Мы тогда переезжали в новую квартиру, и у родителей было много забот.Я успешно закончил второй класс, и, вроде, всю первую смену должен был ходить в городской лагерь, что, признаюсь, не очень меня радовало, но что-там не сложилось с своевременной подачей заявления, поэтому отец с матерью после долгих моих уговоров, разрешили мне поехать в первый раз самостоятельно к бабушке и дедушке. Они (бабушка и дедушка) жили в рабочем посёлке в двадцати минутах езды на пригородном автобусе, в большой и уютной двухкомнатной квартире, которую дед получил, как инвалид ВОВ. Им было очень непросто переезжать из собственного дома на старости лет в панельку, но так жизнь сложилась, что пришлось, без комментариев. Они были приучены к труду и, не смотря на почтенный возраст, не могли просто сидеть на месте и смотреть телевизор, хотя тогдашняя пенсия им вполне позволяла достойно жить. Так вот, дом находился всего в пяти минутах ходьбы от озера. Место застройки было болотистым и таким образом решили его осушить, выкопали котлован, в который устремились болотные протки и ручейки, а вокруг в изобилии рос ивняк, который дед использовал для плетения корзинок, а бабушка, как могла, помогла. Но меня особо тянуло озеро, а точнее возможность порыбачить и искупаться.В городе это было сделать проблематично, да и родители постоянно бдели, чтобы я после школы не свильнул на речку, а дед был понимающим и всегда шёл навстречу. Мы между собой договорились, что отцу и матери о наших походах и увлечениях не рассказываем.
И вот, я иду по дорожке вдоль детского сада к дому. Бабушка меня радостно встречает с балкона, приветливо машет рукой и улыбается. Забрать из дома удочку мне специально не дали, но у меня были небольшие сбережения (сэкономил на булочках в школьном буфете), на которые я приобрёл два рыбацких набора: леска, крючок, грузило, поплавок. Мы пообедали вместе супом, что бабушка сварила к моему приезду, попили чайку с рассыпчатыми Юбилейными печениями ( сейчас есть подобные с названием «Юбилейные», но сосем другой вкус, пресные и не рассыпчатые) и пошли с дедом в посадку срезать удилища для будущих удочек. По пути, я обратил внимание, что рыбаков на озере много, и это было хорошо. Мы нашли и срезали в лесопосадке две ветви орешника, ошкурили, лишь оставили кору, где ручка. Дома дед помог мне вбить два меленких гвоздя на которые наматывать леску, на кончике была изолента, под который тянулась леска, благо, что в наборы были готовыми и привязывать ничего не пришлось, потому что крепить крючок я тогда не умел. Мы решили встать с утра пораньше, и, не завтракая, сразу на озеро. Взяли с собой мякиш белого хлеба на наживку, и по пути, под камнями я нашел несколько червяков. Я знал, что в тинке на червя будет брать только ротан, он всегда голодный, но этих головастых чудовищ я уже достаточно обновился в деревне у другой бабушки, а тут хотелось карася зацепить, да попреличнее. Мы присели на берегу в том месте, где давеча рыбачили взрослые рыбаки, и дел пояснил, что лучшего места не найти, надо ловить именно здесь, они наверняка прикормили. Мне с утра было зябко, но когда солнце стало подниматься выше, я быстро согрелся и снял свитер, но дело было не в холоде, уже почти час поплавок мотало по ряби и ни одной поклевки. Дед у улыбкой смотрел на меня, молодого увлечённого рыбака, и уговаривал так часто не выдёргивать наживку из воды, потерпеть. В какой то момент я был ошарашен, когда поплавок резко задёргался, его потянуло в сторону и на утоп. Я мгновенно схватился и выдернул удилище, забыв про все от радости. Карась, висевший на крючке, видимо сам испугался от такого рывка и сорвался с крючка, упав на берег в траву, но мне удалось его перехватить, хотя он усердно барахтался, пытаясь свильнуть и уйти ко своим в воду. Дедушка тоже был в восторге, но после того, как я погрузил первого карася, приличного такого, с ладошку в пакет, он мне очень посоветовал не торопится и не дёргать резко и сразу, дать рыбе нормально сесть на крючок. Я немного успокоился, скатал круглишок из хлебного мякиша, насадил на крючок и забросил в то же место. Почти мгновенно поплавок начал танцевать, я вытерпел первый натиск, потом немного обождал и когда рыба повела резко в сторону, подсек и аккуратно вытащил второй карасиный трофей из воды. Вот это была настоящая рыбалка, ни какие там ротаны, настоящий карась. В это утро нам удалось наловить с добрый десяток, как мне тогда казалось, крупных карасей. Дома бабушка помогла их засолить и через сутки, они висели вряд на балконной верёвочке, постепенно превращаясь в таранку.
