Сообщество - Чтобы помнили
Чтобы помнили
1 163 поста 3 497 подписчиков
123

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85

Автор фотографий - Владислав Владиславович Микоша (1909—2004) — советский российский кинооператор, кинорежиссёр, кинодокументалист, сценарист, фотограф, фронтовой кинооператор, публицист. Народный артист СССР (1990). Лауреат Сталинских (1943, 1949, 1951) и Государственной премии СССР (1976).


Оборона Севастополя. Дата съемки: 1942 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Полковник Павел Горпищенко и генерал-лейтенант Аркадий Хренов на Сапун-горе.

Дата съемки: 1942 год. Оборона Севастополя.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост
Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост
Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Оборона Севастополя.Военные моряки. Дата съемки: 1942 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Оборона Севастополя. Командующий Приморской армией генерал Иван Ефимович Петров.

Дата съемки: 1942 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Бой на Сапун-горе. Немецкий танк взлетел в воздух. Дата съемки: 1942 год

Кадр из документального фильма «Битва за Севастополь» (режиссер Василий Беляев, 1944 год).

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Моряки. Дата съемки: 1942 год. Крайний слева — оператор Константин Ряшенцев.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Награждение летчиков. Дата съемки: 1942 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост
Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Разрывы снарядов от сверх-пушки «Дора». Дата съемки: 1942 год

Кадр из документального фильма «Битва за Севастополь» (режиссер Василий Беляев, 1944 год).

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Трофейная пушка. Дата съемки: 1942 год

Кадр из документального фильма «Битва за Севастополь» (режиссер Василий Беляев, 1944 год).

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Оборона Севастополя. Командующий флотом Филипп Сергеевич Октябрьский и член Военсовета дивизионный комиссар Николай Михайлович Кулаков среди летчиков. Дата съемки: 1942 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Оборона Севастополя. Дата съемки: 1942 год

Командующий флотом Филипп Октябрьский и член Военсовета дивизионный комиссар Николай Кулаков среди летчиков. Командующий флотом поздравляет Героя Советского Союза капитана Федора Никифоровича Радуса.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Памятник Владимиру Ленину. Дата съемки: 1942 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Концерт. Дата съемки: 1942 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

После боя. Дата съемки: 1942 год

Пароход "Георгий Димитров" потоплен немецкой бомбардировочной авиацией 21 марта 1942 года в Южной бухте Севастополя.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Гибель эсминца «Свободный». Дата съемки: 1942 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Разведчик, мичман Черноморского флота Федор Волончук. Дата съемки: 1942 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Разрушенный Сталинград. Дата съемки: 1943. Ныне Волгоград.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Палаточный город для строителей. г. Сталинград.  Дата съемки: 1943 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост
Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Выездная бригада редакции газеты «Комсомольская правда». г. Сталинград.

Дата съемки: 1943 год. Вто­рой сле­ва во вто­ром ряду – по­эт Се­мен Гуд­зен­ко.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Остатки Сталинградского тракторного завода. Дата съемки: 1943 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Подросток. Дата съемки: 1943 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №85 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

https://russiainphoto.ru/search/years-1941-1945/?author_ids=...

Показать полностью 23
102

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84

Автор фотографий - Владислав Владиславович Микоша (1909—2004) — советский российский кинооператор, кинорежиссёр, кинодокументалист, сценарист, фотограф, фронтовой кинооператор, публицист. Народный артист СССР (1990). Лауреат Сталинских (1943, 1949, 1951) и Государственной премии СССР (1976).


Зенитчики на катере-охотнике. Оборона Севастополя. Дата съемки: 1941 - 1942

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Советские военнослужащие на поляне. Дата съемки: 1941–1942

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Концерт на передовой во время затишья. Дата съемки: 1941 год

Кадр из документального фильма «Битва за Севастополь» (режиссер Василий Беляев, 1944 год).

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Севастополь. Проспект Нахимова. Дата съемки: 1941–1942

Кадр из документального фильма «Битва за Севастополь» (режиссер Василий Беляев, 1944 год).

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Бои за Севастополь. .Дата съемки: 1941–1942

Кадр из документального фильма «Битва за Севастополь» (режиссер Василий Беляев, 1944 год).

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Бои за Севастополь. Дата съемки: 1941–1942

Кадр из документального фильма «Битва за Севастополь» (режиссер Василий Беляев, 1944 год).

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Комендантский патруль на Графской пристани.Дата съемки: 1941–1942

Кадр из документального фильма «Битва за Севастополь» (режиссер Василий Беляев, 1944 год).

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Кинооператор Александр Смолка. Дата съемки: 1941–1942

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Руины Севастополя. Дата съемки: 1941–1942

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Кинооператор Николай Аснин. Дата съемки: 1941–1942

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Кинооператор Н. М. Аснина. Дата съемки: 1941 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Капитан Лещенко. Дата съемки: 1941–1942

Алексей Яковлевич Лещенко был комбатом 35-й бронебашенной батареи во время обороны Севастополя в 1941–1942 годах.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Орудия. Битва за Севастополь.  Дата съемки: 1941–1942

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Артиллерийский расчет ведет огонь по танкам противника. Дата съемки: 1941–1942

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Памятник затопленным кораблям. Дата съемки: 1941 год

Монумент сооружен в 1905 году к 50-летию Первой обороны Севастополя. Авторы проекта — скульптор Амандус Адамсон, Архитектор Валентин Фельдман, военный инженер Оскар-Фридрих Энберг.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Комиссар 30 батареи береговой обороны Георгия Александровича Александера Ермил Кириллович Соловьев и матрос, нашедший кортик времен первой обороны Севастополя.

Дата съемки: 1941–1942

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

На батарее капитана Драпушко. Дата съемки: 1 января 1941 - 7 июня 1942

Марк Семенович Драпушко (справа) командовал Береговой Батареей № 19, убит прямым попаданием авиабомбы во время третьего этапа штурма Севастополя 7 июня 1942 года.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Снайпер, Герой Советского Союза Людмила Михайловна Павличенко

Дата съемки: 1941–1942

На счету Павличенко к 1942 году было 309 подтвержденных смертельных попаданий в солдат и офицеров войск противника.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Зенитные установки. Дата съемки: 1941–1942

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Бронепоезд «Железняков». Дата съемки: 1941–1942

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Немецкие самолеты. Дата съемки: 1941–1942

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Краснофлотец Новицкий отправляет бронепоезд на выполнение боевого здания. Дата съемки: 1941–1942

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Морская пехота в бою. Дата съемки: 1941–1942

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Оборона Севастополя. Дата съемки: 1942 год

Командующий флотом Филипп Октябрьский (Иванов – до 1924 года) и командир крейсера Александр Зубков среди матросов на крейсере «Красный Крым».

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Боевые корабли устанавливают дымовую завесу по сигналу воздушной тревоги.

Дата съемки: 1942

Великая Отечественная Война 1941-1945 №84 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Микоша Владислав Владиславович, Длиннопост

Источник: https://russiainphoto.ru/search/years-1941-1945/?paginate_pa...

Показать полностью 24
149

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83

Автор фотографий - Замский Арон Самсонович. Рядовой , мотострелок МБА 121-й (с 16.02.1943 г. - 27-й гвардейской) танковой бригады . Прошёл с бригадой всю войну от начала боев в Брянских лесах в августе 1941 года до Победы в Праге в мае 1945 г.  Этот пост заканчивает цикл фотографий Замского А.С. 

Заместитель командира по политчасти танкового корпуса гвардии полковник Иван Николаевич Плотников. Дата съемки: март - май 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Военные. Дата съемки:  1945

Предположительно, слева сидит начальник Политотдела 27-й гвардейской отдельной танковой бригады, гвардии подполковник Григорий Кузьмич Шевченко. Справа – гвардии полковник Иван Кириллович Оста­пен­ко.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Венгерские крестьяне делят землю местного помещика. Дата съемки: август 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Отдых после боёв. Дата съемки: 1945 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Советских солдат встречают жители города Табор. Чехословакия. Дата съемки: май 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

По дорогам Восточной Европы. Наступление из Братиславы на Вену на немецкой бронетехнике.

Дата съемки: апрель 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Советские солдаты фотографируются на память с жителями городка Табор в Чехословакии.

Дата съемки: 11 мая 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Жители чехословацкого города Тельч встречают первых своих освободителей.

Дата съемки: 9 мая 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Из Пешта в Буду. Понтонная переправа через Дунай. Дата съемки: февраль 1945

Мост через Дунай в Будапеште, существовавший с 1945 по 1960 год и соединявший площадь Баттяни в Буде с площадью Лайоша Кошута в Пеште.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Переправа немецких военнопленных через Дунай. Дата съемки: февраль 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Похороны танкистов 27-й гвардейской танковой бригады. Дата съемки: апрель 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Будапешт в дни боев. Дата съемки: февраль 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

На дорогах Чехословакии: обед на танке. Дата съемки: май 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Штурмовая группа в Вене. Дата съемки: апрель 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

В освобожденной Вене. Дата съемки: апрель 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Автомашины, прошедшие по фронтовым дорогам от Сталинграда до Праги. Дата съемки: май 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост
Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Пленные немцы в Будапеште в ожидании переправы через Дунай. Дата съемки: февраль 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост
Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Жители чехословацкого городка осматривают советский танк. Дата съемки: 1945 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Немецкие военнопленные. Чехословакия, г. Табор.  Дата съемки: 12 мая 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Арест предателя. Дата съемки: 9 мая 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Регулировщица на улицах Вены. Дата съемки: апрель 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Проводы первой очереди демобилизованных 27-й гвардейской танковой бригады. Дата съемки: май 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Советские солдаты помогают переправить немецкий танк Pz. IV в румынской армии через реку Ваг в Чехословакии.

Дата съемки: апрель 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №83 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Источник: https://russiainphoto.ru/search/years-1941-1945/?author_ids=...

Показать полностью 24
13

Мёртвое ущелье ч.3(гл.12,13,14,15)

12. ДЕСАНТ


Хохлов уже полчаса беседовал с разведчиками группы захвата. Всех их он знал. Одних больше, других меньше. Но всех уже отправлял на задания, с некоторыми бывал на заданиях сам и воевал вместе не первый год. В общем, люди опытные, умелые, надежные.

Группа захвата из пятнадцати человек была готова еще днем, и капитан уже по нескольку раз обсуждал с ребятами характер операции, детали, обстановку, проверял знание ими местности.

Разрешив Игнату еще раз попробовать выполнить задание самостоятельно, командарм приказал, чтобы все были готовы к проведению десантной операции по захвату лагеря. Готовность моментальная. В любой момент. То есть сразу после обмена шифровками с Угловым.


Хохлов снова и снова проверял по карте места приземления и сбора, маршрут следования к объекту-2, дважды лично осматривал вооружение и экипировку группы. Все было в порядке. Только радиограммы от Углова не было.

Ирина выходила из землянки только ночью. Послушать лес, подышать чистыми лесными запахами. Если одна — то не отходила далеко от землянки. Но почти каждую ночь сержант прогуливался с ней по ночному лесу. С ним можно было отойти и подальше. Эти прогулки были необходимы. Днем выйти нельзя. Надо сидеть, затаившись в своем убежище: мало ли кто может пройти по лесной чаще в немецком прифронтовом тылу. Безвылазно сидя в землянке, можно ведь сойти с ума. И здесь ночные прогулки были спасением.


Сегодня ночью радистка с особенной тревогой ждала Игната. Сегодня все должно решиться. Сегодня — последний срок. Хотя Игнат не объяснял ей всего, но она давно уже о многом догадывалась. Особенно после допроса Берга.


...Игнат, осторожно подходя к логову, метрах в двадцати замер, присел, принюхался к почве и сразу обнаружил свежий волчий дух. Логово не покинуто. Если бы он взял щенка прямо в гнезде, волки обязательно покинули бы его. А так и не должны были. Но на всякий случай он проверил.


Теперь можно отпустить волчонка. Разведчик отошел еще шагов на пятьдесят от волчьего убежища. Все было тихо. Матерые не обнаружили его присутствия. Судя по запаху, они были на месте. Обыкновенного человека они наверняка услышали бы в такой близости, но Игнат ступал совсем беззвучно — как волк.


Щенка он отпустил и проследил, как тот бросился от него наутек, но не прямо к логову, которое уже наверняка учуял по родительским следам, а в сторону. Чувство опасности уже подсказывало ему, что бежать прямо к дому нельзя. Однако Игнат знал, что звереныш через пару минут будет дома.


Когда Игнат вошел в землянку, радистка вопросительно посмотрела на него.


— Готовь рацию, Ира.


— Уже готова.


Разведчик достал блокнот и карандаш, быстро зашифровал текст и подал девушке.


Радиограмму принесли Хохлову в начале второго. Пять минут он совещался с начальником штаба и начальником разведки. И вскоре там, в лесу, Ирина передала Углову ответ с предложением через час принять десант с воздуха. Успеет ли он за час подготовить и зажечь костры? Успеет. Поляну он давно уже присмотрел, хворост приготовил и замаскировал, так что дело за немногим.


Хохлова беспокоила сама выброска десанта. Большую группу — из пятнадцати человек ночью в лесу быстро не соберешь. Слишком широкий разброс обычно получается. И может случиться, что кто-то потеряется или придет в условленное место только утром. А времени для этого нет, операцию надо провести ночью. Притом каждый человек очень и очень нужен. Ведь это целый лагерь, хоть и небольшой, но с охраной в шестьдесят человек. И если точно рассчитано, что нужно пятнадцать, то есть шестнадцать с Игнатом, то, когда окажется на два-три человека меньше, сил может не хватить, и операция будет сорвана...


И вот накануне, еще вечером, начальник штаба армии сказал ему, что полетят они без парашютов на планере. Хохлов очень обрадовался и удивился. Обрадовался тому, что в десантном планере они будут все вместе, приземлились и вышли, и не надо их собирать по лесу. А удивился, потому что хорошо знал — к такому полету планериста готовят несколько дней, иначе не туда залететь можно. Пилот-планерист должен наизусть знать всю местность, потому что он не может вернуться назад и снова искать объект, он не может набирать высоту. Он только планирует за линию фронта и, обнаружив костры, может кругами снизиться и сесть.


Но, оказывается, командарм сразу же после отправки в тыл к немцам группы Углова дал команду начальнику авиации армии подготовить планер. Нашел планериста, который уже летал в этом районе к партизанам. А за оставшееся время пилот-планерист хорошо подготовился к новому вылету.


Теперь он вместе с летчиком-буксировщиком ждал приказа на прифронтовом аэродроме.


Для приземления десантного планера нужна была совсем небольшая площадка — не более ста метров длиной, намного меньше, чем для самолета. Но Игнат подобрал поляну побольше, чтобы костры были сверху лучше видны, чтобы кроны деревьев не заслоняли их.


В час тридцать машина подъехала к аэродрому, и пятнадцать разведчиков во главе с Хохловым вошли в длинную пассажирскую кабину планера и сели по местам. Двигатели самолета-буксировщика уже работали.


Игнат зажег костры в точно назначенное время, сухой хворост вспыхнул длинными и трескучими снопами пламени, озаряя поляну и ближайшие деревья, яркими сполохами взмывая в черное небо. Игнат нервничал Хворост быстро прогорал, и разведчик уже дважды подкладывал в костры по запасной охапке.


Но совершенно неожиданно для Игната, который ждал гула самолета, вдруг на поляну, почти в самую ее середину, беззвучно приземлилась большая фанерная птица.


Затаившись на всякий случай за кустами, Игнат наблюдал. И вышел, увидев в свете костра ступившего на землю Хохлове.


13. «ОЛЬХА-7»


Когда группа захвата заняла исходные позиции возле лагеря, мгла еще полностью владела лесом, хотя ночные облака поредели, и сквозь них время от времени стала появляться почти круглая бледная луна.


Узнав от Игната все подробности, в том числе и о собаках на территории лагеря, Хохлов принял решение, что первым туда войдет Игнат. Он пройдет в лагерь еще до рассвета, поскольку собаки ему не помеха, и будет охранять от всяких случайностей объект-1, то есть ученого, вплоть до прорыва, до подхода основных сил десантной группы. Пойдет Игнат, конечно, в немецкой форме.


Операцию решено было провести с началом рассвета. Едва первые синие проблески утра появятся за дальними вершинами, надо начинать захват лагеря. Во-первых, перед рассветом убирают собак, и не будет лишней опасности. А эти собаки страшны, особенно ночью, они набрасываются на людей. Во-вторых, каждый из десантников, ответственный за вышку, сможет прицельно застрелить часового, и ни один пулеметчик с вышки не ударит. В-третьих, с рассветом самое спокойное время и самый крепкий сон, в том числе и у охраны, которая на отдыхе. Не говоря уже о том, что разведчики, знающие лагерь только по схеме, нарисованной Игнатом, не смогут быстро и точно ориентироваться во тьме. Нужен хоть небольшой, но свет. В самый раз будут утренние предрассветные сумерки.


Еще за несколько дней до операции, когда в штабе армии разрабатывался вариант выброски десанта, было предложение перед захватом провести по лагерю удар бомбардировочной авиацией, прицельно пробомбить по вышкам, но это предложение было отвергнуто, поскольку при малейшей ошибке бомба могла попасть в барак... Поэтому решили обойтись группой захвата.


Чтобы насторожить собак и издали уже пробудить в них страх перед волком, Игнат взвыл протяжно и громко. Псы залаяли, озлобленно, тревожно. Он проскользнул в «окно» через колючку, и снова собаки шарахнулись от него, наткнувшись на волчий дух.


Часовые на вышках продолжали зажигать прожектора, хотя мгла уже начала редеть.


Игнат стоял, притаившись за стеной барака, когда прошли два немецких солдата-проводника и позвали собак. Овчарки тотчас устремились к ним, и проводники повели собак в вольеры под замок.


Он еще постоял с минуту, прислушался. Все было тихо. Тьмы уже не было, только утренние светлые сумерки зыбко покачивались над бараками.


Игнат отворил дверь и шагнул в третий блок. Сразу же увидел того самого немца-охранника: пожилого солдата в армейской форме. Тот тоже увидел разведчика и, несмотря на эсэсовскую офицерскую форму, надетую на Игната, сразу все понял. Он торопливо отставил карабин в сторону и, словно по команде, поднял руки вверх. Он видел в руке Игната «парабеллум», хотя тот и не направлял пистолет на него, но этого и не надо было. Старый немец очень хотел жить.


Разведчик обыскал немца,— никакого оружия, кроме карабина, у него не было. Игнат повернул его лицом к нарам, велел упереться поднятыми руками в верхние нары и так стоять. В этот момент за стеной блока захлопали выстрелы. Охранник, как бы сжался, втянул голову в плечи, но не обернулся, выполняя приказ Игната; продолжал стоять ко входу спиной.


