешние историки (например, Алексей Исаев) даже в блокадном Ленинграде определяют количество случаев каннибализма как «ничтожное»] Но ни одна бомба не упала на Нью-Йорк, и американцы потеряли в войне гораздо меньше людей, чем остальные ее участники. <…>

Дети поняли последствия того, что совершили русские, так же быстро и полно, как все остальные, – во всяком случае, не менее быстро, чем политики, которые изо всех сил старались представить себя в хорошем свете в этой катастрофе. Огромные бомбардировщики, которые в конце Второй мировой войны уничтожили Берлин и Гамбург, к тому времени уже устарели. В словаре ужасов появилось новое мрачное сокращение – МБР [межконтинентальная баллистическая ракета]. Как мы поняли, эти МБР – всего лишь увеличенные немецкие Фау-2. Они способны нести огромное количество ядерной смерти и разрушения, и если русские попытаются что-нибудь выкинуть, мы просто сметем их с лица Земли. Берегись, Москва! Тебя ждет большая горячая доза ПИОНЕРСКОГО ДУХА!

Но каким бы невероятным это нам ни казалось, по части МБР русские от нас не отстали. Ведь МБР – это всего лишь большие ракеты, а русские не могли запустить свой спутник с помощью бетономешалки.

И вот в таком контексте в стратфордском кинотеатре вновь начался фильм, и зловещие щебечущие голоса чужаков повторяли: «Смотрите на небо… предупреждение придет с неба… следите за небом…» <…>

Это мир, в который я добровольно ушел еще в детстве, задолго до кинотеатра в Стратфорде и первого спутника. Я совсем не хочу сказать, что русские нанесли мне травму, которая толкнула меня к жанру ужаса; просто указываю момент, когда я начал осознавать пользу связи между миром фантазии и тем, что «Май уикли ридер» обычно называл Текущими Событиями. Эта книга – всего лишь моя прогулка по этому миру, по мирам фантазии и ужаса, которые меня радовали и пугали. В ней почти нет порядка и строгого плана, и если временами вы будете вспоминать о сверхчуткой собаке, которая бросается туда и сюда вслед за интересными запахами, меня это вполне устраивает.

Однако это совсем не охота. Это танец. И иногда в бальном зале свет внезапно гаснет.

Но мы с вами все равно будем танцевать. Даже во тьме. Особенно во тьме.

Позвольте вас пригласить…»

Вот такое влияние оказал на мир полёт первого искусственного спутника Земли: кто-то мечтал, кто-то злился, а кто-то сильно испугался. Подобные эмоции могут быть доказательством только одного – это событие имело колоссальное влияние на всё человечество! А на сегодня всё! Если было интересно, подписывайтесь на канал, пишите комментарии и ставьте пальцы вверх. До новых встреч!