Вспоминаю то время с особой теплотой, старики очень любили меня, как и я их, и всегда и во всем поддерживали, А еще, свежи в памяти дедовские рассказы о войне и о жизни после, о плетении корзин и о том, как я спал на мягкой перине, привезённой из деревни. Как все это было просто, понятно, с теплом и любовью, как меня тянула в их дом, да и сейчас, когда накатывает и тяжело на душе, я смотрю на сохранившиеся дедовские ордена и медали, вспоминая улыбку бабушки и нашу рыбалку с дедом, сразу становится как-то спокойно на душе...
В коллекционерской среде есть инструменты, при упоминании которых у разговаривающих появляется таинственное придыхание и глазки начинают гореть не всегда здоровым огоньком. «Аккорд» — из таких. Не потому что он самый совершенный или самый красивый, а потому что это история о том, как в советском городе, в цеху по ремонту пианино, несколько человек руками собирали то, о чём советский рок-музыкант мог только мечтать.
Обложка для статьи для привлечения внимания :)
Завод Аккорд существовал с середины пятидесятых годов (более конкретно — с 1956 года) — в Ленинграде, на территории Апраксина двора (точный адрес — Садовая 28-30, корпус 3). Создавался он решением Ленгорисполкома для настройки, ремонта, реставрации и изготовления музыкальных инструментов «населению и организациям культуры и образования в городе Ленинграде». Рояли, балалайки, аккордеоны. Ни о каких электрогитарах в 1956 году речи, разумеется, не шло. Речь зашла в 1970-м., когда сверху пришла разнарядка наладить производство электрогитар для нужд организаций культуры — ДК, филармоний, профессиональных оркестров. Дело было новое и непривычное, но приказ есть приказ.
Видео-обзор гитары на правоверном Рутубе выше (для любителей запрещёнки - тот же видеообзор, но на ютубе)
Директором завода в тот момент был человек с биографией, которой хватило бы на несколько судеб. Георгий Дмитриевич Тарасов — подполковник-фронтовик, потерявший ногу на войне, после которой успел и отсидеть (и не за что-то там политическое, за что сидели примерно все, а за разбойные налеты на хутора, за которые получил шесть лет), и подняться от простого рабочего до руководителя. Под его началом организовали небольшой ручной цех — всё без механизации, от начала до конца руками. Человек явно умел выполнять задачи в сложных условиях. Он и начал собирать команду под новую задачу.
Собирали, что называется «с миру по нитке» — от простых людей с улицы, которые хотели играть бит-музыку, а советская промышленность не особо спешила удовлетворять их нужды, пришедших буквально по объявлению, до целой бригады с фабрики Луначарского, которой дали указание запустить производство и вернуться. Никто не вернулся, что характерно. И это не что-то плохое, о чем вы могли бы подумать.
Внешний вид сегодняшнего гостя
Модели разрабатывал Альберт Покатов, ориентируясь на популярные тогда немецкие и итальянские инструменты; опытные образцы, по которым затем делались серийные, изготовил Юрий Николаевич Ионичев.
EKO 700
Первыми в серию пошли две цельнокорпусные «доски» — Ритм и Бас, за основу взяли итальянскую EKO 700. Параллельно делали полуакустику, потом освоили скрипкообразные корпуса. Замахнулись однажды даже на копию Jolana Tornado, как на образец высшего достижения социалистического (пусть и чехословацкого) гитарного народного хозяйства, но споткнулись на сложной схеме и бросили.