На нарах многие заключенные приподняли головы, но встать не решались. Разведчик, не подходя близко, внимательно наблюдал за человеком на четвертом месте во втором ярусе с краю от входной двери. Человек на нарах как будто спал, лежа на животе.


За стенами прозвучало несколько автоматных очередей. Игнат не мог знать, наши стреляют или немцы, потому что у всех разведчиков, кроме пистолетов, были немецкие «шмайссеры». Один за другим ухали гранатные взрывы. Это наши «лимонки». Значит, дело идет. В бараке уже все шевелились, но не вставали. Стоял негромкий гул от приглушенного говора. Люди настороженно смотрели на незнакомого эсэсовца, который, стоя с «парабеллумом» руке, чего-то ждал. А неподалеку от него спиной к нему и к выходу, подняв руки, стоял немец-охранник. Это все было очень странно.


Внезапно Игнат заметил, что человек на четвертом месте второго яруса повернулся на бок и поднял голову. Игнат, напряженно наблюдавший за ним, отчетливо увидел его лицо, длинное, неестественно вытянутое, такое необычное, что оно всегда вызывало удивление, даже при взгляде на фотографию. Он. Огромная радость охватила Игната. Но ликовать было рано, это разведчик хорошо понимал.


Выстрелы в лагере смолкли, и Игнат тревожно смотрел на дверь, ожидая новостей. Вот она распахнулась, и в барак вбежали Хохлов и несколько десантников.


— Где он?


— На месте. — Игнат шагнул к нарам. Разведчики полукольцом окружили его, стоя к нему и ученому спиной — охраняли.


— Здравствуйте, Аркадий Михалыч!


— Откуда вы меня знаете?


— Нас прислали за вами. И вся эта заваруха из-за этого. Прошу вас быстро собраться и уходим.


— Я готов.


— Тогда пошли.


...Игнат, находясь в бараке, не знал, не мог знать, как развернулись события. А все пошло по плану. Быстро сняли часовых и через ближайшие к караульному помещению два «окна» разведчики проскочили мгновенно. Не прошло и двадцати секунд после первых выстрелов по часовым, как десантники ворвались в караулку и арестовали всю не занятую службой охрану — более сорока немцев и полицаев, полуодетых или раздетых совсем.


Не обошлось, конечно, без шума. Четыре офицера-эсэсовца, отдыхавшие в двухкомнатном помещении, забаррикадировались и выставили из окна пулемет, но выстрелить из него не успели. Старшина — помощник Хохлове — одну за другой бросил в две форточки «лимонки», по гранате в каждую, и на этом оборона немцев пала.


Лагерники-охранники, привыкшие командовать и расправляться с беззащитными заключенными, не сумели оказать внезапному нападению десанта серьезное сопротивление. Пожилые армейцы, призванные по последнему набору из Германии, вообще не очень хотели воевать и при первом же удобном случае поднимали руки вверх и кричали: «Гитлер капут!»


Зато полицаи бились насмерть и ни один из них не сдался. Их, закрывшихся в нескольких комнатах караульного дома, десантники забросали гранатами.


В самый разгар боя один из собаководов открыл вольеры и выпустил овчарок на подбегающих десантников. Собак и их проводников перестреляли, но все это создало некоторую задержку, и, пользуясь случаем, сумели выскочить за ворота и уйти человек пять полицаев и немцев... .


Лагерьфюрер Шварцмюллер долго отстреливался, а потом, когда разведчики вышибли дверь его кабинета, застрелился.


Первое, что сделали, вывели ученого в лес. А в лагере, собрав всех заключенных, Хохлов объявил им, что желающие могут самостоятельно прорываться через линию фронта, остальные идут на соединение с партизанами, их поведут три разведчика из группы Хохлова. Вооружения, оставшегося от лагерной охраны, конечно, мало для почти шестисот человек, но все-таки идут они не с пустыми руками.


Десантники уходили к линии фронта. Ирина уже отстучала шифровку за подписью Хохлова, чтобы их встречали на передовой, и через двадцать минут после первого выстрела, начавшего операцию, на территории бывшего лагеря уже никого не было. Операция «Ольха-7» прошла удачно. Оставалось только доставить ученого целым и невредимым, сначала — через линию фронта к нашим, а потом — в Москву.


14. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ


Шли цепочкой, один за другим. В лесу было тихо, только пели и щебетали утренние птицы, встречающие новый день.


Игнат шел впереди, как самый чуткий. Время от времени он останавливался, по-звериному внюхиваясь в утренний лес.


Шли не напрямую к передовой, а по заранее проложенному по карте маршруту. Да и от него немного отклонялись. Хохлов знал, что Игнат выбирает наиболее безопасные, на его взгляд, тропы — звериные. И еще: он все время старался идти против ветра. Слабый ветерок всегда предупредит об опасности.


Хотя три десантника остались с освобожденными пленными, в группе теперь снова было пятнадцать человек — с Игнатом, радисткой и ученым.


Около часа двигались спокойно, без неожиданностей.


Но едва пересекли неглубокий овраг и поднялись на холм, покрытый густым сосновым молодняком, как Игнат поднял руку в остановился. Идущий следом за ним разведчик повторил движение рукой, подавая сигнал следующему. В несколько секунд молчаливый сигнал тревоги дошел до замыкающего капитана Хохлова.


Все мгновенно замерли, изготовились к бою, кто залег, кто затаился за деревом, только Станислав Иванович мягкой походкой разведчика проскользнул к Игнату.


— Что там? — шепот командира разведгруппы был едва слышным, он знал, что Игнат улавливает даже малейший шорох.


— Чувствую запах немецких армейских сапог и сладкого сигаретного дыма,— прошептал Игнат в самое ухо капитану.


— Далеко?


— Думаю, метров шестьдесят-семьдесят.


— Может, блиндаж на пути, или расположение какого-нибудь штаба или подразделения?


— Непохоже. Нет, это не то. Нет ни запахов машин, ни кухни, и деревянным домом или блиндажом тоже не пахнет. Солдаты и оружие. Вот и все запахи. Да еще, пожалуй, слабый дух... собак.


— Вот как?


— Да.


— А в собаках ты уверен?


— Пожалуй, да... Хотя ветерок очень слабый, трудно установить точно.


— Значит, засада?


— Очень похоже.


Глаза Хохлова, как обычно, были полны холодной жесткой собранности и спокойствия.


— Пойдешь посмотреть?


— Пойду.


— Один?


— Конечно. Иначе собаки засекут. Да и меня тоже могут. Риск такой есть. А как иначе? Ведь надо разведать и пройти.


— Надо. Иди.


Не успел Хохлов сделать несколько шагов к группе, как шагнувший было вперед, в кусты, Игнат быстро вернулся.


— Они идут сюда. Я слышу шорох сапог. Идут цепью. Внезапно справа в стороне залаяла овчарка, слева —


гавкнула еще одна.


Быстро метнувшись к ученому, Хохлов скомандовал:


— За мной!


Где-то неподалеку ударил немецкий ручной пулемет, слышались выкрики команд по-немецки, лаяли овчарки.


Автоматной очередью Игнат уложил двух немцев, каски которых внезапно возникли впереди метрах в тридцати, прыгнул в сторону, уклонившись от выстрелов третьего немца, и, круто повернувшись, уже в прыжке, короткой очередью уложил третьего.


Враги были в черной форме карателей. Видимо, сбежавшие из лагеря охранники быстро донесли весть о разгроме концлагеря десантниками, и, подняв карателей по тревоге, немецкое командование решило перекрыть возможные пути отхода десантников к своим. И группа Хохлова напоролась на засаду. Если бы не Игнат с его волчьими привычками и чутьем, дело кончилось бы совсем, совсем плохо...


Бой продолжался всего несколько минут. Точными выстрелами разведчики убили собак, их оказалось всего две. Вскоре бойцам удалось оторваться от погони.


Еще более часа группа торопливо, как говорят разведчики, «форсированным маршем» уходила, и только потом Хохлов разрешил пятиминутную остановку — передохнуть, перекусить консервами и, главное, связаться по рации с командованием.


И тут вдруг выяснилось, что радистка исчезла. Рация была здесь, ее нес один из десантников. А Ирины не было...


Все помнили, что еще перед засадой она шла предпоследней, впереди Хохлова, который замыкал цепочку. А потом, когда все затаились по сигналу тревоги, и капитан ушел вперед к Игнату, она осталась последней. С того момента никто из разведчиков ее больше не видел.


Не было и одного из двенадцати оставшихся десантников, его убили в перестрелке. Это было в бою, на глазах у других разведчиков. А радистка исчезла как-то совершенно незаметно. Отстать она не могла. Хохлов и Игнат знали ее хорошую спортивную подготовленность, нога у нее уже прошла совсем, так что не могла она отстать. Тут что-то другое, похуже...


Запасной радист из десантников, который и нес рацию, по приказу Хохлова отправил шифровку, что все нормально, что группа с небольшими потерями, выполнив задание, вскоре выйдет в условленную точку переднего края в районе расположения противника. Напоследок Хохлов сообщил об исчезновении радистки. Группу ждали, и поэтому ответ последовал сразу:


«Встречаем на том же месте. Не задерживайтесь. Примите меры поиску».


Хохлов подозвал Игната и старшину — своего помощника.


— Хотел с вами посоветоваться и обсудить: как быть с радисткой. А теперь уже и обсуждать нечего. Все сказано в радиограмме. И он протянул им бумажку с текстом.


— Так что и торопиться надо к своим, и организовать поиск необходимо.


— Так не бросать же ее здесь, искать надо!


— Ты, Игнат, не горячись. — Хохлов несколько секунд помолчал. — Конечно, надо. Вот и командование так считает, начальник разведки наш. Ты вот лучше всех это сделаешь. Тебе нужен еще кто?


— Не надо, Станислав Иванович. Ты же знаешь, мне всегда лучше одному.


— Знаю. Ну, иди, Игнат. Одну, сегодняшнюю ночь будем ждать. В том же месте, где проход в колючке, там, на передовой.


— Понятно, Станислав Иванович!


— Только одну ночь. Усек?


— Усек.


Углов закинул на ремень свой «шмайссер», шагнул в зеленую густоту леса, и его мягкие шаги вмиг потонули в живых лесных шорохах ветра, травы, листьев.


15. ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОЙ ФОРМЕ


— Итак, красотка-девушка, мне до сих пор неизвестно твое имя. Долго ты будешь его скрывать от меня?


Ирина молчала.


Молодой, высокий и худощавый спортивного типа мужчина в форме оберштурмбанфюрера СС — эсэсовского подполковника, сидел напротив нее на стуле и на чистом русском языке, без малейшего акцента, задавал ей вопросы.


Ирина молчала.


Однако эсэсовец был совершенно спокоен, время от времени он даже улыбался, продолжая задавать вопросы радистке.


Тем не менее Ирина заметила, что вопросы его целенаправленные, и он исподволь внимательно наблюдает за выражением ее лица, за ее реакцией на тот или иной вопрос.


— Так кого все-таки повели десантники к передовой? Ирина молчала.


— Я видел этого человека, его, конечно, переодели, но было видно, что штатский костюм идет ему меньше, чем лагерная роба. Так как будто ее называют заключенные-лагерники?


Небольшой деревянный дом, оборудованный под штаб, скорее всего, штаб какого-нибудь полка, в котором проходил этот допрос, радистка видела мельком, когда ее привезли сюда. Конечно, этот эсэсовец сюда приехал, чтобы допросить ее. Ирина чувствовала, что этот тип — птица большого полета — разведчик или контрразведчик. Он из города, если не из самого Берлина. У него весьма повелительные манеры, да и слишком высокий эсэсовский чин, чтобы быть здесь при полковом штабе. Но главное, конечно, и манеры, и привычка держаться этак доброжелательно-дружески, хотя и как будто официально. Ну и безупречное знание русского языка.


— Ты не обижайся на меня, что пришлось слегка тебя стукнуть, да-да, это я тебя тогда взял. А стукнул, чтобы шума не было. Может быть, ты даже умеешь стрелять из того бельгийского браунинга, который я нашел у тебя в кармане. И вообще, оглушенную радистку легче и связать и доставить в штаб.


«Откуда он знает, что я радистка? Значит, он прибыл сюда до того, как меня схватили, потому что схватил именно он. Значит, его вызвали после нашего нападения на лагерь. Он — контрразведчик. Откуда же он знает, что я радистка. Очень просто. Легко можно догадаться. Одна женщина среди всех. Значит, радистка или врач. А у врача или фельдшера всегда инструменты и медикаменты. Этого ничего нет. Значит — радистка».


— Ты же понимаешь, девушка-радистка, что я тебя жалею. Если будешь молчать, тебя будут мучить, а потом отдадут солдатам. Где они перейдут линию фронта?! — Этот вопрос он произнес резко, почти выкрикнул, причем после слова «солдатам» схватил Ирину за волосы и быстро приблизил ее глаза к своим.


Она видела совсем близко его серо-голубоватые ледяные зрачки, от них веяло холодом смерти. Она была готова ко всему: к смерти, к мукам, к любым издевательствам. До этой минуты она не боялась ничего. А сейчас ей вдруг стало страшно. В нескольких сантиметрах от ее лица горели ледяным огнем глаза дьявола.


— Я-а... Не знаю... Правда... Не знаю...


— Тогда ты скажешь мне шифр и позывные. Только быстро. Когда они придут к передовой, будет поздно. Ты уже никому не будешь нужна. И тогда я тебе не завидую.


Он отпустил ее волосы, и Ирина снова села на стул. Ее всю колотило, и он видел это. Но он не настаивал на ее признании о месте перехода через линию фронта, что, конечно, она должна знать. Однако при его методе допроса вопросы должны быть все время разные. Повторять их надо неожиданно, чтобы не дать радистке возможности и секунду подумать над ответом.


Ирина пыталась взять себя в руки, хотя это ей плохо удавалось. Она почти до крови прокусила губу, с большим трудом ей удалось справиться с нервным ознобом и чуть успокоиться.


Немец увидел капельку крови, нависшую в уголке губ девушки, все понял и отметил про себя, что выбрал единственно правильную тактику поведения с радисткой. Она не сломается под пытками. Такие не ломаются. Кое-что выудить у нее можно только психологическими атаками. И первый результат уже есть.


В дверь постучали.


— Разрешите войти, герр оберштурмбанфюрер?


— Войдите. Но я занят.


— Капитан Штеммлер, начальник связи.


— Я же сказал — занят. Здесь посторонняя, вы что не видите, капитан?


— Извините, герр оберштурмбанфюрер, но срочное дело. Ваше задание...


— Отставить. Доложите через полчаса. Идите.


— Слушаюсь.


Капитан вышел. Они говорили по-немецки. И Ирине показалось, что эсэсовец догадался, что она понимает по-немецки. А может, только предположил?


После ухода капитана эсэсовец с минуту помолчал, потом нажал кнопку звонка. Тотчас в кабинет вошел юный щеголеватый лейтенант в армейском серо-зеленом мундире и, щелкнув каблуками, вытянулся.


— Вызовите комендантский взвод. Пусть будут наготове и ждут моей команды.


— Слушаюсь.


За лейтенантом закрылась дверь, и Ирина поняла, что это снова психологический нажим. Если она знает немецкий, значит, должна встревожиться. Всем ясно, для чего вызывают комендантский взвод — для расстрела. Хотя мог бы и сам застрелить, небось любит убивать наших. Наверно, пугает этим взводом. А может, и нет. Ведь сказал, что отдаст солдатам. Вполне может, проклятый. А потом расстреляют. Ну что ж, значит, такое на роду написано. Но это все-таки у них не выйдет. Она сделает так, что они ее вынуждены будут застрелить сразу. Сделает. Бросится, выхватит у кого-то оружие. Не первый день в разведке. А умирать-то не хочется. Жаль, пожила мало...


— Так что будем делать, барышня? — Он спросил по-немецки.


Радистка непонимающе смотрела на него.


— Не понимаешь? — Теперь он говорил по-русски.


— Не понимаю,— подтвердила Ирина.


— А зовут-то тебя как?


— Ирина.


Какой смысл скрывать имя? Но он не поверил.


— Какая ты Ирина? Посмотри в зеркало. Я хорошо знаю Россию. Ты скорей Зульфия, Асия или Галия, чем Ирина.


— Я Ирина.


— Ну ладно, теперь это уже не важно. У нас очень мало времени. А у тебя его еще меньше, чем у меня. Где они перейдут передовую. Отвечай! — последнее слово он рявкнул так, что готовая ко всему разведчица все-таки вздрогнула.


— Но, я... Я действительно не знаю. Мне этого не положено знать.


— Будешь отвечать — будешь жить.


— Но я не знаю.


— А как ты попала в наш тыл. Разве не через это «окно»?


— Нет. С парашютом.


— Умеешь прыгать?


— Да.


— Скажи, как подтягивают стропы и какие, чтобы пойти, например, против ветра?


Она ответила.


Он задал еще несколько вопросов в этом роде и после ее ответов убедился, что она действительно умеет прыгать с парашютом. А раз так, то ее быстрее и целесообразнее сбросить, чем переводить через передовую.


— А где рация?


— Не знаю.


— Почему не знаешь?


— Я перед окружением замаскировала рацию где-то отсюда неподалеку. Сделала это в присутствии командира группы. Рацию очень оберегают.


— Ее потом забрали?


— Как я могу знать? Не знаю. Может, взяли, а может, не успели.


— Ты место помнишь?


— Конечно.


Она выдумывала, чтобы выиграть время, да и чтобы у немца была ложная информация даже в мелочах, казалось бы, совсем неважных и не нужных никому. Рацию нес запасной радист-разведчик. А Ирина придумала, что спрятала ее. Как будто поверил. Может, повезут ее туда? Это — хоть какой-то шанс. Если не на побег, то на легкую смерть во время попытки побега.


— Шифр ты знать обязана.


— Шифровал другой человек. Мне давали готовые колонки цифр.


— Какого характера шифр.


— С ключом.


— Что является ключом?


— Небольшая книжечка, томик стихов Гете на русском языке.


— Год издания, где издана.


— Я не знаю, я не брала книгу в руки. Она все время у командира.


Ирина сочиняла напропалую. Она понимала, что ее обман скоро обнаружится, но надеялась выиграть время. Дотянуть бы, дожить до ночи. Ночью, едва стемнеет, разведчики проведут ученого к нашим. В конце операции, хотя Игнат и не объяснял ей, она уже понимала все до мелочей, потому что все проходило почти на ее глазах. Значит, с первой темнотой пройдут через линию немецкой обороны, а потом и через нейтралку, и операция будет завершена. И еще, в глубине души Ирина не верила, что и Игнат, и командир капитан Хохлов оставят ее. Слишком много было связано с ними, с разведотделом армии. Ее все знали и любили, и она все-таки надеялась, что товарищи даже в такой ситуации попробуют выручить ее. Кроме того, по законам разведки разведчика нельзя бросать, надо искать и выручать.


