Мы сидим на ребристом нашей БМП. Она несется по колее вдоль лесопосадки, и нас плавно покачивает, словно мы в лодке мчим по волнам. Временами Чип сбавляет ход, и бэха подворачивает, тогда инерция кидает нас в стороны. Я цепляюсь за металлические выступы. Мы весело кричим все, что приходит в голову, кто-то за моей спиной свистит.
- Ас-са-а! — я узнаю по голосу Завьялова. — Гони, Чипа! Гони, брателла!
- Эге-гей! — это уже Стрельцов. — Ско-ро дем-бель!
- Ско-ро! Дем-бель! — и я тоже кричу во всю глотку.
- Ско-ро! Дем-бель! Ско-ро! Дем-бель! — подхватывают остальные.
Мне радостно. Мы молоды, сильны, здоровы и верим, что для нас все скоро закончится. Солнце стоит в зените и припекает наши макушки. На краю поля сквозь пожухлую пыльную листву пробилась первая зелень. Как надежда, она набирает силу день ото дня. Весну уже не остановить. Несколько дней назад я шел через это поле, и оно было рыжее от осколков и все сплошь в паутине из тонкой проволоки — осталась после выстрелов ПТУРов. Только в одной танковой колее, которая протянулась наискосок, я собрал штук семь пуль разного калибра. Они совершенно не деформированные, в самой выпуклой части с боков наискось идут насечки — следы резьбы. А сейчас это поле зеленеет. Никакие войны, никакие катаклизмы не способны остановить движение жизни. Она все равно пробьет себе дорогу, возродится. Даже если исчезнет человечество — жизнь на Земле останется.
Ветер обдувает наши лица, выбивает слезу. Мы хохочем от счастья, которого не испытывали очень давно. Нет, мы не пьяны, мы просто поверили, что остались в живых. Еще неделю назад, даже размышляя вслух о возвращении домой, мечтая об этом, в душе я добавлял что-то вроде «лишь бы только пронесло» или «если повезет». И все остальные поступали точно так же, осторожно, боясь сглазить. Теперь же поверили: кажется, мы остались живы.
Обогнув арык, бэха подлетает к нашей палатке и как вкопанная останавливается. Нос ее кивает вниз, и мы едва не валимся на землю. Облако пыли настигает нас и покрывает серым. Я чувствую на зубах сухой привкус земли. Ссыпавшись с брони вниз, идем в нашу «столовку». На дощатом столе под тентом стоит алюминиевая кастрюля с компотом из сухофруктов. Из-под крышки торчит ручка половника. Ромка наливает в кружки компот, расплескивая его по столу. От капель темнеет древесина. Пахнет яблоками и деревом.
Из штабной палатки выглядывает Масюлянис, и Шиша призывно машет ему рукой, чтобы подошел. Нехотя боец выбирается по земляным ступеням и валко идет к нам.
Понеделин начинает пытать его про демобилизацию — ну не может такого быть, чтобы в штабе не было никакого плана.
- Честное слово, Саня, я не знаю. — Масюлянис смешно выпучивает глаза, когда Шиша грязным пальцем отвешивает ему чилим.
- Не свисти. — Сашка буравил его своими острыми глазками, над которыми, как у сенбернара, грустно нависают тяжелые веки.
- Я не свищу. Я правду говорю, пацаны. — на лбу от щелбана раскраснелось пятно, и Масюлянис трет его ладонью.
- Все ты знаешь, ты в штабе целыми днями ошиваешься. — Сашка берет его за щеку и не сильно треплет. — Вон ряху какую на офицерском пайке нажрал.
- Саня, ну че ты начинаешь-то? Ничего я не нажрал.
- Нажрал-нажрал. — Сашка хрипло хихикает и подмигивает мне. — А ну скажи, Медицина, как нам привести нашего писюляниса в божеский вид.
- Да не надо, Саня… Че ты?
- Ты не тыкай мне. Тыкать он вздумал. — Сашка чешет пятерней под мышкой и продолжает сипло хихикать, взгляд у него цепкий, озорной. — К мамке приедешь, так она не поверит, что ты на войне был.
- Че это она не поверит? — картавит Масюлянис.
- А ты на ряху свою глянь — я тебе о чем талдычу? Вон на Медицину посмотри — дистрофан. Сразу видно — страдал, не доедал, не досыпал. А ты?
- А он за всех нас зато досыпал и доедал. — смеется Завьялов.
- То есть объедал, ты хотел сказать. — поправляю я с улыбкой.