Аккорд вид сзади
Вся фурнитура изготавливалась тут же на заводе. Колки нарезались из планок народных инструментов — домр, балалаек, либо брались планки от акустических гитар (о вариабельности производства будет чуть ниже). Датчики поначалу мотались вручную, потом поставили специальный станок под эти задачи. В отличие от многих (большинства) серийных гитарных производств как советского, так и западного образца, где каждый работник отвечал строго за свой участок конвейера, на Аккорде каждый мастер делал инструмент от начала до конца, каждый паял по-своему.
Никаких канонических версий не существовало — это был, выражаясь современным языком, кастом-шоп. Со всеми вытекающими. Вытекающими в первую очередь было то, что как может судить коллекционерское сообщество, ни одной пары инструментов, которые сделаны один в один, без каких либо отличий друг от друга, в природе, видимо, не существует, либо они успешно прячутся от энтузиастов. По сути все Аккорды хоть чем-то, но отличаются друг от друга — пусть хотя бы в таких мелочах, как расстояние между потенциометрами в темброблоке или расстояние от некового датчика до грифа.
В розничную продажу гитары не поступали. Они поставлялись только организациям и только по безналичному расчету (поэтому если кто-то говорит вам «я купил такую в ЦУМе», то он либо просто запамятовал — ведь сколько времени прошло, либо не смотря на это самое прошедшее время и развал Союза, до сих пор покрывает «несуна», который продал ему «Аккорд» с черного хода дворца пионеров).
Закончилось все примерно также, как и началось. Неожиданно сверху пришло указание — свернуть электрогитарное производство и цех прекратил существование почти одномоментно — вчера был, а сегодня уже нет. Сам завод тихо дожил до девяностых, перестройки (не той, которая горбачевская, а той, которая по строительным нормам и правилам в соответствии с Градостроительным Кодексом) и в итоге до сноса всего квартала. Балалайкам, олицетворявшим светлое будущее для строителей коммунизма в капиталистическом настоящем места уже не нашлось. Гитарам — тоже (ещё сильно раньше). Но те, что успели сделать, остались. Хотя сделать успели всего лишь около полутора тысяч всего модельного ряда.
Корпус крупным планом
Ну и после исторической справки про само производство, перейдем непосредственно к нашему сегодняшнему гостю. «Аккорд Ритм». Он же — «Аккорд-доска» (ибо единственная цельнокорпусная модель во всей производившейся условно «серийной» линейке, если не считать единичные заказные экземпляры типа копии Musima Elgita, которая прошла через плеяду питерских панков, включая самого главного — Андрея «Свина» Панова из «АУ»).
Он же — просто «Аккорд», потому что официальная номенклатура на заводе была делом весьма условным.
Корпус сзади (видно, что в нескольких местах шпон, которыми оклеена гитара пошел небольшими пузырями, видимо от влажности)
За образец для корпуса, как я отмечал выше, взяли итальянскую EKO 700 — инструмент, который в конце шестидесятых активно использовался профессиональными ВИА и был для советского музыканта почти мифологическим предметом.
Характерный вырез нижней части деки — тот «откус», который у неподготовленного зрителя вызывает вопрос «кто откусил?» — не случайность и не декор. Этот контур сделан под ногу гитариста. При посадке сидя корпус удобно ложится на бедро именно за счёт него.
Эту иллюстрацию я уже использовал в статье про Лентонику, а тут попросил нейросеть перерисовать ее с Аккордом
Именно поэтому и выходной разъём выведен не в зону этого выреза, а на нижнюю обечайку — чтобы кабель не мешал ноге во время игры. Маленькая деталь, в которой чувствуется, что итальянский оригинал держали в руках и понимали, зачем он так устроен. Правда сам разъем — весьма специфический. На «Аккордах» используется радиорозетка, а не джек или классический для советского гитарпрома разъем СГ-5. Помните, да, мультфильм «Ну, погоди!»? Волк втыкает такую вилку в силовую розетку и становится первым труЪ-дэт-металлистом на советских голубых экранах под радостные вопли Зайца и вой псов из группы «Dvor’ Nyagi» про невинно убиенную собаку Попа. А, ну и под радостный смех детей от этого действа.
Собственно, разъем под радиовилку
Самые поздние «Аккорды», как говорят старшие товарищи — коллекционеры на излете производства таки получили правоверный СГ-5 — но это уже совсем другая история, тем более, что собственными глазами я этого именно на «досках» не видел (хотя на Аккорде-басе синглкате из моей коллекции — стоит именно СГ-5, а на скрипкобасе — так и вовсе джек, но это тема для отдельных статей).