— Ты все врешь,— сказал эсэсовец,— ты не хочешь жить.


— Нет, я говорю правду.


Зазвонил телефон. Эсэсовец снял трубку.


Она смотрела на этого человека в черной форме и чувствовала, что он очень страшен и для нее, и для ее товарищей. Он не бил ее, не пытал. Она не боялась смерти и даже пыток, была к этому готова, знала, на что идет, когда шла в разведку. Каждый раз помнила об этом. Но тут было другое. Этот человек в черной форме своим спокойствием, своим знанием России, русского языка, наших людей, и чем-то еще, что у него было за душой, пожалуй, еще более черное, чем его форма, казался Ирине очень опасным для нее, для Родины, для товарищей. И она скорее не боялась его, а ненавидела. Это была ненависть, только внешне похожая на страх.

Показать полностью
231

Великая Отечественная Война 1941-1945 №82

Автор фотографий - Замский Арон Самсонович. Рядовой , мотострелок МБА 121-й (с 16.02.1943 г. - 27-й гвардейской) танковой бригады . Прошёл с бригадой всю войну от начала боев в Брянских лесах в августе 1941 года до Победы в Праге в мае 1945 г.


Михаил Беленов и Арон Замский. Дата съемки:  лето 1944

Арон Самсонович Замский (на снимке справа).

Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Похороны комбата 3 танкового батальона 27-й гвардейской танковой бригады Ефимова, погибшего в Венгрии в декабре 1944 года. Дата съемки: 1944 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост
Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Ю-52, сбитый зенитчиками 27-й гвардейской танковой бригады в районе Корсунь-Шевченковского котла.Дата съемки: февраль 1944

Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Корсунь-Шевченковская битва. Трупы немецких летчиков среди обломков сбитого самолета.

Дата съемки: 1944 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Восстановление железнодорожного моста, взорванного немцами. Дата съемки: 1944 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост
Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Групповой портрет. Дата съемки: 1944 год

В первом ряду в центре – ко­ман­дир 27 гвардейской отдельной танковой бри­га­ды гвардии полковник Ни­ко­лай Мо­и­се­е­вич Брижинев.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Групповой портрет военных. Дата съемки: 1944 год

В первом ряду в центре – ко­ман­дир 27 гвардейской отдельной танковой бри­га­ды гвардии полковник Ни­ко­лай Мо­и­се­е­вич Брижинев.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Население чехословацкого города Табор приветствует воинов 27 гвардейской танковой бригады.

Дата съемки: 1945 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

В день празднования Победы население чехословацкого города Тельч приветствует советских воинов. Дата съемки: 9 мая 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Снимок с танка. Гражданское население. Чехословакия.  Дата съемки: май 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

На дорогах Чехословакии. Дата съемки: май 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Глашатай объявляет приказ советского коменданта. Дата съемки: 1945 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

«Наши в Праге». Дата съемки: 14 мая 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

У здания австрийского парламента в Вене. Дата съемки: 14 мая 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Офицеры 27-й гвардейской танковой бригады у здания австрийского парламента в Вене.

Дата съемки: 14 мая 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

«Последний оккупант». Дата съемки: 14 мая 1945. На са­мом деле это чеш­ский пат­руль. У них толь­ко немец­кая фор­ма, но на во­рот­ни­ке при­ши­ты звез­ды .

Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

"Шестовая связь"". Дата съемки: 1945 год

Солдаты-связисты с помощью шеста устанавливают на дерево провод радиосвязи.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №82 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Источник: https://russiainphoto.ru/search/years-1941-1945/?author_ids=...

Показать полностью 18
24

Мёртвое ущелье ч.2(гл.19,20)

19. НАХОДКА СЕДОГО ВОЛКА


Бронетранспортер развернулся на дороге и стал напротив дома, метрах в двадцати от забора.


Дед Елисей, еще издали увидев подъезжающую машину, сразу понял, что немцы приехали за ним. Ясно, что из Верховска, в деревне не было бронетранспортеров.


Он в это время чистил снег во дворе, Руслан, стоя с санями, дремал возле калитки. Было послеобеденное время, слегка кружил мелкий снежок, и стояла спокойная тишина, даже не лаяли собаки.


Дед мгновенно снял снег лопатой с тайника возле забора, сковырнул подмерзший слой песка, взял гранаты, развернул тряпки, в которые была завернута каждая, уложил их рядом на снег и присел за забором. Узкие щели между широкими досками позволяли ему наблюдать за происходящим. Его же немцы с улицы увидеть не могли.


Когда Шнабель и солдаты спрыгнули на снег, дед уже приготовился дорого отдать жизнь. Идти под арест в гестапо он не собирался.


Немцы не сторожились. Они приехали брать одного-единственного старика по подозрению в связях с партизанами, брать средь бела дня в большой деревне. Чего им было опасаться? Даже шофер выпрыгнул на снег поразмяться. В этот момент и рванула первая граната.


Дед бросил все четыре подряд, по одной, настолько быстро, насколько смог. Получилось с интервалом в несколько секунд. Две гранаты разорвались возле машины со стороны деда, одна перелетела и рванула по другую сторону бронетранспортера, а четвертая закатилась под днище машины и грохнула, добив трех солдат, успевших залечь между колесами. Так что все случилось удачно для деда, с попаданием ему, можно сказать, очень повезло. Однако все это произошло слишком уж близко от дома и саней, а «лимонка» — серьезная граната...


Руслан лежал на боку, перекосив оглобли, и хрипел. Губы его пузырились кровью. Да и сам дед оказался ранен в левое плечо. Осколок пробил доску забора, разорвал и без того рваный дедовский полушубок и застрял в верхушке плеча, залив кровью всю грудь.


Он выпрямился, шатаясь, подошел к саням, извлек из-под сена карабин и пристрелил несчастного мерина. С карабином в руках дед Елисей оглядывал результат своей работы. Офицер и несколько солдат — пять или шесть — лежали на снегу по обе стороны бронированной машины. Вот-вот могли появиться полицаи. Однако дед знал, что они обычно не торопятся туда, где стреляют.


Он повернулся к избе, чтобы в последний раз взглянуть на дом, который наверняка сегодня же сожгут. Да и Маньку надо бы отвести к соседке или хотя бы выпустить... И в этот момент глухо хлопнул пистолетный выстрел.


Шнабель убил деда выстрелом в спину. Немец умирал с осколками в животе, уткнувшись лицом в снег, но, пересилив боль, приподнял голову и увидел спину деда возле саней. Злоба оказалась сильнее боли. С трудом подняв тяжелый «парабеллум», который успел вытащить из кобуры сразу после первого взрыва, но так еще и не выстрелил из него, сжав зубы, немец прицелился и нажал спуск. Пуля пробила левую лопатку деда Елисея и вошла в его усталое и исстрадавшееся сердце...


Уже третий день летчица лежала в медпункте, и только сегодня сознание вернулось к ней.


Врач установил сотрясение мозга, которое случилось от удара головой во время посадки. Возле ее постели все время дежурила Оля Ольшина, и она первая заметила, когда летчица открыла глаза.


— Где я?


— В партизанском отряде.


— Сколько времени я здесь?


— Третий день.


Она помолчала, глядя на девочку-санитарку, обвела взглядом землянку медпункта.


— Как тебя зовут?


— Оля.


— А меня Наташа.


— Я знаю, Наталья Сергеевна.


Летчица слабо улыбнулась. Да и голос у нее был очень тихий, усталый, она говорила с трудом.


— Командир отряда все время справляется о вас. Он и сказал, как вас зовут, планшет ваш нашли и документы,— пояснила Оля.


Летчица закрыла глаза и молчала довольно долго. Потом снова почти шепотом произнесла:


— Голова очень болит и тошнит тоже...


— Это пройдет, не волнуйтесь, вы просто ушиблись. — Я не волнуюсь. А где машина и как меня нашли? Оля на миг замешкалась и стала объяснять:


— Нашел вас один разведчик, который возвращался с задания, он заметил в лесу самолет и принес вас в отряд.


— Как принес? Сам? А далеко?


— Сам. Я слышала, что километра три...


— На руках?


— На руках...


— Вот это кавалер,— улыбнулась летчица.


Оля промолчала, вдруг внезапно для нее самой горячая волна захлестнула ее лицо, она густо покраснела и, буркнув: «Извините!», выбежала из землянки...


С появлением девушки-летчицы Наташи Игнат почувствовал какую-то тревогу. Сначала за ее жизнь, потом за ее присутствие в отряде, которое будет недолгим, потому что она летчица. Он не мог объяснить себе это волнение, но чувствовал перемену, которая произошла в нем, в его душе. Это началось еще там, у самолета...


Когда он вынул ее из кабины и понес мимо стаи, он знал, чувствовал и даже чуть видел боковым зрением, что звери неотрывно смотрят, уставясь голодными глазами на его ношу. Нет, волки не охотятся на людей. Но они видели, что он несет добычу, именно так они понимали его действия. Но это была его добыча, и они тоже знали это. И только Седой, старый и мудрый вожак стаи, он один, пожалуй, догадывался, что это не добыча, а что-то другое, но тоже нужное этому сильному волку-человеку.


Игнат знал, что они не нападут, не могут напасть, потому что он заявил им о себе, утвердил себя в их присутствии, и они теперь уже знают его запах.


Когда он проходил мимо волков, он все-таки напрягся, готовый схватиться даже со стаей. И в этот момент вдруг понял, что ему несравненно дороже собственной его жизни это неподвижное тело, эта девушка, волею судьбы и волка-вожака Седого вошедшая в его жизнь. Это было совсем другое чувство, чем то, которое он испытывал прежде к Оле Ольшиной, о ней он просто забыл. Эта летчица, спасаемая им, в миг вытеснила из его сердца и памяти все, что было до нее. Так уж устроена человеческая жизнь, что однажды завладеет человеком волнение, внутренний огонь любви и привязанности, и ведет его по жизни и заслоняет от него всех остальных женщин, другую красоту и нежность, которой он уже не видит, не может увидеть.


Он нес ее на руках, держа перед собой, возле груди, потому что взвалить на спину ее было нельзя. В таком положении она не дожила бы до лагеря. И он шел, обливаясь соленым потом, несмотря на свои могучие руки. Потому что путь был неблизким.


Вечером на третий день, когда она очнулась, он навестил ее в медпункте и долго сидел при свете коптилки, любуясь ее лицом, длинными светлыми волосами, маленьким, по-детски курносым носом, пухлыми от болезни, но все равно красивыми губами.


— Так вот ты какой...


Он промолчал, чуть наклонив голову.


— Ну кто же ты, как тебя зовут? — Она говорила уже не так трудно, ей стало легче.


— Игнат. Сержант Углов я, разведчик.


— Слышала, что разведчик. А как ты нашел меня?


— Ну... Если сказать точно... Тебя не я нашел, а Седой... Волки нашли твой самолет.


— Как это — волки?


— В общем... Это долго объяснять. А сейчас тебе нельзя волноваться и разговаривать. Я потом все расскажу...


Она помолчала, раздумывая над его ответом, потом все-таки решила, что про волков — это какая-то шутка, непонятная ей из-за ее болезни.


— А я — Наташа. Игнат молча улыбнулся.


Наконец она спросила то, что хотела спросить прежде всего:


— А самолет как? — Она боялась услышать ответ. — Цел?


— Цел, не волнуйся. Совсем целый, сидит себе в сугробах.


— Это хорошо... — негромко сказала она и закрыла глаза — устала.


— Ну, я пойду...


— Нет, посиди еще... Пожалуйста.


И она взяла его руку своей горячей ладонью в слегка пожала тонкими, немного дрожащими пальцами.


20. ТРИ НОЧНЫХ КОСТРА


Хартман уезжал. Он больше не имел возможности здесь оставаться, да и все, что мог, уже сделал в этом городе. Он знал, что и как можно свалить на Хорста, а еще больше — на Шнабеля, тот не сможет написать объяснение, он мертв.


А старый и хитрый Хорст все-таки надеялся как-то заинтересовать берлинца, хотя бы напоследок найти какой-то ход, может быть. И уж во всяком случае, не раздражать. Он уже выяснил через приятелей в столице Рейха, что этот «Удав» имеет очень хорошую репутацию в главном управлении имперской безопасности, пользуется влиянием и поддержкой. Он понимал, что гость, уехав, свалит все неудачи на него, сумеет это грамотно мотивировать и сейчас надо было хоть как-то смягчить промахи и провалы в работе, дать понять этому влиятельному юнцу, что он, Хорст, еще может ему пригодиться.


Он подкатил к гостинице за час до отъезда берлинского эмиссара, чтобы проводить его. Это был их последний разговор.


— Я очень благодарен вам за помощь, Вальтер. Тот молча кивнул и продолжал пить свой кофе. Хорст тоже слегка отхлебнул поданное ему здесь


впервые угощение в виде маленькой чашечки кофе.


— Если бы не ваш опыт, нам было бы нелегко раскрыть и явки, и этого «Королевича»,— Хорст откровенно льстил,— правда, не удалось его взять живым...


И тут ХарТМан не сдержался. Накопившееся раздражение на этих упорных партизан и подпольщиков, на-свои собственные просчеты, на ленивых и бездарных местных гестаповцев — все это вдруг прорвалось наружу в резком раздраженном тоне:


— Этот идиот, ваш Шнабель, не сумел одного-единственного старика арестовать! Это позор! Беспомощность! Бездарность! Нежелание работать!


Хорст никак не ожидал такого выпада, тона, но, повинуясь опыту, привычке, заметил спокойно:


— Но Шнабель отдал жизнь за фюрера!


— Да кому нужна его жизнь! И отдал он ее не за фюрера, а из-за своей глупости и бездарности. Фюреру нужны не трупы, а солдаты. И солдаты толковые, особенно если это офицеры гестапо!


Первая вспышка ярости прошла, пар был выпущен, и Хартман стал немного успокаиваться. Он даже почувствовал какую-то неловкость, что накричал на старшего по чину.


— В общем, штурмбанфюрер, продолжайте действовать, дело уже сдвинулось с места, я доложу, что вы уже наводите здесь порядок.


— Благодарю вас, Вальтер!


— А за то, в чем был виноват ваш заместитель, он уже сам и поплатился.


— Это так, вы правы, Вальтер. Оба помолчали, прихлебывая кофе.


— Если найдете время, Вальтер, навестите в Берлине мой дом. Сейчас там за старшего мой брат, мы с ним владеем большим мыловаренным заводом. Брат будет очень рад, да и жена моя... Вот карточка с адресом.


— Данке.


Самолет с Хартманом на борту, направляясь к Берлину, летел над мерзлыми и заснеженными лесами и полями России, а в это же самое время в партизанском отряде тоже ждали прилет транспортного самолета.


И Игнат тоже готовился к дороге. Он уже давно собрал свой нехитрый багаж, уложил в вещмешок. Почистил и взял оружие: автомат, пистолет, два ножа и гранаты. Ребята посмеялись: мол, не в разведку отправляешься, но он ответил, что уже привык так, всегда при полном оружии, как в разведке.


Самолет должен был прилететь за Наташей. И когда Игнат загрустил, да и она, зная о близком своем отлете, тоже затосковала, внезапно пришла шифровка, вызывающая Игната. Ему было приказано лететь на том же самолете. Командование уже хорошо знало о его необычных способностях, и он отзывался из отряда на фронт, в распоряжение армейской разведки, в штаб армии.


За последние несколько дней отношения между ним и Наташей стали еще более теплыми. Все недолгое свободное время они проводили вдвоем.


Оля Ольшина с первых же минут появления летчицы в отряде уловила своей женской интуицией беду, потерю того, о ком думала почти постоянно. А через день она окончательно поняла все и еще более замкнулась, стала еще суровей и молчаливей.


А Игнат и Наташа не видели этого. Влюбленные такого обычно не замечают, нежность и внимание друг к другу заполняют все их существо. Тем более, если их отношения родились в суровый час войны, на грани жизни и смерти, да еще именно так, как получилось у них...


Запалили три огромных кучи хвороста, которые вмиг вспыхнули яркими снопами огня, и самолет, сделав круг, стал садиться.


Пообнимав боевых друзей, Игнат шагнул в кабину вслед за Наташей, моторы взревели, и машина покатилась по полю, набирая скорость.


В это же время транспортный самолет с черными крестами на фюзеляже и свастикой на крыльях уже подлетал к Берлину. Хартман думал о партизанском отряде, который впервые ему не удалось уничтожить, размышлял о своих берлинских делах...


...Игнат слушал гул моторов, и его неотвязно преследовала мысль о скором расставании с Наташей, с самым близким человеком, надолго, до конца войны. Да и то если оба доживут до этого конца, до победы. И еще он думал о предстоящих рейдах в тыл врага, о новых своих делах в разведке.


И ни Хартман, ни Игнат не знали, не могли и предполагать, что неутомимая испытательница человеческих характеров — судьба сведет их снова, столкнет в смертельной схватке при неожиданных и удивительных обстоятельствах.

Показать полностью
12

Мёртвое ущелье ч.3(гл.4,5,6,7)

4. ЛАГЕРЬ


Игнат полукругом обогнул территорию части — надо зайти с подветренной стороны. Обошел далеко лесом, чтобы собаки не учуяли его. И когда теплый слабый ветер уже дул в лицо, разведчик не спеша двинулся вперед, к расположению немцев.


Мгла уже заполнила все пространство между стволами деревьев, залила овраги и лощины мягкой чернотой летней ночи, и Игнат почувствовал себя свободнее.


Вскоре он учуял запахи собак, табака, человеческого пота. Судя по всему, до часовых, охранявших часть, было метров пятьдесят-семьдесят. Тьма ему, конечно, не мешала, но густой сосновый молодняк не позволял ничего увидеть впереди. Деревья заслоняли все, и шел он только чутьем.


Запахи говорили, что здесь немецкая войсковая часть. Причем запахи, обычно окружающие нашу часть, отличались от немецких, особенно разнился дух кухни. У наших кухонь смешивались запахи каши, щей, ржаного хлеба. У немцев же к пахучему дыханию котла с крупяным варевом примешивался сильный приторный дух тмина, чего-то еще очень пряного, непривычного для Игната. Да и табак у немцев тоже нес сладковатый дух в отличие от нашей горькой махорки. А запахи собак здесь подтверждали еще и то, что немецкая часть была жандармской или охранной, о которой он теперь уже знал.


Он подошел ближе и направился вправо, обходя часть по периметру. И вот в просвете между деревьями наконец увидел низкие деревянные строения метрах в двухстах от себя и в полсотне шагов — колючку в два ряда, а между рядами колючки — вышку с часовым, застывшим возле пулемета на шарнирном станке.