Мне весело наблюдать за всем этим. В сущности, это издевки. Но безобидные, обычный стеб среди солдат. Мы все друг над другом то и дело подшучиваем, подначиваем. Иногда в одиночку, а иногда и сообща, ополчившись на кого-либо. В солдатской среде это встречается повсеместно, и мы не исключение.
Ромка поймал жука и, сидя на корточках, гоняет его палочкой. Жук черный, размером с небольшого стригуна, которые водятся у нас в Сибири. Он пытается сбежать, но Ромка мешает ему. Вот он поддел насекомое под брюшко и перевернул на спину. Жук вращает всеми своими тонкими лапками, ища опору, наконец зацепляется за травинку и переворачивается. Замирает. Что-то сообразив под хитином своей головы, несется со всех ног по земле.
- Слыхал? — продолжает Сашка. — Так что мамке-то скажешь? Где морду наел?
- Да ничего я не наел. — бухтит Масюлянис. — У меня лицо всегда такое было. Это у нас наследственное.
Мы смеемся — отчего-то нам кажется это смешным.
- А писюны у вас в роду у всех короткие? — Сашка ржет так, будто скрипит заржавленный механизм. — Тоже наследственное?
- Кончай, Шиша. — останавливает стеб Чип. — Че над пацаном издеваешься?
- Да я даже не начинал. — делано возмущается Сашка.
- Действительно, Шиша. Хватит глумиться. — поддакиваю я.
- Ладно, ладно. — Сашка хлопает Масюляниса по плечу. — Ну так че там насчет дембеля-то?
- Да говорю же — неизвестно ничего точно.
- А говорят-то вообще что-нибудь? — спрашивает Чип.
Издалека ветер доносит приглушенный треск автоматной пальбы. Один, а затем еще один звук гранатного разрыва. Мы оборачиваемся. В низине, за склоном холма, на котором мы сейчас располагаемся, хорошо отсюда просматривается забор из бетонных плит. За ним — трехэтажные корпуса казарм с выбитыми стеклами, какие-то небольшие здания. Это военный городок — до развала Союза там располагался танковый полк. На протяжении всего времени, после того как мы овладели перекрестком у Гикаловского, нас пугали им. Ходили слухи, что противнику достались все танки, что были в части, и они закопаны в землю так, что только башня торчит. Думать об атаке на такие позиции было жутко. Но никаких танков здесь не оказалось. Только заброшенный гарнизон с разоренными зданиями. Пехота иной раз развлекается, обстреливая их. Иногда пехоту оттуда обстреливают. На этот раз стрельба происходит где-то на территории бывшей воинской части. До нее километра два, и отсюда неплохо видно ближайшие казармы и забор по эту сторону. Мы всматриваемся.
- Че там происходит? — шевеля усами, настораживается Понеделин.
- А хрен его знает. — отвечает Стрельцов.
- Пехота, поди, развлекается, как обычно. — кидает предположение Завьялов.
- Да че-то не очень похоже. — бубнит Чип.
Минуту или две еще слышны выстрелы. Затем все стихает. Потолкавшись недолго, мы разбредаемся. Стрельцов уходит вниз по склону к своему танку — он как раз неподалеку от заброшенного гарнизона, позади пехотных позиций. А мы идем в свою палатку, расползаемся по своим местам. Закинув руки за голову, я гляжу на лучи солнечного света, которые проникают сквозь щели в палатке. В них, блестя, кружатся пылинки. На ум приходит слово «опалисценция». Откуда это? Давно забытое слово крутится в голове. Что оно означает? Не замечая, я закусываю нижнюю губу, силясь вспомнить его происхождение. Менингит. Это при менингите — «наличие опалисценции спинномозговой жидкости». Как же давно все это было.
Сашка скребет ложкой в консервной банке, чавкает. Кусок хлеба, зажатый в его черной от въевшейся грязи руке, выглядит необычно белым. Глядя на то, как он ест, я совершенно о нем не думаю, а вспоминаю своих однокурсников из медучилища. Фантазирую, как соберу всех по возвращении домой. Я буду в афганке. Мысленно увидел восхищенные глаза девчат. Медаль, конечно, прицеплю. Не «Отвагу», но что есть. Вспомнился разговор с Макаревичем пару недель назад. Про медаль-то он тогда насвистел, наверное. Ладно. Черт с ней, с медалью, лишь бы домой поскорее вернуться.
Ромка сидит в углу палатки. Он по пояс голый. Лицо, шея, руки по локоть обветренные, багровые, остальное тело, как у женщины, белое. Он вытягивает шею, прислушивается. Глядит на меня. Губы его вытягиваются в трубочку.