Корпус — многослойная конструкция, оклеенная шпоном. Точный состав древесины варьировался от экземпляра к экземпляру: каждый мастер собирал инструмент самостоятельно, а под рукой было то, что было. Конкретно этот экземпляр по результатам моего шкрябанья внутренностей при реставрации представляется мне как правоверный ольховый (но это прям совсем не точно), в то время как его басовый брат — однозначно хвойный (но сосна или ёлка, я вам тут не скажу).
Бёрстовый окрас под углом
Неизменным оставался только окрас — двухцветный бёрст. Но и тут были возможны вариации по оттенку и степени. По обечайкам на периметре деки — чёрный целлулоид. Т.е. она именно не окрашивалась, а оклеивалась. Ну и трёхслойная окантовка белое-чёрное-белое. К концу производства окантовка упростилась до однослойной — как и многое другое. Выглядит это, честно говоря, весьма нарядно — особенно если учесть условия, в которых всё это изготавливалось.
Гриф вклеенный — и вклеен глубоко, основательно. Здесь «Аккорд» шёл своим путём. Абсолютно все советские производители использовали тот или иной вариант болтового (саморезного) крепления (в зависимости от фантазии конкретного производства, вплоть до совершенно уникальных узлов крепления, типа как на Эльте). Сам гриф склеен из нескольких (от трех до аж девяти, как утверждают знающие люди, на разных экземплярах) кусков дерева (преимущественно бук, но были и отступления, как, собственно, на моем экземпляре, где сквозь окраску четко видно, что центральный брусок — явно темнее всех остальных и возможно даже являет собой одного из представителей краснодеревянных сортов растительности) накладка буковая, выкрашена чёрной краской.
Гриф вклеен аж до по сих
Анкера нет совсем. Если гриф со временем повело, то сильно зависит от того как. Если это просто «прямая дуга», то распрямить ещё можно с использованием определенных технологий. А если винт, то уже только отклеивать накладку и шлифовать. Что примечательно. У почти всех встреченных экземпляров грифы держатся весьма неплохо спустя полвека. У моего — прогиб есть, но некритичный, играть можно. На голове грифа с тыльной стороны красивая завитая волюта для борьбы с «гибсоновской болезнью» с трёхслойной целлулоидной кантовкой с лицевой стороны. Сама голова грифа завалена под достаточно большим углом к плоскости накладки. С транспортиром я не замерял, но явно больше привычных 7-9 градусов.
Угол наклона головы грифа
Конкретно на моем экземпляре накладка вообще не размечена (только с торца грифа). Но это конкретно на моем экземпляре. Обычно же разметка была минималистической. Маркеры — всего четыре точки: 5-й, 7-й, 10-й (!!! это не описка — десятый, а не девятый) и 12-й лады. Но были варианты и с разметкой 1-й, 3-й, 5-й и т.д.
Разметка с торца накладки и сами лады
Лады на этом экземпляре я менял сам. Гитара пришла примерно с двумя третьими оригинальных ладов — остальные были вырваны или убиты до нерабочего состояния. Тут особо не поразмышляешь над «восстановлением» — только полная замена.
Голова грифа
Колки нарезались на заводе из планок народных инструментов или от акустических гитар. На разных экземплярах они разные. На этом стоят колки от советской акустической гитары — именно так и было в оригинале (забегая вперед — колки не родные, но я подбирал планку от акустик по посадочным местам), колки брали от того, что подходило по посадке. Держат строй ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться, что уже не держат.
Нековый датчик (вставка из перлоида - современная, т.к. оригинальная не сохранилась)
Датчики прошли за время производства несколько поколений — от фрезерованных бронзовых корпусов с магнитоводами через алюминиевые до простой белой пластмассы. На этом экземпляре среднее поколение. Дюралевые металлические корпуса, без магнитоводов. Про звук по обыкновению не буду, т.к. это весьма субъективная оценка. ТруЪ-блэцк-митол нарезать можно (его можно нарезать на чем угодно, хотя в годы производства «Аккордов» Эйстену Ошету было от двух до четырех, а Кристиан Викернес ещё не родился).