Игнат настороженно замер и стоял так, немного приподняв голову и по-звериному подрагивая ноздрями. Прошло три-четыре минуты, и вдруг ночной ветерок сменил направление, чуть повернул в сторону. Сразу же пришли запахи, объясняющие все. И почему здесь охранники, и собаки, и почему колючка, да еще в два ряда, и вышки.


Ветер принес тяжкий дух лагерных бараков, перепрелого пота, крови, затхлости, с примесью какого-то гнилого дыхания. И вместе с тем едкий дух хлорно-карболовой дезинфекции.


Игнат отступил в молодой ельник, присел на густую осыпь еловой хвои. Надо было обдумать положение. Значит, все-таки нашел, Все подтвердилось. Лагерь, полевой концлагерь, здесь в лесу. Заключенных держат для строительства блиндажей, рытья окопов, капониров для танков, там, где это потребуется, и для выкапывания траншей. Значит, лагерь есть. Теперь надо доложить в разведотдел собранные данные по немецким войскам и сообщить о концлагере в лесу. Этого сообщения очень ждут.


Когда он добрался до землянки, взошла луна и высветила каждую веточку и лист, заполнила лес настороженным блеклым холодным светом.


— Ира, это я,— сказал он полушепотом и только после этого, согнувшись, вошел.


Она убрала пистолет в боковой накладной карман, потом спросила:


— Ну как?


— Нормально. Можно сказать удачно. И танки нашел. Да и все остальное.


Он не хотел обижать ее недоверием, но законы разведки не позволялось нарушать. Каждый должен знать только то, что ему полагается, и не более того. А она понимала, что, кроме известных ей задач по сбору разведданных о противнике, Игнату поручено еще что-то, возможно более важное. Она знала, что этот старший сержант особый среди разведчиков, что его обычно отправляют со сложным и особо важным заданием. И то, что он один стоит многих, она увидела уже в самом начале операции, когда он вызволял ее из ловушки.


Эти черные кепки, проклятые предатели, сцапали ее так быстро, что она не успела даже выхватить пистолет. Расстроенная неудачным приземлением и болью в ноге, она отвлеклась, осматривая колено, и когда поползла к березкам, то черные кепки уже ждали ее на пути. Двое навалились одновременно, выкручивая руки и зажимая рот ей вонючими, прокуренными ладонями. Если бы не старший сержант, то наверняка был бы конец.


— Давай ужинать.


Игнат придвинулся, и она подала ему ломоть пахучего черного солдатского хлеба и распечатанную припаянным к ней ключом прямоугольную банку американской тушенки. Вход в землянку был завешен куском темной материи, запасной выход — тоже. После прихода Игната Ирина зажгла свечу. Ели молча, лишь полушепотом перебрасываясь необходимыми словами. Разведчики всегда должны быть настороже. Мало ли что! Правда, некоторую страховку Игнат все-таки устроил. Метрах в двадцати вокруг землянки натянул в траве проволочку, а внутри землянки подвесил маленький колокольчик. Если кто оборвет проволочку или хотя бы заденет, то колокольчик обязательно прозвенит. Уже по опыту Игнат знал, что такая страховка необходима. Он помнил свою первую схватку с фашистами там, на Беломорском побережье, и не забыл проволочку-контрольку возле немецкой землянки.


В эфир вышли сразу после ужина. В течение полминуты Ирина лихо отстучала ключом несколько групп цифр, что кроме сообщения о тяжелых танках-«тиграх» означало: «...Обнаружил объект-2. Начинаю подготовку операции «Ольха-7». Серый».


5. ПЕРЕХВАТ


Нога у радистки постепенно пошла на поправку. В первый же день после травмы, едва устроившись в землянке, Игнат перевязал коленный сустав девушки эластичным бинтом, потом ежедневно, по нескольку раз в день массировал растянутые мышцы.


Ирина испытывала неловкость: и что создает лишние заботы разведчику, и что он, молодой парень, разминает и массирует ей ногу, но делать было нечего, и она переносила все эти неудобства с тайной благодарностью к нему за заботу и умение, с которыми он лечил ее ногу.


Сразу же после рассвета они слышали, как гудела земля, как катились за горизонтом отдаленные взрывы. Обоим разведчикам было ясно: наши фронтовые бомбардировщики утюжат притаившиеся в лесу танки. Игнат пожалел, что сейчас день, и нельзя посмотреть на полыхающее за лесом пламя...


Уже три дня Игнат тщательно наблюдал за лесным лагерем военнопленных, Едва наступали сумерки, как он отправлялся к объекту, осторожно подбирался с подветренной стороны и располагался на своем наблюдательном пункте, выбранном в кустарнике, вблизи двойной лагерной колючки.


Он изучил порядок и время смены караулов наружной охраны, обследовал подходы к лагерю, дорогу. Широкая грунтовка входила в ворота, охраняемые двумя часовыми и еще двумя — на вышках. С противоположной стороны лагеря дорога уходила в лес, тоже через такие же двойные ворота в двойной колючке. Иногда из лагеря выезжали подводы или машины — все через одни ворота. Другие отворялись редко, только утром и вечером, через них, как установил Игнат, увозили и привозили обратно в лагерь заключенных. Один раз он наблюдал, как в лагерь через те ворота въехали два крытых больших грузовика. Сразу же за колючей проволокой они остановились, и разведчик видел, как из кузова спрыгнули охранники с собакой, потом под дулами автоматов сходили заключенные.


Иногда в середине дня из ворот выезжала черная легковушка и каждый раз затемно возвращалась в лагерь. За рулем сидел солдат-эсэсовец, а на переднем сиденье офицер в черной форме. И только раз Игнат видел, что этот же офицер ехал без шофера, и сам вел машину. Разведчик засек время, было 15 часов 45 минут. Возвратился офицер в лагерь около 21 часа, когда уже наступали сумерки. И еще один раз немец выезжал без водителя в 15.45, а возвращался в 21.


Дважды Игнат наблюдал, как пленных гнали на работу пешком. Около полусотни заключенных, десять охранников с автоматами и четыре собаки. Ни говора, ни человеческого звука, только шарканье ног по пыльной дороге, резкие гортанные окрики конвоиров, да изредка лай овчарок, натасканных на людей.


Теперь он знал об этом лагере почти все, что ему было нужно: расположение, наружную систему охраны, порядок вывода пленных на работу, путь их следования из лагеря и обратно, машины, которые ездят между лагерем и ближними немецкими войсковыми частями. Не знал он только одного, главного: есть ли среди заключенных тот, кто очень нужен нашему командованию. Это надо было выяснить, причем срочно. Времени в запасе уже почти не оставалось.


Он знал этого человека по увеличенным фотографиям. Правда, по фотокарточкам довоенного времени, и человек этот мог очень измениться за три года. Ведь не просто годы, а годы войны, плена.


В штаб армии поступил приказ: разыскать этого человека, любым способом добыть его из плена. Одновременно было указано, что он — один из заключенных военного . концлагеря, устроенного в неглубоком, точнее в прифронтовом тылу немецкой группировки, стоящей напротив. Было сообщено примерное расположение лагеря. И еще то, что для немцев этот человек — обыкновенный заключенный, им неизвестны ни его открытия, ни тема его довоенной работы. Инженер и все. Хотя фамилия — настоящая. Данные были от нашего берлинского разведчика, добытые, видимо, очень нелегко.


Игнат не знал, кто этот человек. Догадывался, что какой-то важный ученый или конструктор, который почти изобрел или уже изобрел перед войной что-то очень нужное для нашей армии. Давая задание, начальник разведотдела армии дал понять ему это. А перед самым вылетом с Игнатом встретился командующий, сказал, что очень на него рассчитывает и пожелал успеха. Правда, еще и чаем угостил. А теперь вот Игнат никак не мог разыскать пленного ученого.


Целыми днями, не отрываясь, смотрел он в бинокль. Зоркие глаза Игната словно ощупывали лицо каждого пленного, идущего в колонне, выходящего из барака или стоящего в строю, в шеренге за колючкой. Ни одного похожего на фотографию. Правда, все они были чуть ли ни на одно лицо. Унылые, обросшие, худые, грязные, почерневшие. Сутулые, согнутые тяжкой судьбой спины. У всех. У молодых и у тех, что чуть постарше. Старых в лагере не было. Помогла фотография ученого. Лицо его было настолько своеобразным, что сразу бросалось в глаза и запоминалось. Оно резко отличалось от других: узкое, длинное, с вытянутым острым подбородком. Это облегчало поиск. Однако после долгих наблюдений Игнат не увидел в лагере ничего похожего. Надо было торопиться, думать, искать выход.


Разведчик подкараулил немца с легковушкой в полутора километрах от лагеря, где грунтовка круто поворачивала, и машина сбавила ход на повороте. Игнат вышел на дорогу возле самого передка машины. Вышел как будто не спеша, но точно рассчитав и оказавшись посередине дороги в трех метрах перед машиной. Немецкий десантный костюм, шапочка — с пристежными отворотами и немецкой птичкой на тулье, «шмайссер» на груди, неторопливые движения, уверенно вскинутая вверх рука, означающая одновременно фашистское приветствие и требование остановить машину.


Игнату не повезло. На этот раз немец оказался не один, хотя разведчик выбрал именно эту поездку немца — 15 часов 45 минут, и прежде он дважды выезжал без водителя. Но отступать было некуда.


Шофер резко затормозил. Разведчик подошел к дверце пассажира, прищелкнул каблуками — выказывая уважение к сидящему в машине офицеру, и стал открывать дверь левой рукой.


Немцы смотрели на него с раздраженным ожиданием. Оба видели, что в руках у солдата ничего нет, только на груди «шмайссер» и, на всякий случай, оба по военной привычке следили за автоматом.


Двери в таких машинах отворяются спереди и правую дверь было удобно отворить левой рукой. В ладони правой у разведчика был спрятан маленький браунинг. Рванув дверь, он мгновенно выстрелил в голову водителю. В ту же самую секунду офицер успел выдернуть из расстегнутой кобуры «парабеллум», но свободной левой Игнат перехватил кисть немца, и пуля ушла вверх.


Несколько секунд потребовалось, чтобы обезоружить эсэсовца, связать ему руки и воткнуть кляп в рот. Перекинув убитого шофера на заднее сиденье, Игнат сел за руль, посадив офицера рядом, загнал машину в лес и, выбравшись из нее вместе с пленным, столкнул легковушку в овраг. Она бесшумно скатилась. Но, конечно, ее, найдут быстро собаки. Поэтому и труп шофера нет смысла прятать. От собак не спрячешь.


Перехват легковушки с офицером прошел удачно. Игнат двинулся вместе с пленником к «дому». Нужна была переводчица. Уходя, аккуратно и обильно присыпал свои следы и следы немца нюхательным табаком, заранее припасенным для этого. Потом еще несколько раз пересыпал табаком след за собой и дважды прошел вместе с пленным эсэсовцем вверх и вниз по ручьям, чтобы собаки не смогли преследовать.


6. ДОПРОС


У него было спокойное, холеное лицо. Возраст — тридцать лет. Должность — заместитель начальника лагеря, оберштурмфюрер СС, то есть эсэсовский обер-лейтенант. Звали его Берг. Людвиг Берг. Выглядел он очень спокойным, что говорило о его выдержке и только о ней, потому что первый вопрос, который Берг задал, был о дальнейшей его судьбе: не убьют ли его?


Игнат ответил через переводчицу, что если он им поможет, то ему сохранят жизнь. По крайней мере до отправки через линию фронта.


— Это правда? — спросил немец.


— Пулю ты, конечно, давно заслужил на своей живо-дерной лагерной службе, гад паршивый,— сказал Игнат ничуть не повышая голоса, ровно и спокойно. Ирина перевела.


— Но ты еще можешь очень пригодиться нашему командованию, если, конечно, будешь стараться, если вспомнишь все, что знаешь, все мелочи.


Выслушав переводчицу, немец кивнул:


— Данке.


У него был такой довольный вид, будто он всю жизнь мечтал о переброске через линию фронта в плен к русским:


— Но если ты не вспомнишь хотя бы малость, которую знаешь, если скроешь от нас, то я тебя придушу прямо здесь. — Игнат сказал все это спокойно, но жестко. Немец по тону его уже, видимо, понял все, но внимательно выслушал переводчицу и кивнул.


Берг сидел на чурбаке у стены землянки в расстегнутом кителе, руки ему развязали. В полумраке хорошо было видно его лицо с выражением готовности.


— Сколько заключенных в лагере?


— Шестьсот.


— Сколько охраны?


— Шестьдесят два человека, в том числе пять офицеров.


— Сколько в охране эсэсовцев?


— Офицеры. Кроме того, еще одиннадцать младших командиров.


— Кто остальные?


— Остальные — армейские... Это из призыва по тотальной мобилизации, пожилые... Ну и полицаи, из... ваших, то есть из пленных...


— Вооружение?


— Восемь станковых пулеметов на вышках, два в караульном помещении. Половина охраны — взвод — вооружена автоматами, у остальных карабины. Девять ящиков гранат — хранятся в караульном помещении. — Немец отвечал четко, быстро, точно. Игнату было ясно, что он не врет. Потому что и количество вышек он уже давно сам сосчитал и приблизительно догадывался о числе заключенных и охраны. И тем не менее все, что сообщал пленный, было немаловажно.


— Сколько собак? — Восемь.


Пора было приступать к самой главной части допроса. Игнат помолчал с минуту. Потом спросил:


— Где у вас хранятся списки заключенных?


— В канцелярии лагеря, рядом с караульным помещением.


— Вы не помните фамилий заключенных, может быть, некоторых? Ведь шестьсот человек, не шесть тысяч?


Немец заметно занервничал, засуетился, задвигал руками. Фамилий он не помнил.


— Там они ведь по номерам... В списки никто и не заглядывает... Если только кого-то надо найти в лагере...


— Вот мне и надо найти. Брат у меня в вашем лагере.


Ирина переводила, а немец начинал понимать, что не сможет ответить на такие вопросы разведчика, и все больше нервничал, беспокоясь за свою судьбу.


Это понимал и Игнат. Откуда немцу знать фамилии, они заключенных вообще не считают за людей. Просто номера и все... Как же быть? И разведчик пожалел, что ему не дали с собой фотографии ученого. Может быть, немец и опознал бы по фотографии.


— А вы не помните заключенных в лицо? Могли бы узнать по фотографии?


Берг оживился. Он помнил лица почти всех заключенных и очень гордился своей памятью. И тогда Игнат сказал:


— У меня нет фотографии брата, но у него необычное лицо, длинное, вытянутое, оно сразу запоминается. Такие лица встречаются очень редко.


— Сколько ему лет? — спросил эсэсовец.


— Сорок.


— Я знаю этого заключенного. Он ночует в третьем блоке, на верхних нарах. Слева от входа у него третье или четвертое место.


— Если вы его знаете, то, конечно, знаете и его рост? — спросил разведчик. Было понятно, что этот вопрос — проверка, и немец, несколько секунд подумав, сказал:


— Примерно метр восемьдесят.


Это было точно. Затем Игнат уточнил, какой из бараков — третий. Немец начертил схему.


У него действительно хорошая память, и он, пожалуй, не врет. Маловероятно так точно угадать рост. Да и ему есть полный смысл говорить правду, ведь речь идет о его жизни. А если это правда, то сделана очень важная часть дела: установлено, что ученый жив, что он действительно здесь, в лагере, известно теперь его место в бараке. Разведчик сидел на дощатых нарах возле выхода из землянки, смотрел на светлый проем, заслоненный шторкой, и думал. Немец ждет его вопросов, сидит в двух метрах от него. Игнат знал, что радистка постоянно наблюдает за немцем, и был спокоен. Как же добраться до изобретателя? При помощи этого немца пройти в лагерь? Слишком большой риск. Немец вряд ли будет вести себя спокойно в лагере. Игнат достаточно хорошо знал эсэсовцев. Значит, этот вариант отпадает. Как же быть дальше, с чего начать? Теперь точно известно местонахождение человека, которого надо спасти, известно все о концлагере...


Внезапно Игнат уловил движение воздуха в землянке, резко обернулся, и в этот же миг глухо хлопнул пистолетный выстрел.


Внимательно наблюдавшая за немцем Ирина не промахнулась, она никогда не промахивалась.


Эсэсовец воспользовался секундами, когда Игнат взглянул в сторону. Он незаметно даже для Ирины извлек откуда-то припрятанный при обыске тесак. Она только увидела, как, вскочив, немец вскинул руку с ножом, чтобы обрушить удар на сидящего Игната. Радистка выстрелила через карман куртки. Так было удобнее, быстрее и выстрел звучал тише. Пуля попала немцу в голову, и он, уже мертвый, рухнул на земляной пол лицом вниз.


— Спасибо,— сказал разведчик помощнице. Ирина молча кивнула в ответ.


Некоторое время оба сидели не шевелясь.


— Будем уносить? — спросила радистка. Она уже вставала на ноги и могла понемногу ходить. Колено почти зажило.


— Я сам.


Через час они вышли в эфир, и Ирина коротко и быстро отстучала закодированную разведчиком шифровку: «По непроверенным данным сообщаю: объект-1 находится на объекте-2. Операцию продолжаю. Серый».


Игнат знал, что командующий не исключал и войсковую операцию по захвату ученого. Можно было организовать кратковременный танковый прорыв и захват этого концлагеря. От передовой — всего несколько километров. 15 — 20 минут хода для танков. Но это был только крайний случай, потому что на этом участке у противника серьезные силы, в том числе артиллерия и танки, а значит, будут немалые потери, да и свои войска надо будет отвлекать от основных боевых действий. Потому и послали Игната, полагаясь на него, и от него в этом деле теперь зависело многое.


7. ПУСТЫЕ НАРЫ


К вечеру Игнат снова наблюдал за лагерем. А днем следил за подъездами к нему и отметил, что движение по дороге в этот день было интенсивнее, чем обычно. Чуть ли не каждые пятнадцать-двадцать минут проезжали машины в лагерь или из лагеря. В основном, крытые грузовики. Дважды туда и обратно проехала легковушка. Игнат разглядел в ней офицеров в черной форме. Вряд ли немцы уже обнаружили исчезновение оберлейтенанта. А может, и обнаружили, если в эти 15 часов сорок пять минут он ездил не по личным делам, а на совещание. В общем, Игнат наблюдал.


С наступлением темноты разведчик подобрался ближе к лагерю, устроился в одной из прежних своих наблюдательных позиций — в кустах ивняка, и сосредоточенно смотрел, изучая каждый метр уже знакомой ему территории за двойной колючей проволокой.