Вскоре и я различаю рычание БМП. Слышно, как быстро она приближается. Доносится близкий лязг распахивающейся рампы и несколько голосов орут, зовут медика.
- Медицина, тебя! Слышишь? — Ромка поднимается и босиком бежит к выходу, откинув полог, выглядывает наружу.
Я хватаю свою медицинскую сумку и быстро иду следом. Натягиваю сапоги. Выбираюсь наверх. У штабной палатки стоит бэха. Из люка торчит голова в шлемофоне, лицо чумазое. Двое солдат волокут раненого бойца к моей шишиге — они увидели на борту красный крест. Солдат без кепки, без бронежилета. На правом бедре большое темное пятно. Он истошно орет.
- Медика! Где медик? — кричит один из сопровождающих.
Я бегу за ними к машине. Вскочив на подножку, рывком открываю дверь. Помогаю втащить раненого в кунг. Вместе мы укладываем его на носилки. То ли от испуга, то ли оттого, что даже незначительные движения причиняют сильную боль, боец кричит.
Я достаю из сумки ножницы и начинаю распарывать штанину. Двое других солдат стоят позади, опустив руки. Наблюдают. Они уже сделали все, что могли — привезли раненого сюда и теперь бестолково толкутся за моей спиной.
- Где его так? — спрашиваю я.
- Там. — неопределенно машет один, тот что покрупнее. — Съездили в военный городок пошариться.
- А я говорил — рано или поздно доиграются. — встревает второй. — Чехи — че, дураки? Они же не первый раз туда ездили. Вот тебе и засаду сделали.
Я распахиваю разрезанную штанину и на передней поверхности бедра вижу маленькую дырочку размером меньше горошины — входное пулевое отверстие. Вокруг кожа слегка припухшая, чуть синеватая. Из раны стекает темная кровь. От легкого внутреннего возбуждения меня слегка трясет. Стараюсь подавить это и не показывать.
- Жгут надо. Есть жгут у тебя? — подсказывает первый.
- У меня есть. Сейчас сбегаю за автоматом. — отвечает ему второй.
- Не надо никакого жгута. — говорю я и достаю из сумки перевязочный пакет.
- Кровь же бежит. — возражает коренастый.
- Ты че? Совсем? Я говорю: кровью истечет.
- Слышь, ты… Отвали. Не мешай работать. Ногу лучше подними ему.
Боец замолкает. Приподнимает раненую ногу, и тот, что лежит на носилках, снова громко кричит.
- Да не ори ты! — зло бросаю я ему. — Сейчас забинтую и обезболю.
- Больно! Ма-ма! А-а-а! А-а-а! Ма-ма!
От этих воплей меня еще больше знобит. На лбу проступает испарина. Наконец мне удается наложить давящую повязку. Пока это делал, руки перепачкал в крови, и теперь они противно липкие. Куском бинта, смоченным в перекиси, я оттираю их немного. Затем делаю раненому инъекцию промедола из шприц-тюбика. Поднимаюсь. Подвывая, боец лежит с закрытыми глазами. Лицо бледное, губы бескровные. Мелко подрагивают бесцветные, как у поросенка, ресницы. Резко проступили веснушки на щеках.
- Так что там было-то? Как в засаду попали? — спрашиваю я обоих.
- Да хрен их знает. — отвечает тот, у которого шлемофон болтается на шее. — Прибежали, поджав хвост. Этого вот приволокли.
- Главное, бэху бросили, дебилы. — уточняет коренастый.
- Двоих, говорят, там оставили — двухсотые.
- Ну надо же… — неопределенно отвечаю я и только сейчас замечаю, что снаружи у распахнутой дверцы толкутся наши — заглядывают. Любопытно им.
Появился Макаревич. Как всегда на позитиве, что-то пошутил над раненым, будто того не было рядом и все произошедшее не трагедия, а нечто забавное. Потом привел водителя, и мы отвезли раненого в санчасть. Машину подбрасывало на ухабах. Это причиняло боль раненому, и всю дорогу тот кричал. От этого под конец пути у меня разболелась голова, и я его почти ненавидел.
Вечером снова заговорили о скором возвращении домой. Оптимизму, правда, немного поубавилось. Вспомнили недавнюю прогулку на пивзавод и, посмеявшись над тем случаем, который мог закончиться как угодно, развели на посты молодежь и сами легли спать.
До дембеля оставалось пять дней.
Сергей Елисеев, не вошедшее в книгу "Взгляни моими глазами. 1995"