Элементы управления темброблоком
Заземления струн конструктивно предусмотрено не было — фон при подключении был неотъемлемой частью аутентичного опыта (что вновь напоминает нам про труЪ-блэцк-митол, ибо fucking raw evil sound). На этом экземпляре заземление добавлено впоследствии (не мной, но я ликвидировать не стал). Электрическая схема — две громкости (каждый датчик по отдельности) и общий тон. На других экземплярах могло быть иначе. Как я упоминал в самом начале — каждый мастер паял так, как умел и считал нужным.
Бридж
Бридж деревянный, с латунными кольцами для регулировки высоты и прорезями под кусочки ладовой проволоки — для грубой отстройки мензуры. Бридж на этом экземпляре новодельный. Он являет собой точную копию оригинального, который был утрачен к моменту приобретения (и ничем вообще заменен не был — гитара просто была без бриджа, когда я ее купил). Под «пепельницей», прикрывающей струнодержатель, скрывается алюминиевый уголок с шестью отверстиями — собственно, вся механика крепления струн. Гениально просто, если не сказать примитивно.
Ещё один вид на бридж (со стороны "пепельницы")
Ремень крепится через латунные кольца-антабки под карабин на манер немецких Musima. Крепление, собственно наиболее надежное из всех. И мне непонятно, почему подобное решение почти не использовалось другими производителями. Разве что вопрос в том, что такое решение усложняло производство ремня? Не знаю. Но с точки зрения надежности с такими антабками вы можете не бояться за свои ноги на сцене.
Антабка под карабин
Если резюмировать. «Аккорд» — не самый удобный инструмент и не самый совершенный. Это объективно. Гриф без анкера, колки от акустики с силуминовыми штоками (а на других экземплярах — от домры, например), радиорозетка вместо джека — всё это реальность. Но он и не претендует быть рабочей лошадкой для современного гитариста. Это исторический артефакт — один из немногих сохранившихся свидетелей короткого и нелепого советского чуда. Пару-тройку лет лет, пятнадцать человек, один цех вместо полноценного производственного конвейера — и несколько сотен инструментов, которые разошлись по домам культуры страны и которые теперь изредка всплывают на барахолках.
Когда всплывают — отрывают с руками и подпрыгивают от радости.
PS. Подробная история завода Аккорд и производства там электрогитар доступна здесь. Помимо этого конкретного источника при подготовке материала использовались персональные сайты коллекционеров - Музеум Я. Соколова и Гитары серпа и молота (мой собственный), книга "Электрогитара в СССР. Полная иллюстрированная энциклопедия" (Я. Соколов, В. Селиванов)
Гипертимезия (или HSAM) — крайне редкое состояние. На данный момент подтверждённых случаев меньше 100 по всему миру. Такие люди помнят почти каждый день своей жизни после 10–12 лет в мельчайших подробностях, но при этом часто хуже справляются с обычной повседневной памятью.
Сегодня в деревне Чижово прошёл добрый и нужный субботник на местном кладбище — место, где покоятся наши предки, снова стало чище и уютнее.
1/6
От посёлка Дружбы приехала небольшая, но очень дружная бригада волонтёров — всего 7 человек. Несмотря на пасмурное небо и мелкий моросящий дождь, ребята не отступили: дружно взялись за дело и успели сделать многое.
Что удалось сделать за день: Покосили траву — тропинки и подходы к могилам теперь свободны.
Убрали опавшие ветки и мелкий мусор. Привели в порядок несколько могил — в том числе захоронения родных участников субботника.
Мы знаем: ухаживать за кладбищем — это не просто благоустройство, это знак уважения к истории семьи и малой родины.
Особенно важно навести порядок накануне больших православных праздников.
Совсем скоро нас ждёт Троица — день, когда по традиции люди навещают могилы близких, вспоминают родных и украшают захоронения зеленью.
Именно поэтому субботники перед праздником приобретают особый смысл
Т.к. материал большой, он разделен на две части: первая часть тут.