Часовые на вышках следили за внешней и внутренней сторонами от ограждения. Собак на охрану лагеря не ставили. Их содержали в глубине территории в специальных вольерах и на ночь не выпускали за ненадобностью. Овчарок использовали для конвоирования пленных — пешком и на машинах, ну и конечно, для поиска, если случался побег. Все собаки прошли курс обучения в специальных школах-питомниках, были научены розыску, работе по следу, охране и преследованию людей. Это были серьезные противники — лагерные собаки. Игнат знал, как немцы готовят служебных собак для полиции и армии. А для войск СС и гестапо их готовили с особой тщательностью.


Внутри лагеря, за колючкой, вблизи бараков, однако, не было заметно оживленности, как на дорогах днем. И под вечер, едва Игнат устроился для наблюдения, и с наступлением темноты все было обычно: редко кто пройдет вне строя — заключенный или охранник,— немец либо полицай. До темноты развели узников по баракам. Колоннами, внутри лагеря, без сопровождения собак. И все стихло. Правда, еще часа два после этого отдельные, хотя и редкие, хождения продолжались. А потом лагерь замирал до утра. Если не считать смену часовых и обход бараков группой охранников, которые через час после вечерней переклички снова проверяли людей на нарах — осмотром. Даже Игната, наблюдавшего со стороны, раздражала такая дотошная цепкость фашистов в отношении заключенных. Они как бы неотрывно держали пальцы на горле пленных. Проволочное ограждение, вероятно из-за близости фронта, не постоянно освещалось прожектором. Свет могли засечь с воздуха. Время от времени часовой на вышке включал прожектор, нацеленный вдоль колючки, и несколько секунд наблюдал, затем выключал свет и включал его уже в противоположную сторону — на каждой вышке стояло два прожектора.


Разведчик высчитал, что интервалы темноты на каждой стороне периметра — слева и справа от вышки — длятся по две-три минуты. Этого вполне достаточно, чтобы перекусить проволоку и проникнуть в лагерь. В прошлые ночи его наблюдений все было точно так же. Игнат быстро развязал принесенный с собой узел, переоделся в форму убитого эсэсовца и приготовился. Нужный ему барак располагался в двухстах метрах от колючки.


Разведчик извлек кусачки и, едва погас в очередной раз прожектор, метнулся к ограждению. Привычным движением, сотни раз отработанным на передовой, беззвучно перекусил проволоку, нырнул под нее, отбежал метров тридцать и, уже не таясь, уверенной походкой немецкого охранника, хозяина, двинулся к бараку.


Войдя в барак, почти наткнулся на полицая, который услужливо вскочил, вытянулся и хотел доложить незнакомому офицеру-эсэсовцу:


— Господин оберштурмфюрер...


— Нэ натто! — Игнат махнул рукой, подтверждая свои слова, и прошел в барак. Охранник последовал за ним.


То, что в бараке оказался русский охранник — упрощало дело. Ведь Игнат не знал немецкого. Окажись здесь охранник из немцев, пожалуй, не удалось бы обойтись осанкой и жестами. Пришлось бы убрать.


Разведчик в сопровождении полицая прошел к нарам, глянул на третье и четвертое место на верхних нарах. Четвертое пустовало, на третьем лежал лицом вниз человек. Игнат молча указал на него. Охранник ткнул заключенного, тот моментально спрыгнул на пол и вытянулся.


Это был изможденный человек, с обросшей рыжей щетиной лицом, небольшого роста. В глазах у него метался страх. И еще ~ та самая безысходная тоска, которую Игнат впервые заметил в глазах лейтенанта Бармина, погибшего вскоре от руки того самого «Галкина»...


Разведчик, увидев лицо заключенного, сразу понял, что это не тот, кого он ищет.


— Пуст лощится спатт!.. — приказал он охраннику, тот щелкнул каблуками и махнул пленному, который облегченно полез на нары...


Игнат указал на пустое четвертое место в верхнем ряду возле пленного, которого только что поднимали, и вопросительно посмотрел на охранника.


— Отправлен убирать канцелярию, господин оберштурмфюрер! — щелкнув каблуками, громко доложил полицай.


— Гут! — подытожил разведчик и вышел из барака, жестом показав охраннику оставаться на месте.


Однако было ясно, что все обстоит вовсе не «гут».


Шагнув за порог барака, Игнат прикрыл дверь и встал сбоку. Охранник может проследить за незнакомым офицером. С минуту подождал — полицай не вышел. Тогда разведчик двинулся к «окну» в колючке, наблюдая за часовым на вышке. Когда тот осветил ограждение слева от себя, Игнат метнулся вправо от вышки, быстро пробежал расстояние до колючки. Территория лагеря была едва освещена тусклыми фонарями возле бараков. Фонари были прикрыты сверху широкими козырьками и светили слабо. Все это — в целях защиты от воздушного налета.


Итак, попытка выкрасть объект-1 не удалась. А теперь это будет сложнее. Едва полицай встретится с немецким командованием лагеря, как выяснится, что никакого нового, ранее незнакомого офицера нет. Видимо, полицай решил, что новый оберштурмфюрер заменил Берга, потому и не стал следить за ним. Тем более, что следить за немецким офицером полицаю весьма опасно. Тот может просто пристрелить его. Имеет такое право.


Но теперь все будет выяснено и повторно такой трюк уже не пройдет. Просто дико не повезло, что именно этот самый пленный ученый, который нужен Игнату и которого очень ждут на Родине для создания какого-то сильного оружия или взрывчатого вещества. Только он, этот ученый, может сделать быстро это оружие, потому что перед войной почти закончил его. И вот именно он был отправлен убирать фашистскую канцелярию. Вот она — судьба. Игнат сжимал зубы и кулаки. В пору было завыть от обиды. Все было так просто и близко. Взять и провести через колючку. А теперь... Теперь они, конечно, примут меры. Поймут, что кое-кому нужно что-то в этом лагере. Поймут и примут меры...

Показать полностью
11

Мёртвое ущелье ч.3 (гл.1,2,3)

Часть 3. ДУЭЛЬ


1. ЧЕРНЫЕ КЕПКИ


Все началось с неудачи, можно сказать, с очень досадной оплошки — радистка повредила ногу. Хотя и была она опытной парашютисткой-спортсменкой, но к ночным прыжкам не привыкла. Игнат же прыгал с парашютом всего четвертый раз и приземлился удачно — на поле возле опушки леса.


По законам военной разведки следовало бы послать еще одного, третьего человека, чтобы он страховал радистку буквально с момента, как она покинет самолет: прыгнул бы за ней через секунду... Но операция готовилась срочно, лишних людей не было, да Углов и радистка уже не раз бывали на заданиях, правда, не вместе. Но они оба обладали не малым опытом, вот их и отправили вдвоем.


Разведчиков выбросили вблизи лесного массива, чтобы они сразу могли скрыться в чащобе. Прыгали в темноте, по сигналу летчика. Спускались, ориентируясь по отблеску воды в реке, что протекала в районе выброски. Ими этот район был до мелочей изучен по карте.


Но Ирина ошиблась в ориентировке и, подтянув стропы, направила парашют в сторону, ее снесло к лесу, там она и повисла, зацепившись за дерево куполом. Обрезав стропы, Ирина не рассчитала высоту и основательно повредила ногу. Помешала ей и рация, весившая не менее двадцати килограммов. Еще перед вылетом Игнат хотел рацию взять себе — он ведь сильнее, но Ирина не отдала ее, объяснив, что у нее за плечами более пятидесяти прыжков с парашютом, а Игнат полетит только четвертый раз. И надо же, такая незадача — повредила ногу, до колена было больно дотронуться, теперь она не могла и шагу ступить. Что делать? С рассветом Ирина должна была подойти к реке в условленное место — возле высокой сосны с надломленной верхушкой. Сосна видна издали, и ее легко можно было найти, но Ирина не могла встать на ноги.


Она решила доползти до молодого березняка и затаиться там, ожидая прихода старшего сержанта Углова Игната. Ползти до густого и раскидистого березняка было недалеко, но Ирина не успела...


Игнат пришел в условленное место еще затемно, ждал радистку до рассвета. Не дождавшись Ирины, начал поиски ее в лесу. По голосам птиц Игнат мог еще издалека распознать место, где прячется человек, мог уловить приносимые ветерком, едва слышимые запахи. В лесу он был в своей стихии. И все же отыскал он радистку лишь после долгих поисков, когда июньское солнце уже стояло в зените и нещадно палило.


Подходя к месту приземления Ирины, Игнат ощутил острое беспокойство. И не потому, что прострекотала сорока, она могла подать голос, увидев радистку. Что-то неуловимо колюче-тревожное проникло в его мозг, защемило под ложечкой. Игнат шел совершенно бесшумно, плавно скользя между стволами осин, берез и елей, напряженно вслушиваясь в тишину леса, чутко втягивая ноздрями слабый теплый ветерок.


Он замер, когда уловил запах горелого пороха. У Ирины был пистолет, но она из него не стреляла. Он был наверняка смазан, пахло от другого оружия, от автомата или карабина и, пожалуй, не от одного.


Их оказалось четверо. Они лежали в засаде, окружив радистку с четырех сторон, поджидая того, кто к ней придет. Игнат их и обнаружил поочередно и, в основном, по запаху табака и пороха. Лежа в кустах ивняка, Игнат обдумывал создавшееся положение. Без радистки задание выполнить нельзя. Девчонку очень жаль... Но она наверняка жива. Связали небось гады. И теперь вот его караулят. Он затаился метрах в тридцати от засады, напротив одного из них... Надо ее выручать. Иного выхода нет. Но что сделаешь при свете? Близко не подобраться, а стрелять нельзя, потому что их четверо.


В лесу было не так ярко от солнца, как на опушке, даже чуть сумеречно, все-таки елки давали много тени. Игнат присмотрелся к кусту, и, наконец, разглядел голову в темной кепке. Молодое круглое лицо, наполовину скрытое листвой куста. Пожалуй, полицай. Приземление они видеть не могли, было темно, значит, наткнулись на Ирину случайно.


Около трех часов лежал Игнат замерев, не шевелился и полицай. Разведчик проверял время по хронометру. Темнеть начнет еще часов через пять.


Внезапно полицай бесшумно поднялся и крадучись двинулся к месту, где, как полагал Игнат, должна была находиться радистка. Но по шороху шагов он понял, что тип этот прошел дальше, еще к одному, кто был в засаде. Они о чем-то коротко поговорили, но слов Игнат не разобрал, все-таки далеко от него.


Игнат слышал, что они пока оставались на месте, потом первый медленно пошел обратно на свой пост. И тут Игната осенило. Он мгновенно проскользнул эти тридцать метров до места засады врага и затаился за деревом в нескольких шагах от куста, где прежде лежал тот. Игнат понял, что возвращение противника создает удобные условия для нападения. Теперь он его уже видел вблизи. Это был то ли власовец, то ли ОУНовец (* Украинские националисты.). Хотя Игнату, как разведчику, все это объясняли, но он не очень-то разбирался в разновидностях изменников Родины. Предатели и все...


Этот тип был одет в темную, почти черную куртку, в такого же цвета кепку, с козырьком и отворотами на застежках.


Перед тем как залечь, человек в черной кепке, держа автомат наизготовку, прислушался и на миг повернулся к Игнату спиной...


Прыжок разведчика был быстр и точен, как прыжок волка. Игнат ударил врага ножом в спину, под левую лопатку, привычно зажав ему рот ладонью, чтоб не успел крикнуть. Оттащил тяжелое, грузное тело в сторону, спрятал в кустах. Чуть поодаль запрятал его автомат — немецкий «шмайссер», МП-41,— чтобы потом забрать с собой. У него было достаточно своего оружия, но он не привык бросать и трофейное.


За вторым противником Игнат наблюдал около двух часов. Тот не шевелился. Но вот раздался негромкий свист и второй встал и, уже не таясь, пошел на свист. Игнат мгновенно сообразил: кто-то из них обнаружил исчезновение своего. Надо срочно что-то делать...


Судьба сама пошла навстречу Игнату. Второй, пройдя на свист три шага, вдруг повернул и быстро направился в сторону Игната, затаившегося за елью. То ли полицай хотел обойти свои посты, то ли еще что-то надумал. Игнат убрал его также быстро и тихо, как первого. Теперь врагов оставалось только двое.


Не теряя времени, разведчик быстро двинулся туда, где с полминуты назад прозвучал свист, и вскоре увидел их.


Оба почти шепотом переговаривались, осматривая кусты. Они искали того, первого. И ждали, что к ним подойдет второй — тот, которого подзывали свистом.


Между ними и Игнатом оставалось около двадцати шагов, да и кусты мешали срезать их одной очередью.


Игнат подобрался ближе, до одного уже оставалось метров пятнадцать. Разведчик присел за толстой березой, держа наготове автомат. И в этот момент оба противника зашли за кусты. Он кинулся туда, где скрылся ближний, намереваясь последние метры пройти крадучись, но просчитался... Человек в черной форме внезапно вернулся, и они столкнулись, что называется, нос к носу. Игнат, целясь в голову, обрушил приклад, но удара не получилось. Тот подставил свой автомат, и приклад игнатовского ППШ скользнул мимо головы врага, выкрикнувшего несколько слов. Все было так стремительно, что Игнат уловил только что сказано по-русски. «Гад»,— подумал он и резко ударил врага ногой в живот. Тот крякнул и осел, а Игнат, остро чувствуя спиной опасность, в тот же миг бросил свое тренированное тело в сторону-вниз и, одновременно повернувшись назад и, падая на спину, вскинул автомат.


Две очереди прозвучали одновременно. Враг стрелял с пятнадцати метров, но разведчика спасла быстрота, с которой он упал в сторону. Пули из «шмайссера» рубанули по кустам и ушли в глубь леса.


Зато Игнат не промахнулся. Предатель рухнул лицом в густую траву, не выпуская из рук теперь уже ненужного ему автомата.


Игнат обернулся и увидел, как последний из четверых, получивший удар в живот, поднимает ствол своего оружия. Разведчик снова выстрелил короткой очередью.


Мокрый от пота, в прилипшей к телу пятнистой куртке, Игнат бросился к березовому молодняку, где должна была находиться радистка.


Она лежала на боку, связанная по рукам и ногам. Во рту ее был кляп, а в глазах ужас. Отчаянный дикий ужас не перед гибелью, нет, а перед чем-то неизвестным, но еще более страшным, чем гибель.


Когда он разрезал веревки и освободил ее, она обхватила его за шею и стала целовать его глаза, лоб, губы, потом долго рыдала, прижавшись к его груди. Ее всю трясло в какой-то чудовищной лихорадке. Он видел, как ходуном ходили ее лопатки, худые, остро выпирающие сквозь тонкую, пятнистую летнюю куртку от немецкого маскировочного костюма. Ее трясло и трясло, и он никак не мог ее успокоить.


Уже потом, когда прошел у Ирины жуткий озноб, Игнат разглядел, что лицо ее, опухшее от побоев, все в кровоподтеках, руки в синяках и кровавых ссадинах. Прежде чем устроить засаду, ее избивали торопливо и жестоко. Но радистка ничего немецким прихвостням не сказала.


2. СЕРЖАНТ ИРИНА


Игнат стянул тела убитых в яму, в углубление от пересохшей болотной канавы, закидал ветками так, что даже и вблизи их не сразу можно было обнаружить. Лошадь с телегой, на которой приехали эти предатели, он нашел прямо на дороге. Оттуда полицаи совершенно случайно заметили повисшее на ели полотно парашюта. И это совпадение едва не обернулось бедой.


Игнат распряг лошадь, предварительно загнав телегу в лес, стеганул коня и отпустил: его нельзя было использовать без риска обнаружить себя. Взвалил на одно плечо рацию, на другое — Ирину и двинулся в путь.


Не прошло и двадцати минут после этого короткого жестокого боя, как Игнат уже покинул место схватки. Здесь нельзя было оставаться ни минуты больше.


А радистка, пока он нес ее, все время молчала. Идти она не могла совсем.


Игнат несколько раз отдыхал, прежде чем добрался до места. Это была хорошо замаскированная землянка в глубине лесной чащи. Он нашел ее быстро, потому что она точно была обозначена на карте, по которой он готовился к операции. Как и предполагалось, здесь он обнаружил запас продуктов и патронов, но главное — запасные батареи для рации.


Прежде чем войти внутрь своей лесной базы, разведчик должен был проверить: не был ли здесь кто, не обнаружили ли землянку немцы? Он оставил девушку в ста метрах от землянки и осторожно подобрался один, понаблюдал, потом осмотрел подходы. Следов не было. И, главное, проверил контрольку — конский волос, натянутый в траве у входа. Если бы кто входил в землянку, то обязательно контролька была бы нарушена.


Только убедившись, что все в порядке, Игнат втащил туда девушку, развернул рацию, накинул проволочную антенну на небольшую березку, и Ирина отстучала ключом кодированную радиограмму: «Добрались до места. Приступаем к выполнению задания. Серый».


Так уж повелось в службе Игната, что командование определяло для него волчьи псевдонимы. Сначала — еще в отряде — «Брат волка», а теперь и позывной для радиосвязи дали волчий — «Серый», да он и не возражал. Пожалуй, этот позывной даже нравился ему: он не считал этот дикий волчий народ чужим для себя. Вслух об этом не говорил, но в глубине души чувствовал какую-то связь с ними, скрытую, внутреннюю, может быть, древнее родство, которое живет в наших генах, родство со всем живым на земле, потому что все мы, наверно, происходим от одной первой живой земной клетки... Это родство забыто нами, но оно дремлет в тайных глубинах нашего мозга, нашей души. И в особых обстоятельствах, таких, например, как у Игната, оно пробуждается и говорит о себе во весь голос...


Он устроил радистку в землянке, осмотрел ее ногу и наложил тугую повязку, как она ему и посоветовала, и приказал отдыхать. По-видимому, просто сильное растяжение, через несколько дней Ирина сможет уже ходить. А радистка есть радистка — она может и из землянки выходить в эфир. Только радировать надо коротко и редко, по необходимости. Немцы и здесь могут засечь рацию. Правда, в лесной чащобе, в сорока километрах от ближайшего города, это не так просто сделать. Однако и пеленгаторы у них на машинах, и у карателей бронетранспортеры всегда наготове. Так что крайняя осторожность необходима.


Ирина вела себя с командиром — а Игнат здесь ее командир — официально и сухо. Она стыдилась и своей слабости в недавних событиях на месте приземления, и своей ошибки, из-за которой чуть не погибла, стыдилась порыва нежности и благодарности к этому умелому, ловкому и бесстрашному разведчику. Хотя, несмотря на истязания, она так ничего и не сказала врагам, но все равно перед Игнатом Ирина чувствовала себя неловко и старалась избегать его взгляда. Игнат понимал состояние радистки, но не подавал виду, был с нею спокоен и в меру мягок.