P.S. Очерк и воспоминания его героя публикуются "как есть", из 1998 года. Судите материал не сегодняшним днем, а с точки зрения тех лет, и потом уже накладывайте настоящее время. (Взгляды тогда и сейчас менялись, но это не значит что мы должны абсолютно все впитывать как губки. Человек, он на то и существо разумное, чтобы уметь подумать, и поразмыслить над полученной информацией, а не идти по первой указке)
Скрипка
«Меня послали выколачивать подводы, нужно подвозить лес, перемещать грунт. А люди живут бедно. Одеваются в домотканые дерюги, хлеба не хватает. Отнимать подводы стыдно. А что поделаешь? За нами надзор.
В роту прибыло пополнение, помкомвзвода стал ст. сержант Чалбаш, из удмуртов или марийцев. Он был членом партии (у нас большая редкость), очень заносчивым, выставлял себя утонченной личностью. Таскал полевую сумку и… футляр со скрипкой.
Даже на нас, не слышавших ничего, кроме расстроенной гармошки, его музыка производила гнетущее впечатление. Он всегда винил гнилую погоду и отсутствие «настоящей» канифоли.
Сидим мы вечером около казармы, отдыхаем. Выходит Чалбаш со скрипкой, начинает упражняться. От скуки подкидываем реплики. И вот из одной стодолы к скрипачу робко приближается старичок лет пятидесяти, заросший, с жиденькой бороденкой, в домотканой, грубой, поношенной свитке. Постоял, послушал, осмелел: «Товарищок, позволь поглядеть на музы́ку», — «Чего тебе?» — это Чалбаш. «А говорю, позволь подержать вашу скрипочку».— «Руки сначала научись мыть!».
Тут вступила братия: «Чалбаш, хуже тебя никто не сможет издеваться над инструментом».
С огромной неохотой передает. «Смотри, дед, не порви струны».— «Будьте спокойны, как малое дите держать буду». Легонько, пальцем подергал струны: «Самую малость отпущу вот эту и вот эту». Чуть-чуть покрутил, легонько коснулся смычком струны и извлек еле слышный звук. И… вдруг заиграл что-то такое печальное и торжественное, что у всех дух захватило!..
Он оборвал игру на самой высокой ноте и подал скрипку владельцу: «Спасибо, товарищок, очень хорошая музы́чка»,— и повернулся, пошел согнутый, жалкенький, тщедушный. Мы и рта раскрыть не успели. А когда обрели наконец дар речи, его уже поглотила стодола.
От Чалбаша требовали догнать старика и отдать ему скрипку, пусть доставляет наслаждение людям.
А мне последний мотив врезался в память…».
Предатель
«Заходим в хату. На чурбане сидит мужичок лет сорока, без обеих ног. В хате пятеро детей от восьми лет до грудного возраста. У печки возится хозяйка.
Хозяин болен грыжей, в армию призван не был, служил на почте связистом. Наши в 1941-м откатились стремительно. Пришли немцы, всех вызвали, указали, кто где должен работать. За отказ лишали земельного надела, а некоторых угоняли в Германию. Жена только что родила, детей уже четверо. И он пошел натягивать провода.
В лесах появились партизаны, стали рвать провода. Немцы заставляли местных работников восстанавливать связь. Партизаны пришли к нему домой, потребовали, чтобы он сам рвал провода. И вот он ночью честно порвет, а утром идет восстанавливать.
Один раз он порвал провода, днем пошел восстанавливать, а на его же следах партизаны поставили мину, и он остался без ног.
Немцы его вылечили, помогли продуктами. Пришли наши, потаскали и оставили в покое.
Теперь пенсии никакой, и он потихоньку зарабатывает на пропитание, делает из дюралюминия гребешки и расчески. Самолетов разбитых вокруг много, дети натаскали дюраля, напрятали. Года на три хватит. А там детишки подрастут, помогать будут.
…Уходя, я думал, как же будет с детьми? Ведь на них все время будет висеть клеймо «дети предателя». Кем они вырастут? И кто в этом виноват?»
Освободители
«Тянулись ободранные войной места. Разрушенные города, в которых не угадывались даже кварталы».
«Стоим в селе. В кучке ржущих солдат мечется бабенка, причитает. Подходит ротный политрук: почему шум? А бабенка все норовит с одного солдата стащить плащ-палатку, упоминает голых детишек. Действительно, замечаю троих детей, двойняшек лет по пяти и двухгодовалого мальчика. Животики вздутые, ножонки кривые, тоненькие, почти совсем голые.
Выясняется: солдат предложил бабенке поиграться, за это обещал плащ-палатку; а чтобы у женщины сомнений в оплате не было, палатку предложил подстелить под спину. Бабенка клюнула, и с ней поиграли все, кому была охота, а потом и палатку выдернули. Так она насчет изнасилования претензий не имеет, а вот плащ-палатку требует вернуть, как было договорено».
«В Польше нас заставили привести себя в божеский вид: пришить пуговицы, заштопать дыры, побриться, постричься. Ведь мы начинаем выполнять освободительную миссию! Из строя не выходить, на привалах не гадить где попало, в туалет ходить в отведенное место, потом закидывать его землей. Как только приближаемся к населенному пункту — команда: подтянись, подравняйсь, запевай! Ну а запевалой-то, конечно, Зоткин. Но я сбежал в магазин.
Мой «подменный» не нашел лучшего и затянул времен гражданской войны: «Как дралися мы с поляком от рассвета до поздна». Командир орет: «Отставить!» Замешательство. Я ввертываюсь на место и не переводя дыхания: «Мы идем за советскую Родину нашим братьям по классу помочь…».
«Приехала в роту на Виллисе женщина-еврейка в звании генерала от медицины. Приказала привести медиков из соседних рот. Нам приказали, сняв штаны, проходить мимо нее.
Выступила: Враг любыми средствами пытается ослабить нашу мощь. А в Польше привлек и проституцию. Количество венерических болезней растет. Верховный издал приказ венерических больных военнослужащих отправлять в штрафные батальоны. «Хотите живыми вернуться, не смейте к полячкам соваться, каждая вторая больна венерической болезнью».
Не знаю, правда это или нет. Но я к рискованным женщинам не тяготею. От случайных связей держусь в стороне всю войну. Около меня сколотилось несколько девчонок, и я их прикрываю от солдатских грубостей».
«Сидим мы вечерком с польскими девчатами на лавочке. Въезжает на улицу наш танк Т-34. Молоденький младший лейтенант спросил, кто торгует самогонкой. Я указал на хату. Они подъехали, зашли. Слышу, как ругается один из танкистов, полезший за чем-то в танк. Тут проезжает виллис, в нем майор-интендант. Полячка увидела машину и выскочила на улицу с криком: «Грабят!». Майор остановил машину и, не вылезая, спрашивает, кто кого грабит. Полячка показывает на вылезавшего танкиста. Танкист обозвал ее спекулянткой, предложил по-хорошему заткнуться.
Майор взвился, почему он так ведет себя в присутствии старшего по званию. Танкист предложил майору двигать своей дорогой, тут уладится и без него. Майор заорал: «Стань смирно, доложи, из какой части!» — «Катись к чертовой матери, тыловая крыса», — ответил танкист и пошел к хате.
Майор выхватывает пистолет и стреляет в танкиста. Тот падает. Из хаты выскакивают остальные танкисты.
Виллис срывается с места. Танкисты хватают товарища, засовывают в танк и бросаются в погоню. В лесу слышим два пушечных выстрела. Все наши солдаты, бывшие на улице, бросаются в лесок. В полуметре от дороги находим развороченный виллис с мертвым майором и шофером».
После войны
«Мысли уже переключаются к послеармейской жизни. Как наверстать то, что потеряно в войне. Хочется получить образование, занять достойное место среди людей, обзавестись семьей, но чтобы и тебе, и около тебя было бы всем хорошо, ты был бы опорой для ближних, а ближние подпирали бы тебя. Кругом все так зыбко, неустроенно. А по женской ласке соскучился очень сильно».
…Были у нас толковые и честные офицеры, талантливые полководцы. А все же войну переломил и все превозмог — Зоткин. За долготерпение в этой чудовищной войне, за каторжный труд, за седые волосы, за то, что сумел выжить физически и сохранил душу, Родина наградила его медалью «За боевые заслуги». И это все.
Война еще продолжалась. Петра Зоткина в числе лучших отправили в офицерское саперное училище под Москвой.
Так бывало: в войну выживали после смертельных ран — на воле, на нервах, а потом, после войны, умирали.