Стояла глубокая ночь, когда Игнат проснулся, повинуясь выработанному на фронте чувству разведчика, и посмотрел на светящийся циферблат своих наручных часов. Он лежал внутри землянки у самого входа в нее и даже во сне слышал все звуки, всё, что происходило снаружи: шелест ветра в траве, листьях, шорохи ночных зверюшек... Яркое зеленоватое свечение излучала часовая стрелка и цифры. Ровно час ночи. Самое время. Около двух он уже должен быть вблизи немецких частей, разбросанных в лесу в пяти-шести километрах отсюда, южнее по карте. Он помнил карту местности наизусть.


Ирина спала в дальнем углу землянки, свернувшись клубком, по-детски посапывая, одетая в теплый свитер, укрывшись курткой. У Игната и радистки были немецкие серо-зеленые пилотки вместе с пятнистым немецким костюмом армейского образца. Сейчас свою пилотку она подложила под голову, черные волосы ее спутались, и во сне она выглядела почти ребенком. Но Игнат знал, что. это впечатление обманчиво, хотя с ней он попал на задание впервые, но ему было известно, что эта девушка — бывалая, как говорится, стреляная разведчица, уже выполнившая немало тяжелых и ответственных заданий. Он знал, что она мгновенно проснется от малейшего шороха и сумеет тотчас же выхватить пистолет, который у нее всегда под рукой... И он сам тогда был удивлен этой ее минутной слабостью, ее слезами, хотя вполне понимал ее.


Ночь была лунной, и проникающий в землянку сумеречный отблеск лунного света позволял Игнату отчетливо видеть лицо спящей радистки, ее красиво, по-восточному, выдающиеся скулы, длинные ресницы сомкнутых раскосых глаз. Судьба Ирины сложилась необычно. Родившись среди бескрайних и суровых казахских степей, в юрте кочевников, она получила от отца русское имя. И еще она унаследовала от отца желание и стремление к борьбе со злом, за свободу своего народа и великой Советской России. Старый казах, воевавший с басмачами и первый в округе надевший красную звезду на свою шапку, считал единственным спасением для своего народа от голода, притеснений, усобиц и нашествий — Россию и советскую власть. Может быть, поэтому он и дал дочери русское имя — Ирина.


Она была на два года старше Игната, весной сорок четвертого ей исполнился двадцать один год. В войсковой разведке она с самого начала войны.


Игнат знал от командования, что радистка — сержант Тулегенова имеет Знамя, Третью Славу и две Звездочки (* Принятое на фронте разговорное сокращение названий орденов.), не считая медалей. Это для женщины даже в такие крутые военные времена было неправдоподобно много.


Девушка она была строгая, и армейские кавалеры-щеголи, зная это, вынуждены были с этим мириться. Однажды пристал к ней лихой лейтенант из оперативного отдела. Крепко пристал. Так она выдернула из кармана свой «вальтер», из которого стреляла без промаха, пообещала пристрелить. И сказала: «А потом пусть меня судит трибунал». Правда ли так случилось или кто выдумал — неизвестно, но все это было в ее характере.


В разведотделе армии все ее называли просто и уважительно: «сержант Ирина».


3. «МЕРТВАЯ ГОЛОВА»


— Ирина!


— Да! — Она ответила мгновенно, повернув к нему голову, будто и не спала.


— Я ухожу. Вернусь вечером, как стемнеет.


— Иди.


Слабый утренний ветерок приятно холодил лицо Игната и приносил лесные запахи. Ничего тревожного пока не было. Разведчик шел на ветер, вслушиваясь и внюхиваясь в предрассветную мглу.


Через полчаса он отметил первые признаки приближения к расположению немецких частей. На грунте широких и уже накатанных лесных дорог можно было разглядеть следы гусениц «тигров» и «пантер», возле дорог пахло бензином и горелым танковым выхлопом.


Он должен был обследовать округу в десять-пятна-дцать километров в поперечнике, уточнить количество техники и номера частей, их расположение. Но кроме этого у него была еще одна, самая главная задача, о которой не знала его напарница радистка.


Он нанес на карту первый дорожный указатель. Это была доска, аккуратно, по-немецки, прибитая к столбу, на ее белом фоне черной краской было нарисовано два символа: овчарка с приоткрытой пастью и трезубец. После трезубца стояла цифра «17».


Игнат знал, что трезубец в данном районе означает тяжелые танки. Следы «тигров», которые он видел на дороге, подтверждали этот символ на указателе, «17» — видимо, номер танковой части или соединения, в общем, в разведотделе разберутся. Ну а собака — это скорее всего полевая жандармерия. Значит, здесь тот самый объект, который Игнат обязан найти. Если жандармы, или это лагерная охрана, присутствуют, то им есть что и кого охранять. Охранники с собаками всегда оберегают особо важные объекты или концлагерь.


Луна хорошо освещала лес, дорогу, кусты, поляну, и Игнат все видел до мелочей. Даже было бы лучше, если бы потемней, потому что при луне и немцы могли разглядеть его. И потому он особенно сторожился.


Игнат бесшумно шел и вдруг подумал, что лунная ночь может сослужить ему добрую службу: а не попробовать ли, хотя бы примерно, определить расположение этих жандармских частей или части. Он выбрал небольшую полянку, обошел ее, метров за двести все вокруг обследовал. Немцев рядом не было. Тогда он вернулся на поляну, поднял голову к луне и звонко, протяжно завыл. Дважды протянул длинно и один раз коротко, и смолк. Но уже после длинного первого воя понял, что не ошибся: слева от него вдалеке залаяли овчарки. Ни одна собака не промолчит, услышав вой волка. Игнат повторил протяжно свою волчью песню. Собачий лай усилился. Псы лаяли зло и надсадно. В их голосах разведчик слышал утробный древний страх перед волком. Страх, от которого не защитит никакой хозяин, не отучит никакая дрессировка.


Было ясно, что до собак не более полутора километров. Там и охранники.


Волки на вой Игната не откликнулись, значит, поблизости их нет, значит, ушли в глубь леса от выстрелов и взрывов. Сейчас они растят волчат. Конец июня — волчатам около трех месяцев. Хотя и любят волки щениться в одних и тех же местах, но все-таки опасность заставляет их искать новые склоны и овраги для жилищ. Там, где не так близок грохот войны.


Чтобы не ошибиться во время дальнейшей разведки местности, Игнат нанес на карту направление и примерное расположение части полевой жандармерии или охраны, а сам пошел значительно правее, вдоль дороги, на которой прежде встретил указатель с символами. И вскоре заметил новый столбик с доской. На белом крашеном фоне был четко нарисован трезубец, только перевернутый острием вниз. Это означало, что часть расположена где-то поблизости. Тот же номер семнадцатый. Значит, та же танковая, о которой он узнал из первого указателя. Больше ничего на втором столбе не было. Но Игнат уже знал, что жандармская (или охранная) часть в стороне и позади. Теперь надо было выяснить, сколько здесь этих «тигров».


Он ушел от дороги в лес, потому что обычно немцы у дорог ставили особенно сильную охрану, а иногда и прыгающие мины-ловушки. Но и лес они охраняли по-настоящему.


Быстрой тенью он передвигался от дерева к дереву. Смешанный лес кончился, и пошел почти сплошной сосняк. Немудрено, что и дороги здесь хорошие — в сосняках всегда сухие, в основном, песчаные почвы, пересыпанные хвойными иглами. Укатанные сухие дороги позволяют даже в лесу танкам ходить на приличной скорости. А это дает возможность быстрее производить перегруппировку и даже переброску техники и войск.


Танки были расположены в двух оврагах, разделенных узким, возвышенным и густым перелеском. Овраги, поросшие сосновой молодью, хорошо маскировали каждую грязно-зеленую машину, и «тигры» нельзя было засечь с воздуха. Их даже не спрятали в капониры. По краям оврагов, метрах в тридцати друг от друга, стояли часовые.


Если бы луна постоянно висела над соснами, нечего было бы и думать пробраться через часовых, каждый из которых хорошо видел соседних двух. Но редкие облака время от времени закрывали луну и, пользуясь короткими минутами полной темноты, Игнат все-таки прополз мимо часовых. Для него-то тьма не была полной, он видел, как немец в десяти метрах от него медленно прохаживался — два шага вперед, два — назад. Разведчик даже слышал сопение солдата.


Часа два ползал Игнат между машинами, стараясь сосчитать танки. Их было много. Он встречал блиндажи, возле которых стояли часовые, осторожно обходил их, видел палатки, легковушки и грузовики. Все это мельком проходило мимо его сознания. Ему нужно было сейчас только одно: сосчитать «тигры».


Даже с его умением ориентироваться в темноте он чуть было не запутался. В уме разбил местность на участки и, пробираясь длинными зигзагами, считал и считал танки.


Когда он выбрался из оврага и прополз линию часовых, серая пелена рассвета уже размягчила, разжижила мглу ночи. Луна совсем ушла в облака, но темень стала зыбкой, неплотной, мягко переходящей в сумерки.


Теперь надо было отойти в глубь леса, подальше от танков, чтобы ненароком не обнаружить себя. Здесь слишком много глаз, весь лес забит солдатами. Все, что означает трезубец и «17», он уже знал. Около сотни «тигров» укрыто в этом сосняке. Танковое соединение. Но необычное. Игнат видел на их пятнистых грязно-зеленых бортах четкие белые эмблемы эсэсовской дивизии. Невдалеке от большого белого креста на бортовой броне скалился крупный череп со скрещенными костями под ним. «СС Мертвая Голова». Били их немало. На Курской дуге разгромили начисто эти отборные дивизии тяжелых танков. А они живучи, их пополняют танками и личным составом. Теперь совсем юнцы в черной эсэсовской форме управляют тяжелыми машинами, и эти дивизии, как драконы, снова обретают уже срубленные свои головы и снова сеют смерть. Но недалек их последний разгром. Немалую помощь в этом окажут разведданные Игната.


Время было дорого, и он решил обследовать местность и днем. Шел Игнат очень медленно, вслушиваясь в каждый едва улавливаемый шорох. В этом лесу мог оказаться не только часовой, но и замаскированный солдат, дозорный или охранник, лежащий в секрете. Игнат тщательно нюхал воздух. Запахи сигарет, пороховой гари, пота, сапожного жира и, особенно, кофе всегда выдавали присутствие солдат за тридцать, а то и за сорок-пятьдесят метров, если навстречу дул хотя бы слабый ветерок.


За день Игнат буквально облазил весь лесной массив, где базировались немецкие части, но танков больше не нашел. Обнаружил мелкие штабы и два — посолидней, пожалуй, дивизионные. К каждому из них подходило более десятка парных проводов. Один штаб той самой танковой дивизии. Входили и выходили оттуда офицеры-танкисты в черной эсэсовской форме. Да и само расположение штаба — в полукилометре от танков — подтверждало это.


Несколько пехотных частей с мотоциклами и бронетранспортерами, видимо, имели отношение ко второму штабу. Скорее всего, это дивизия пехотная.


Уже когда вечерние сумерки стали сгущаться между деревьями, разведчик приблизился к расположению полевой жандармерии.


То главное, что ему было поручено, даже более важное, чем разведданные, которые он соберет, здесь, рядом. Об этом говорила охранная часть.

Показать полностью
27

Мёртвое ущелье гл.2(ч.16,17,18)

16. ОБЛАВА


Бой уже затихал. Только кое-где в лесу звучала автоматная очередь. И «шмайссеры», и ППШ. Но из «шмайссеров» стреляли и наши тоже.


Игнат лежал на утоптанном снегу, ожидая, что немцы начнут прочесывать ельник на склоне длинного холма, где он расположился. Если пойдут сюда, то надо будет дороже взять с них за свою голову. Потому что с Кулешовым никак не уйти. Его надо тащить, у него обе ноги ранены. А с таким грузом разве уйдешь от них. Они-то налегке...


Игнат разложил на снегу гранаты, четыре штуки — две своих и две кулешовских, автоматные диски, приготовился. Он слышал, как где-то в полукилометре звучали команды на гортанном языке оккупантов. До него отчетливо доносился, будто звучал рядом, лай овчарок-ищеек. Их было три. По звуку лая Игнат понял, что они на длинных «следовых» поводках.


Большого боя, можно сказать, и не было. Передовые группы немцев, спешившие к лагерю, вступили в перестрелку с прикрытием отряда. Смяли прикрытие... Партизаны, прикрывавшие отход, рассыпались, отступая среди густого и глухого ельника. Были потери у партизан, были. Но почти весь отряд все-таки успел уйти. Топорков остался верен себе.


И сейчас каратели перегруппировались и начинали прочесывать лес, чтобы выловить всех, кто не успел скрыться — раненых или отрезанных от своих цепью немцев. Однако светлое время уже кончалось. Свет дня еще оставался в лесу, но приближающиеся сумерки сделали снег серым, а елки черными, и было понятно, что в распоряжении карателей осталось не более получаса. Но они находились совсем рядом, в пяти минутах хода. Да еще с собаками... Собаки... Вдруг Игната осенило! Неожиданно к нему пришла мысль, которая обещала шанс на спасение.


Васька лежал на спине и кусал губы, чтобы не стонать. Бинты на ногах пропитались кровью и были наполовину красными...


Игнат быстро встал, приложил ладони ко рту, чтобы звук был громче и пронзительней, и завыл...


Погода стояла тихая, безветренная. Еще с полудня мороз стал крепчать, и сейчас в промерзшем и застывшем воздухе звук воя был отчетливым, ясным и катился далеко.


Хартман молчал, но командир карательного батальона видел его недовольство, раздражение, которое проявлялось во всех его движениях, в походке, в плотно сжатых губах.


Партизанский отряд ушел, потеряв убитыми всего несколько десятков человек. Хартман приказал взять двух-трех пленных, хотя в таких операциях он пленных не брал. Но на этот раз ему не надо было заботиться о сохранении своей собственной скрытности, потому что его уже и так знали в лицо, знали, что не погиб, а ушел. Так что пленные могли быть только «языками». Но никак не получалось с пленными. Все, кого немцам удалось обнаружить, были мертвы.


Комбат карателей, молодой щеголеватый гауптштурмфюрер, равный по чину с Хартманом, приказал солдатам прочесать холм слева и потом, если успеют до сумерек, лощину справа, заросшую молодым сосняком.


И вот впереди на этом лесистом холме неожиданно завыл волк. Громко, протяжно, пронзительно. И сразу же овчарки, рвавшиеся вперед, остановились, заволновались, поджали хвосты.


Волк снова завыл, и где-то в стороне, может, километрах в трех, ему откликнулись несколько волчьих голосов, протяженно завыли, то сливаясь в хор, то вытягивая поодиночке унылую песню зимней тайги.


Еще в юности Хартман часто слышал волков, их было немало в Поволжье, и сейчас он был уверен, что это не шутка партизан, хотя такая шутка не нужна и нелепа. Солдаты ведь не боятся волков. Выли самые настоящие волки. Сначала он удивился, потому что звери обычно сторонятся выстрелов, уходят в глубь леса. Но сейчас было короткое затишье, а волки в этих лесах все-таки привыкли к стрельбе, да и приближались сумерки — волчья пора. И потом, если ошибается он, то собаки ошибиться не могут.


И он решил не гонять впустую солдат по склону, а использовать оставшееся светлое время для прочесывания лощины. Потому что волк никогда не будет выть там, где рядом с ним — люди. Значит, на склоне партизан нет. Да и овчарки теперь уже не пойдут туда, даже если их заставлять. Вон как поджались...


Он распорядился, и цепи солдат повернули в другую сторону...


Когда немцы стали удаляться и когда гортанные выкрики команд и собачий лай были уже едва слышны, Игнат понял, что пронесло. Облава прошла мимо. Он собрал гранаты и диски, поднял раненого товарища, взвалил на спину, держа его за одну руку, и понес. Кулешов был для него не тяжелым, хотя минут через десять Игнат все равно взмок. Он хорошо уже знал местность вокруг покинутой лагерной стоянки, знал и маршрут отряда, но догнать своих удалось только к утру.


Отходящие партизаны уже несколько часов были на отдыхе, а Игнат шел всю ночь, позволяя себе только короткие остановки. Несколько раз Васька просил бросить его, настаивал, требовал, но Игнат ему говорил:


— Дурак ты, Васька, а не разведчик. И тот надолго замолкал.


...Кулешова сразу устроили на сани, и здесь же на стоянке врач довольно долго занимался его ногами. До места оставалось часа три хода, там, сказал доктор, Ваське сделают операцию, и все будет в порядке. Хорошо, что Игнат еще в лесу забинтовал ему ноги и остановил кровотечение.


Хохлов долго обнимал Игната, радовался, что и сам Углов уцелел и что Кулешова спас.


— Ну и мерзавец этот Галкин,— сказал Станислав Иванович,— а может, он и не Галкин вовсе... Вон как четко, гад, сработал... Но наш командир опять на высоте, опять перехитрил их... Почти все ушли. Только вот кто в прикрытии был. Там и мои разведчики тоже... Шесть человек всего вернулись. Если считать вместе со мной. Вот и вы теперь, слава богу. Теперь уже, значит, восемь нас.


— Я слышал, что переход еще часа на три и придем?


— Да, тут недалеко уже. Командир решил поставить лагерь в районе Серой пади. Не знаешь?


— Слыхать-то слыхал, а вот бывать не приходилось.


— Конечно. Боев ведь там не было.


— Будем надеяться, что и не будет.


— Будем.


17. РАСШИФРОВАННЫЕ ИНИЦИАЛЫ


Хорст хлопнул дверцей своего «оппеля» и вошел в подъезд гостиницы. Два солдата с автоматами щелкнули каблуками и вытянулись. В гостинице жили немецкие офицеры, и поэтому она охранялась. И снаружи, и внутри постоянно находились часовые. Посторонних там не было — только немцы. Кое-что переоборудовали, переделали на немецкий лад. Например, номер, где поселили Хартмана, был трехкомнатным, сделанным из трех номеров. Это был специально подготовленный номер для гостей из Берлина. После того, как в стенах были прорублены двери, комнаты покрашены и переоборудованы, начальник гестапо, еще прежний, лично сам все проверял, несколько раз приезжал, заставляя доделывать, подправлять, с истинно немецкой дотошностью и педантизмом. Но прекрасно подготовленный номер для гостей «сверху» не спас его карьеру. Его все равно отправили командиром роты эсэсовцев на передовую.


Хорст грузно поднимался по лестнице. Берлинец на сей раз сразу после операции приехал в гостиницу и попросил Хорста прибыть к нему. Это было, конечно, хамством. Но делать было нечего, и тот приехал.


Хартман сидел в кресле, напротив стояло второе мягкое кресло. На столике перед ним в хрустальной вазе торчала небольшая ветка молодой сосны, сильно пахнущая свежей смолой. Он любил природу.


— Гутен таг! — сказал Хорст и сел в молчаливо предложенное ему кресло. Он посмотрел на сосновую ветку, подумал, что мог бы этот «Удав» и рюмку коньяка ему предложить. У него в шкафчике и французский, и русский коньяк есть — сам Хорст обеспечивал перед его приездом.


— Давайте! — коротко буркнул Хартман, не отрывая взгляда от пуговиц на мундире начальника гестапо. Тот услужливо раскрыл портфель, извлек тоненькую папку и протянул ему.


— Вот здесь сначала идут списки всех, кого мы брали, отдельно — тех, кого удалось раскрыть. Вот это список всех ликвидированных за последние три месяца. Отдельно, справа,— отправленных в концлагерь. Фамилии, клички в подполье, связи. Посмотрите: это схемы и списки — система их связи. Часть системы, то, что мы знаем. Но они уже все поменяли. Они это делают мгновенно, сразу же после арестов. Но есть у нас кое-что и свеженькое...


— Так... Понятно. Сколько ваших агентов в подполье?


— Пока трое, как и было. Вы же знаете. С вами было четверо, Вальтер.


— Хорошо.


Хорст молчал по поводу неудачи операции «Ликвидация». Молчал и берлинец. Он понимал, что Хорсту уже обо всем доложил командир карательного батальона, и не считал нужным докладывать об этом сам. Тем более, что этот болезненно самолюбивый толстяк наверняка втайне торжествует, что он, берлинский эмиссар, не сумел подготовить и успешно провести операцию. Но Хартман был молодой, самонадеянный, и он не боялся ответственности, он был уверен в своих силах. Потому и взял непосредственное руководство на себя. Но так уж получилось, что, пожалуй, впервые за последний год у него сорвалось. Партизаны с незначительными потерями ушли от них. Он и сейчас думал о причинах. Как же ему, опытному разведчику, не удалось незаметно ускользнуть из отряда? Все дело, конечно, в этом сверхосторожном Топоркове. Даже если бы и бомба-сотка сработала и замела все следы — вроде как по неосторожности подорвались,— даже и после этого все равно не удалось бы незаметно скрыться, совсем не оставив следов. Хорошо еще, что вообще он, Хартман, смог вырваться оттуда...


— А кто это — «Королевич»? — Он одновременно со своими мыслями о сорванной операции внимательно читал документы, подложенные ему в папку, он уже давно привык так работать. Все эти дела были тесно и сложно связаны между собой, и, думая об операции и партизанах, просматривая и анализируя списки и описание проведенных в городе акций, читая донесения агентов, он ассоциативно нащупывал связь между лесом и городом, пытаясь уточнить, выделить, разгадать каналы, по которым быстро и точно проходит обмен информацией между лесом и городским подпольем. А такой обмен существует. Именно быстрый и точный. Потому что после бегства его из отряда, Шнабель, нагрянувший на явки еще с утра, до карательной операции, никого взять не успел. Там уже были предупреждены...


— А это, Вальтер, как я полагаю, их связной. Но... Только псевдоним и знаем. Больше пока ничего. Агенты сообщают, что в подполье «Королевича» не знает никто. Шнабель по моему приказу провел целое расследование по одному «Королевичу». Если бы удалось выйти на эту связь, то это многое бы облегчило в нашей работе. Судя по всему, «Королевич» — основной связной, регулярный. Потому и надежно засекреченный. Его, видимо, знают только руководители подполья и отряда. И вот пока Шнабелю ничего не удалось прояснить...


— А что он конкретно сделал?


— Допросил, проверил десятки людей. И облавы, конечно. Ну а допрашивать он умеет.


— Надо думать, штурмбанфюрер, а не только действовать. Думать надо!


— Конечно, конечно, Вальтер.


Хорсту казалась правильной выбранная им линия поведения с этим разведчиком из Берлина. Предупредительно-уважительный тон с едва заметными отеческими нотками — все-таки Хорст намного старше. При такой манере общения можно и хамства гостя снисходительно не заметить.


— Вот эти списки, штурмбанфюрер, должны быть подробными. Не только подозреваемых, но и всех остальных надо писать со всеми данными. Фамилия, имя, отчество, а у вас тут инициалы. Год и место рождения, адрес, национальность, чем заняты сейчас — все это есть. А вот вместо имени-отчества — инициалы, только начальные буквы. Это — не работа.


— Но ведь они все служат в полиции, мы их проверяли.


— Тем более. И прошу это сделать немедленно, расшифровать инициалы.


— Хорошо, Вальтер.


Через час Шнабель привез перепечатанные заново списки и, щелкнув каблуками, удалился.


— Так... Так... А вот вам и «Королевич».


— Кто?! — лицо Хорста вытянулось, стало овальным.


— Федотов Елисей Макарович. Родился в 1878 году в деревне Марковка, там и живет. Может, конечно, и не он. Работает в полиции возчиком. Очень удобно для связного. И пропуск есть, и на лошади — быстро. Вполне может быть этим самым «Королевичем».


— А почему вы...


— Потому что разведчик, да и контрразведчик, работающий на территории России, должен бы знать русскую литературу. У знаменитого их писателя Пушкина есть такой герой — королевич Елисей. А имя очень редкое. Во всех ваших списках всего один Елисей. У Пушкина это звучит так: «И жених сыскался ей, королевич Елисей». Так что жениха надо брать, раз уж сыскался. У русских подобное случается, особенно у образованных. Могут даже подпольную кличку дать по своим литературным ассоциациям. Тем более — старик, и — «Королевич». Вроде бы хорошо зашифровано, не разгадать. У разведчика-профессионала, разумеется, такого не бывает. Профессионалы рассчитывают на несколько ходов дальше... Может, конечно, и не он. Но проверить надо срочно. Взять его, этого Елисея, и, как полагается, всерьез допросить.


Немец оказался прав. Комиссар отряда до войны работал учителем в школе. И мирная эта профессия все время напоминала ему о школе, о литературе, которую он преподавал. Он любил Пушкина и, вспомнив королевича Елисея, предложил тогда для деда такую кличку. Это было ошибкой. Но разве мог он знать, что в гестапо вести расследование будет человек, который помнит строки из Пушкина наизусть...


18. СЕРАЯ ПАДЬ


Игнат стоял на посту вдвоем с другим разведчиком — охранял подступы к лагерю. В наряд ходили все: и подрывники, и разведчики, и конюхи, в общем, все, кроме старших командиров.


Наползали сумерки, в лесу затаилась звонкая морозная тишина. Разведчики стояли сбоку от тропы, прислонившись к толстой сосне. Воротники полушубков были подняты, но это не мешало вслушиваться в густеющую мглу леса.


Лагерь уже обустроился, на это ушло несколько дней. Рыть землянки было непросто, земля промерзла, и приходилось разогревать ее кострами. Это делали днем, строго соблюдая все предосторожности: клали сухие дрова, хворост, чтобы не было дыма, внимательно слушали лесную тишину — нет ли звука самолета, не прилетит ли немецкая «рама», самолет-разведчик. Топорков со своей обычной аккуратностью организовал добротную маскировку и надежную охрану. Новая стоянка была по прямой не намного дальше от города, чем прежняя, однако добираться к ней было намного сложнее. Зимние лесные дороги петляли, крутились, пересекали овраги, замерзшие реки, густые труднопроходимые заросли, заметенные глубокими снегами холмы. А летом топкие болота вообще закрывали пути в Серую падь. И только тайные тропы, ведомые немногим, могли связать отряд с внешним миром в летнюю пору.


Ночь опутала хвойные лапы жгучей и мерзлой мглой. Настороженно замерцали острые звезды. И вот вдалеке внезапно завыл волк. К его одинокому голосу присоединились еще и еще голоса собратьев. И вой, многоголосый, тягучий, усиленный эхом пустынного зимнего леса, покатился по ночи, зажигая мглу тревогой и печалью.


Игнат слушал голоса волков, сдерживая волнение. Сердце, как обычно в такие минуты, учащенно билось...


— Воют... — негромко сказал напарник. Игнат не ответил. Он стоял спиной к нему, стараясь подавить волнение. Но справиться с собой ему никак не удавалось. Его товарищ, как и другие разведчики, знал про волчьи особенности Углова и молчал, также вслушиваясь во тьму, в певучий хор ночных властителей зимней тайги.


И вот настала та минута, когда Игнат должен был ответить, откликнуться на далекий призыв, когда он уже не смог подавить в себе чувства причастности к дикому лесу, волнующего, бурлящего чувства, безудержно рвущегося наружу. Он бы и не боролся с этим чувством, если бы рядом не было напарника. Но все равно оно оказалось сильней его самого.


Игнат сделал два шага, встал на тропу, вскинул голову к звездам и завыл...


Раскатисто и пронзительно прозвучал его вой, заметался между елями и ушел в ночь, туда, к чужой, незнакомой стае, которая подхватила и повторила его призыв, утраивая и учетверяя унылый и грозный волчий вой, проникающий под каждый куст и в каждый овражек и долетающий, пожалуй, даже до ярких и низких звезд, дрожащих синим огнем над самыми вершинами черных и несокрушимых ночных елей.


Через несколько дней Игнат снова услышал волчий вой. Он возвращался с задания, были утренние сумерки, мгла начинала редеть, до лагеря оставалось идти не больше получаса. Лыжи легко скользили по накатанной лыжне, когда в полукилометре от него завыл волк.


На этот раз голос показался знакомым. Прислушавшись, Игнат узнал Седого. Ему подвывали еще пять волков его стаи. Игнат отозвался два раза, вытянул длинный волчий отклик, сошел с лыжни и двинулся к стае. Ему казалось, он чувствовал, что Седой зовет его, именно его, Игната, человека, который понимает язык волков.


Минут пять он шел молча, потом снова откликнулся, остановившись, завыл. И снова двинулся к стае.


Он увидел их еще из-за деревьев. В сумерках ему хорошо была видна стая, сгрудившаяся возле двух сваленных деревьев. До волков было метров сто, не больше, и вдруг Игнат, глянув дальше, увидел самолет...


Заметив Игната, звери смолкли, стоя вокруг Седого. Разведчик остановился, вскинул голову и снова протяженно взвыл. И снова Седой откликнулся ему. Тогда он молча и не спеша двинулся к самолету, проходя прямым путем мимо стаи, метрах в десяти от нее.


Он шел и не смотрел на них, наблюдая только боковым зрением. Только молодые волки вертят головами. Вожаки наблюдают незаметно, не поворачивая головы. Все должны видеть и знать, что вожаку никто не страшен, что он никого не опасается из-за силы своей и мудрости и потому ни на кого и не смотрит. Но признает их, откликается им, уважает их угодья, охотничью территорию.


Звери провожали его глазами. Он видел, чувствовал это. Он как бы всем своим существом ощущал сейчас эти сложные отношения между ним и стаей, он воспринимал волков как людей, так же, как они, принимая его как волка, видели все-таки, понимали, что он __ человек. Одновременно — и волк, и человек. Не опасались его, но и считались с ним много больше, чем с простым волком-одиночкой, прекрасно понимая силу волка-человека.


Они знали, что самолет принадлежит людям, понимали, что этот огромный предмет, громоздящийся в сугробе, имеет отношение к нему, к человеку-волку, может быть, нужен ему. Потому вожак и позвал его сюда, возможно, чтобы этим самым вызвать его расположение.


Игнат прошел к самолету. Машина брюхом утопала в снегу, едва возвышаясь крыльями над сугробом, слегка наклонившись на один бок. Еще издали он увидел фигуру летчика, голова которого была безжизненно наклонена вперед и набок.


Это был небольшой самолет, на хвосте и фюзеляже отчетливо виднелись красные звезды. Углов не особенно разбирался в авиации, но и ему было понятно, что это не пикирующий бомбардировщик и даже не истребитель.


Несмотря на свою немалую силу, и пользуясь ножом, Игнат долго не мог отодвинуть фонарь кабины, который заклинило, видимо, при падении. Но когда это удалось, он даже замер на миг от удивления: в кабине в форме летчика сидела девушка... В светлых утренних сумерках он отчетливо видел ее красивое мертвенно-бледное лицо. В первое мгновение решил, что летчица мертва, но почти сразу же уловил чутким ухом, что она дышит.


Тишина была глухой и глубокой. Волки стояли на прежнем месте не шелохнувшись и внимательно смотрели на Игната.


В кабине не пахло кровью, и летчица как будто не была ранена, но она оставалась без сознания, пожалуй, уже давно, может быть, с момента посадки самолета, его мягкого падения в снег.


Судя по всему, немцы обстреляли самолет где-то возле Верховска, он был поврежден, и летчица посадила его в лес, лишь бы не к немцам. И, пожалуй, чистая случайность, что машина не разбилась о деревья и спланировала в глубокий снег на небольшой лесной поляне в районе Серой пади.

Показать полностью
7

Мёртвое ущелье ч.3(гл.8,9,10,11)

8. ЛЕСНОЙ ГОЛОС


Игнат давно уже нанес лагерь на карту, сориентировав ее по местности. Это было нетрудно, так как невдалеке протекала речушка, которую он легко нашел на своей карте.


Теперь Игнат наблюдал за лагерем, стараясь заметить беспокойство, которое мог внести в среду лагерной охраны его прежний визит. Но все было обычным. Он рассматривал в бинокль лица охранников, и они казались ему усталыми и безразличными.


Сейчас, в сорок четвертом, это были уже не те лагерники, что в начале войны. Во-первых, судя по признанию того эсэсовца, Берга, да и по форме охранников, все рядовые были не эсэсовцами. Только офицеры и младшие командиры носили черную форму. Остальные были из последнего призыва по тотальной мобилизации. Игнат видел пожилые лица солдат-охранников. Все, кто помоложе, да повыносливей, отправлялись на передовую. Войск на фронте фюреру хронически не хватало.


До глубокой темноты Игнат пролежал в кустах напротив лагерной колючки и, когда над лесом повисли яркие звезды, двинулся обратно.


Не дойдя с километр до своей базы, замер. Невдалеке взвыл волк. Взвыл дважды, не далее чем в пятистах метрах от разведчика. После повторного воя Игнат распознал, что это волчица. Ее голос мягче и чуть тоньше, чем у самца.


Игнат стоял, вслушиваясь во мглу. Голос волка опять взволновал его... И вдруг где-то в стороне на призыв волчицы откликнулись три тонких голоса. Это волчата. Игнат сразу понял, что мать несет щенкам добычу, и они, изголодавшиеся, ждут своей кормилицы. Она, беспокоясь о детенышах, подает голос, мол, здесь я, уже несу вам еду. А щенки отзываются, взвывают, даже выбегают навстречу. Но вот, перекрывая тонкие голоса волчат, коротко и внушительно прозвучал густой бас отца-волка. И все сразу смолкло. Вой вожака раздался примерно в том же направлении от Игната, где выла волчица.


Сильные, выносливые, жизнестойкие звери. Кругом война, огонь, пожары, горят города, деревни, леса. А природа, как и тысячи лет назад, живет своей размеренной жизнью. В лесу подрастают оленята и барсучата. Мяукают в логове рысьи детеныши. И волки, осторожные и чуткие, тоже заботливо выхаживают будущих бесстрашных и неутомимых властителей зимней таежной ночи.


Хорошо зная местность вокруг, Игнат примерно определил, где должно быть логово. Конечно, это не нужно было для его дела, для войны, разведки. Но он не мог безразлично относиться к этому лесному звериному племени. Слишком много места занимали волки в его жизни.


Вернувшись в землянку, поужинал, почти не разговаривая с Ириной. Оба были озабочены до предела напряженной обстановкой. Каждый потерянный день тяжелым камнем ложился на их сердца. Радистка только спросила:


— Будем передавать?


— Ничего нового,— ответил Игнат, понимая ее вопрос,— но передавать будем. Только надо еще обдумать.


Ирина кивнула, продолжая жевать хлеб с тушенкой.


— Когда?


— В утренний сеанс связи. — Игнат помолчал. Потом неожиданно для себя вдруг сказал:


— Здесь неподалеку волчье логово, три волчонка и мать с отцом — матерые.


— Я слышала, как они выли,— ответила Ирина,— а это хорошо, что они рядом?


— Хорошо.


Игнату хотелось сказать, и он сказал. И девушка уловила эту его неожиданную потребность поделиться с ней чем-то, известным только ему одному среди всех людей на земле. Нет, ни тем, что он обнаружил здесь волчью семью, нет. А тем, что волки — это его тайна, его прошлая жизнь, его волнения, его связь с лесом, глубокая, коренная, но скрытая от людей.


Почти ничего не было сказано, но Ирина поняла все. Кое-что она знала, однако в разведотделе армии ей только в общих чертах сказали, что ее напарник, разведчик Игнат Углов, видит во тьме, слышит и чует, как волк. Что он силен и надежен. А в этом она уже убедилась, когда он спас ее. Надежней не бывает...


Как ни странно, появление волков поблизости и взволновало Игната, и одновременно успокоило его. Будто лесная мать-природа напомнила ему голосом волка, что она рядом, и она не оставит его без помощи в трудном деле. И бас вожака, этот лесной голос, будто укрепил душу разведчика, уставшего от безуспешных попыток выполнить свое особое задание.


Спать не хотелось. Мозг удивительно четко и ясно анализировал все последние события, прокручивал снова и снова, взвешивал и искал решение.


В лагере немцы не приняли особых мер после его появления внутри охраняемой территории. Значит, не обратили внимания, не выяснили, что там появлялся незнакомый офицер. Да и исчезновение офицера-эсэсовца тоже почему-то не вызвало экстренных действий. Не усилили охрану, не удвоили количество часовых. Конечно, не сорок первый сегодня. Людей у немцев не хватает. Пожалуй, провели строгий инструктаж, пригрозили охранникам самыми жестокими наказаниями за халатность или за нарушение инструкций. Да тем и ограничились. Ведь не поставишь дополнительный пулемет, если нет под рукой ни лишнего пулемета, ни резервного пулеметчика. И так охрана лагеря в большинстве состоит из старых людей последнего призыва.


Игнат снова и снова видел в своей памяти вышки с охранниками, бараки. Может, попробовать еще раз в черной форме покойного Берга пройти к баракам? Нет. Не могли они не обратить внимание на незнакомого офицера-эсэсовца. Пожалуй, сразу же побежали докладывать о незнакомце. И тем более — потом, когда стало известно, что пропал Берг. Да его, наверно, уж нашли с собаками. А может, поленились полицаи, или не придали значения появлению нового офицера и не доложили. А после, когда объявлено о Берге, полицаи перепугались, что сразу не доложили, и скрыли из страха? Может, и так. Как же быть? Попробовать еще раз пройти к бараку? Опасно... Очень опасно. Если убьют или схватят, задание будет сорвано... Да и Ирине придется, в общем, не сладко...