В училище у Зоткина открылись язвы на всем теле, стали отекать ноги. Его поставили в караул у Красного знамени. И Зоткин не выдержал двух часов, упал без сознания.
Жили в землянках. Голод.
«Курсанты убегали в самоволку, грабили окрестных жителей. Воровали из складов, из столовой. Воровали в казармах даже обувь друг у друга. И в части заработал военно-полевой суд. Курсантов заводят в актовый зал. В президиуме командир части, нач. контрразведки и замполит. Выводят провинившихся. На наших глазах срывают погоны, награды, зачитывают приказ об отправке в штрафные батальоны. На моей памяти осудили около ста человек».
После училища Зоткин продлевает службу в армии. Его воинская часть — возле Мосфильма. Он занимается снабжением, слава о снабженце выходит за пределы части. После окончания службы Мосфильм уговаривает его пойти работать к ним, на киностудию, к Зоткину сватаются красивые и богатые москвички, чаще всего — вдовы. (О, сколько служивых осталось тогда в Москве).
«Я не оценил их благосклонности. Хороша Москва, да не для нашего брата».
Он побоялся оказаться прихлебателем.
После службы вернулся Зоткин к себе в деревню, потом в Краснодарский край. Заочно закончил педучилище, пединститут. В сельской школе вел физику. Вокруг грязь по колено, своего дома нет, на кауром хромом коньке ездил получать зарплату за 40 километров.
«Когда же наладится моя жизнь? И наладится ли?»
Его класс физики был одним из лучших в районе. Зоткина часто переводят в другие деревни, станицы, аулы — укреплять отстающие школы. Чаще уходит сам — от пьяниц-директоров, партийных функционеров, занимавшихся прежде раскулачиванием, служивших в войну в заградотрядах.
Зоткин отказался вступать в партию.
«Все внимание переключили на Ленина».
«Ленин хорошо, а грамотность лучше», — сказал я.
У Зоткина отобрали уроки физики. Вместо белой рубашки с галстуком он надел синий халат и стал учителем труда.
Здесь обрывается последняя, восьмая тетрадь воспоминаний.
Конечно, власть — одно, а Родина — другое. Родина — это и трава, и деревья, и листья.
И все же. Родина и власть гипнотически сравнялись, так как всякая власть все делает от имени Родины.
От 1917 года и до нынешних дней много писано о гражданах, недостойных своего Отечества. А бывает ли исторически так, что Отечество недостойно своего гражданина?
После войны советская власть производила духовные эксперименты над Зоткиным, как немцы в войну физические эксперименты в лагерях.
«Учась в педагогическом училище, уже после войны, я писал сочинение о классовой борьбе при коллективизации по роману «Поднятая целина». Отличие меня от Тимошки, сына Фрола Рваного, было то, что Тимошка на 10 лет старше меня, да у него была винтовка, из которой он, дурак, стрелять не умел.
Чувства же у нас были одинаковы.
Не знаю, можно ли остаться нормальным человеком, пережив это? Я писал о вредителях, мешавших коллективизации, сам своей жизнью изведавший, во что обошлась народу коллективизация. Как можно самому лгать на себя? А я лгал, чтобы выжить. И не только тогда.
Меня надломили, вынудили лгать, но подлецом не сделали. В самое тяжелое время не удалось заставить меня отречься от отца. Даже ни разу не улучшить свое положение за счет ближнего».
«Сверстники мои были куда как удачливее меня».
«…Он оборвал игру на самой высокой ноте и подал скрипку владельцу. И повернулся, пошел согнутый, жалкенький, тщедушный. Мы и рта раскрыть не успели, а когда обрели наконец дар речи, его уже поглотила стодола.
Мне мотив врезался в память, и услышал я его уже после войны в Москве на концерте какого-то известного скрипача.
Назывался мотив — «Полонез Огинского».
Мотив.
И эту тень я проводил в дорогу
Последнюю — к последнему порогу,
И два крыла у тени за спиной,
Как два луча, померкли понемногу.
«Мы кормились сухим пайком, сушились взводом у одной печки. Дружили и ссорились. Уставали до смерти. Слушали и пересказывали всякие истории и небылицы и
…верили в счастливую звезду, хотя бы только для себя».