Радистка уже спала в углу землянки, укрывшись курткой. Игнат тихонько, чтобы не разбудить ее, встал и вышел. Мерцали светлые летние звезды, слабый ветерок дурманил голову ночными лесными запахами. Очень далеко слышался гул переднего края, приглушенный, совсем непохожий на войну из-за своей отдаленности. Яркая луна казалась тонкой, прозрачной и такой хрупкой, будто готова была оторваться от небосвода после первого же выстрела по ней, который обязательно сделают немцы...


Игнат бесшумно вернулся в землянку и замер, увидев, что на него смотрит из темноты дуло пистолета.


— Бродишь, как леший,— сказала радистка, убирая «вальтер»,— ложись, Игнат, отдохни.


Она, пожалуй, впервые после приземления назвала его по имени. Это он заметил. И еще отметил, что она чутко спит. Очень чутко.


9. КОМАНДАРМ


У Плахотина сильно болела голова. Он, как всегда, в пять часов сделал зарядку, хотя и прилег-то в половине третьего. Умылся, выпил кофе, и сразу полегчало. Весь этот ритуал он проделывал даже в том случае, если вообще не ложился. Зарядка и кофе его взбадривали, и он становился уверенным в себе.


В дверь постучали:


— Разрешите, товарищ командующий? Капитан Хохлов по вашему приказанию прибыл!


— Садись, Станислав Иванович.


— Благодарю.


— Ты Углова достаточно хорошо знаешь?


— Конечно, товарищ командующий, иначе я бы не рекомендовал его на операцию.


— Да нет, капитан, я в нем не сомневаюсь, не одно задание он уже выполнил. Я думаю вот о чем: очень ли он изобретателен? Прошло пять дней, а результат — ноль. Задание-то с заковыкой. Надо ему все самому придумывать. И ждать мы не можем. Каждый день на фронте гибнут тысячи и тысячи людей. А мы сидим и ждем, пока Углов достанет нам этого ученого.


— Разрешите, товарищ командующий?


— Ну?


— Во-первых, не совсем ноль. На вторые же сутки он сообщил исчерпывающие данные о тяжелых танках противника.


— Это сейчас не главное, и он об этом знает.


— Лагерь он нашел. И объект-1, то есть этого ученого, в лагере обнаружил. Правда, как он сообщает, по непроверенным данным...


— Значит, так, Станислав Иванович, ждать я больше не могу. Когда у тебя с ним связь?


— Ровно в шесть, через двадцать минут.


— К семи ноль-ноль приказываю представить мне предложения по завершению операции «Ольха-7». Все. Иди.


— Слушаюсь, товарищ командующий.


В разведотделе армии Хохлов занимался особыми поручениями, вроде того, что выполнял Углов. Конечно, подобные задания в разведке армии были редкостью. Не каждый день появлялась необходимость разыскать и выкрасть у немцев нужного нам человека. За всю службу Хохлова такое задание он курировал впервые.


В шесть утра генерала вызвали по «ВЧ»:


— Плахотин, здравствуй!


— Здравствуйте, товарищ генерал!


Звонил один из заместителей начальника генерального штаба.


— Как там «Ольха-7»?


— Работаем, товарищ генерал.


— Имей в виду, сегодня Верховный опять интересовался этим человеком. И сказал, что мы, армейцы, не умеем или не хотим помочь Родине и добыть его. Так и сказал: «не хотите». Так что знай, командарм. Вот такой разговор был час назад.


— Понятно, товарищ генерал-полковник!


— Хорошо, если понятно, командарм. Ну все, до свидания.


— До свидания, товарищ генерал.


Плахотин прошелся по кабинету из угла в угол. С минуту постоял, глядя в окно, помолчал. Хлопнул рукой по карману галифе в надежде обнаружить пачку папирос, но вспомнил, что уже неделю как бросил курить.


— Красников!


— Слушаюсь, товарищ командующий!


— Начштаба ко мне.


Через минуту в кабинет Плахотина вошел коренастый плотный полковник с пышными рыжеватыми усами. Высокому, почти двухметровому командарму он недоходил до подбородка.


— Вызывал, Иван Тимофеевич?


— Вызывал. Садись. Что ты думаешь, Семен Петрович, об этой операции «Ольха-7». Меня очень торопит генштаб. Даже Верховный интересуется. И не... Не просто интересуется.


— Понятно, товарищ командующий. Пока ждем результатов.


— Да, конечно. Ждем. В общем, так: к восьми ноль-ноль подготовьте предложения и предварительную разработку по захвату объекта-2, этого прифронтового концлагеря. И чтобы заключенные были целы. По крайней мере за того, кто нам нужен, вы отвечаете головой. Ты, начальник разведотдела и Хохлов. Понятно?


— Так точно, товарищ командующий.


— Подумайте. Выброс десанта или даже войсковая операция с кратковременным танковым прорывом. Взвесьте, просчитайте все «за» и «против». Лучше, конечно, без большой войны, лучше — десант. Но — нужны гарантии захвата ученого. Иначе — дело труба. Так что и войсковая операция не исключается. В общем, работайте. Вопросы есть?


— Нет, Иван Тимофеевич.


— Все, можете идти.


— Слушаюсь.


Плахотин долго смотрел на дверь, за которой скрылся полковник. Уже год Семен Петрович на генеральских должностях, а генерала никак не получит. Командовал дивизией, теперь вот полгода, как начштаба армии. Очень грамотный штабник, воюет хорошо. Да вот не везет ему. Именно не везет. То одно, то другое. Вот три месяца назад, еще до переброски сюда, на этот плацдарм, Плахотин представил его к званию генерал-майора, да один из штабных офицеров по пьянке застрелился. Пришлось из штаба фронта отозвать документы. И парень-то был хороший, этот застрелившийся. Что-то там дома у него случилось с женой. Загуляла, как будто. Вот как... Война войной, а жизнь жизнью. Как бы из тыла выстрелили сюда на фронт. Огонь кругом, смерть. А люди-то живые, чувствительные. Как заденет жизнь за тонкую струну, так она и оборваться может. Теперь, если операция «Ольха-7» пройдет удачно, опять представлю начштаба к генеральскому званию. Ну, а если сорвется все, тогда нам с ним уже не до этого будет. Ну что ж, на то мы и солдаты, чтоб жизнью рисковать. Война она на то и война, чтоб испытывать людей. На войне даже победителю сладко не бывает...


Плахотин отогнал тяжелые думы и склонился над оперативными картами.


Яркое летнее солнце через приоткрытое окно ощупывало теплыми лучами широкую спину генерала, его начинающую седеть голову с коротко стриженными волосами, его руки, перекрещенные светло-синими узлами жил, его крепкие и чувствительные пальцы, легко держащие остро отточенный карандаш.


Спокойные и холодные глаза генерала цепко скользили по синим, красным и черным линиям и стрелам, по значкам и символам, и перед его мысленным взором двигались танки, перебрасывалась артиллерия, ползли и перебегали роты и батальоны солдат. Он видел опушки и перелески,— знал, ощущал почти физически, где залегли болота, непроходимые для его танков, зримо представлял всю стоящую против его армии силу немцев. Продумывал еще и еще раз подготовку широкого наступления, видел проходящую сейчас перегруппировку войск, и, как заноза в его мозгу, сидела мысль об этой нежелательной войсковой операции, которая отвлечет резервы, насторожит немецкое командование, будет стоить многих потерь. И это именно сейчас, когда особенно дороги каждая ударно-наступательная единица, каждый танк, каждое орудие. И все-таки Плахотин надеялся. Ждал разработок и расчетов начальника штаба и очень надеялся именно на десантную операцию, о которой уже подумал заранее, дал кому надо предварительные указания. Если начштаба резюмирует, что можно обойтись десантом, то это будет то, что надо.


В дверь постучали.


— Разрешите, товарищ командующий?


В кабинет вошел начальник штаба, держа в руке красную папку с документами. За ним следовали подполковник — начальник разведотдела армии и капитан Хохлов.


10. СОБАКИ


Жгуна били долго и больно. Сначала легерьфю-рер Шварцмюллер хлестал его стеком по лицу и плечам, а потом кивнул полицаям, и его же, Жгуна, коллеги стали избивать его. Сперва кулаками по лицу, затем свалили и били ногами куда попало.


Жгун всхлипывая, приговаривал, что он «ничего такого и знать не знает, он только строго выполнял приказы господ немцев». Но его еще долго били, потом, уже обессиленного, бросили на земляной пол в узкую клетушку, пристроенную к бараку, и заперли на висячий замок.


Жгун пострадал из-за своей же старательности в службе немцам. Когда в бараке два дня назад появился незнакомый офицер-эсэсовец, Жгун сразу обратил на это внимание и тотчас после его ухода побежал докладывать гауптштурмфюреру Шварцмюллеру. Но того, как назло, не было на месте. Куда-то выехал. Доложить другому офицеру Жгун не решился, потому что новый оберштурмфюрер мог оказаться заместителем начальника лагеря вместо Берга, который уже до этого несколько часов отсутствовал, то есть не явился к 21 часу, к своему ужину, чего не нарушал никогда. Поэтому Жгун, немного поколебавшись, решил дождаться самого лагерь-фюрера. Доложив ему, что в барак приходил с проверкой новый офицер, Жгун надеялся, что Шварцмюллер его похвалит за наблюдательность и скажет, что это новый его заместитель вместо Берга, куда-то переведенного.


Но Шварцмюллер, явившись в лагерь утром, внимательно выслушал доклад Жгуна, потом спросил его по-русски:


— А пошему ты не долешил сразу?


— Вас не было вечером, герр гауптштурмфюрер!


— А пошему ты не долешил другому офицеру? Жгун на минуту замешкался:


— Да я... я... не знал...


— Сволеш-ш! — отрезал эсэсовец и хлестко врезал Жгуну стеком по щеке.


— Герр, гауптштурм... — бормотал Жгун, пытаясь оправдаться, как-то спастись, но немец лупил его стеком. Лицо полицая, окровавленное, рассеченное, молило о пощаде.


— Ты, сволёш, свяссан с бандитами! Говори, сволёш! — И продолжал избивать его.


Днем его потащили на допрос, и офицер-эсэсовец не из лагеря, видимо следователь, заставлял его вспомнить, как выглядел тот незнакомый офицер.


Жгун напрягал память, старался изо всех сил, чтобы спасти свою жизнь. И вспомнил только, что тот выглядел очень молодо, не старше лет двадцати двух — двадцати трех (видимо, черная форма прибавила Игнату три-четыре года). И еще полицай заверил следователя, что незнакомый офицер был высок и широк в плечах.


Жгун угодливо заглядывал в его бесстрастные глаза скрытые под очками в тонкой блестящей оправе. Но это не помогло.


Жгуна расстреляли на следующий день на рассвете, возле того же рва, где он, Жгун, сам расстреливал провинившихся заключенных. Объявили всем, что он был связан с бандитами. Кто эти бандиты — партизаны или русские разведчики — объявлено не было. Видимо, это осталось неизвестным и немецкому командованию.


В тот же день гауптштурмфюрер Шварцмюллер лично сам обошел все бараки и осмотрел все вышки с пулеметами. Он искал, что могло заинтересовать в бараках того «офицера», искал какие-либо следы или что-нибудь подозрительное. Ничего не обнаружил. И распорядился, на всякий случай, выпускать свободно на территорию лагеря после общего отбоя четырех овчарок. Об этом было объявлено всем — и охране, и заключенным. Овчарка, притравленная на человека, обученная нападать на отдельно стоящего или идущего заключенного, если он не в строю, была очень опасна. Она загрызала насмерть. А их выпустили — четырех. Ночью они были опасны даже для одинокого охранника — могли перепутать. Поэтому о собаках широко объявили всем.


В утренний сеанс связи, в шесть ноль-ноль, Ирина отстучала шифровку, подготовленную Игнатом: «Сегодня вечером предполагаю самостоятельно завершить операцию «Ольха-7». Серый».


Через час после приема этой радиограммы начальник штаба, начальник разведотдела и Хохлов вошли в кабинет к командарму.


— Товарищ командующий, разрешите?


— Да, Семен Петрович.


— Я, Иван Тимофеевич, на час раньше. Потому что от Углова есть обнадеживающая шифровка. Но я уже подготовил предложения по десантной операции и, пока самые предварительные предложения,— по войсковой.


— Давайте шифровку.


Генерал прочел, с минуту помолчал, глядя в окно, мимо сидящих возле него людей.


— В следующий сеанс связи, днем, пошлите ему такой ответ: «Указанный вами срок самостоятельного завершения операции считать последним. Если сегодня не получится, будем завершать совместно». И подпишите моим шифром. Все.


— Слушаюсь, товарищ командующий! — Начальник штаба встал, сразу же встали остальные.


Прочитав подпись под радиограммой: «Ноль-ноль-первый», Игнат удивился. Кто это, он хорошо знал, но никогда еще не видел, чтобы шифровки подписывались от имени командарма. Разведчик понял, что сроки его операции подперли всех, дело решается на самом высшем уровне, и еще более сосредоточился на своем решении.


В сумерки он, уже переодетый в форму Берга, лежал в пятидесяти метрах от лагерной колючки, наблюдая за немцами и их пленниками. Он уже обдумал маршрут к бараку, немного отличающийся от прежнего, наметил место, где будет резать проволоку ограждения и ждал отбоя и темноты.


Наконец отбой был объявлен". До полной темноты оставалось не более получаса, как вдруг он увидел быстро мелькнувшую по территории лагеря тень. И сразу понял, что спустили овчарок. Это был неожиданный удар...


Мозг Игната лихорадочно искал выхода. Теперь на территорию без шума не войти. Он посчитал собак. Четыре. За какие-нибудь минуты они обежали весь лагерь. Застоялись в вольерах. С четырьмя не справиться без выстрелов. Да и с выстрелами не сразу одолеешь. Первый же шум и рычание привлекут охранника на вышке. Он включит прожектор и ударит из пулемета. Хорошо еще, что Игнат по привычке зашел с подветренной стороны, иначе собаки учуяли бы его и уже лаяли вовсю. Собаки... Собаки... Игнат думал.


И вдруг его словно осенило. Он быстро пополз обратно, в кусты. Под защитой деревьев он почти бегом бросился к своей базе. Надо было торопиться, времени оставалось в обрез.


11. ТРЕТИЙ БЛОК


Войдя в смешанный лес, который начинался за старым, могучим бором, Игнат замедлил шаги. Это место уже вблизи его базы — землянки, где ждет радистка. Как раз тут, чуть в стороне от землянки, и есть волчье логово. После того, как Игнат впервые услышал здесь волков, он сразу же нашел логово. Но близко не подходил, чтобы не тревожить зверей, не спугнуть их, да не доставлять лишних забот волчьей семье. Пускай себе спокойно растят малышей. Правда, слово «спокойно» не совсем здесь подходит. Конечно, волчья жизнь весьма неспокойна, на то она и волчья. Но пусть хоть с его стороны не будет им неприятностей.


Так он думал прежде. Но вот возникли новые обстоятельства, и он оказался вынужден потревожить лесную семью, использовать их в своей борьбе. Может быть, только благодаря им удастся выполнить это сложнейшее задание.


Густая мгла плотно заполняла лес. Даже звезды, всего полчаса назад мерцавшие над лесом, погасли, затянутые тучами, канули в глубокую мглу ночи. В лесу стояла полночная тишина, только в дальней дали глухо и смутно пошевеливался за невидимым во тьме горизонтом гул переднего края.


Игнат встал, сложил ладони возле рта рупором и, подражая волчице, негромко испустил протяжный вой. Тотчас откликнулись два волчонка. Значит, все удачно. Матерые еще не вернулись с добычей.


Разведчик быстро проскользнул навстречу волчатам. Он понимал, что надо очень торопиться. И не только потому, что время уходит и в лагере идет последняя отпущенная ему ночь. Торопиться надо было еще и потому, что его вой и отклик волчат вполне могли услышать возвращающиеся с охоты волки-родители. Если так, то они поспешат перехватить волчат, чтобы не дать им встретиться с чужим волком. А если найдут следы Игната, поймут, что это человек, и тем более поспешат. И, конечно, сорвут все дело...


Через три-четыре минуты Игнат снова завыл. И снова откликнулись теперь уже четыре волчонка. Причем двое — были ближе к нему, все четверо голодных щенков спешили навстречу матери.


Спустя несколько секунд разведчик увидел двух передних волчат. Те тоже его заметили и в страхе бросились наутек. Но не тут-то было. Стремительный и ловкий Игнат уже через двадцать-тридцать шагов настиг одного из волчат, схватил за загривок и голову и, оберегая руки от зубов звереныша, ловко сунул его в вещмешок, надел лямки вещмешка на плечи, осторожно переместил его себе на спину и спешно двинулся к лагерю.


Щенок в мешке молчал и не шевелился.


Когда, соблюдая все предосторожности, разведчик добрался до лагеря, мгла оставалась такой же густой и плотной. Охранники на вышках, как всегда ночью, время от времени включали то справа, то слева от себя прожектора, освещая проволочное ограждение.


Метров за двести от колючки Игнат остановился, прислушался к лесной и лагерной тишине и, направляя звук к лагерю, громко и длинно взвыл. Сразу же залаяли собаки, и опять Игнат различил в их злобном лае страх. Овчарки, не боявшиеся ни человека, ни его оружия, ни даже смерти, были подвластны древнему и извечному закону природы. Они очень боялись волка.


Услышав вой, щенок в вещмешке зашевелился, заворочался, забеспокоился, но разведчику уже некогда было ждать и успокаивать его.


На вышках часовые никак не отреагировали на голос волка. Интервалы, через которые они включали прожектора, не изменились. И тогда Игнат быстро взял в мешке волчонка, осторожно, чтобы не сделать больно, зажал ему пасть и вынул из мешка. Щенок изо всех сил дергался, пытаясь вырваться или укусить. Но это ему не удалось. Волчонок боролся молча. Может быть, потому, что пасть была зажата, или — потому, что ему не сделали больно, может, еще почему, но так или иначе он ни разу не взвизгнул.


Несмотря на отчаянное сопротивление звереныша, Игнат тщательно натер свои немецкие сапоги шерстью щенка. Подошвы сапог, рукава куртки, брюки на коленях и штанины. Он втирал в свою одежду его запах, стойкий и едкий запах волка, который сейчас Игнат остро и сильно чувствовал. Где-то на брюки попала слюна волчонка, потом он от страха и оттого, что уже долго терпел — помочился, и Игнат использовал это, смочив сапоги волчьей мочой, что еще более усилило волчий запах на одежде разведчика.


Он спрятал измученного и испуганного звереныша в вещмешок, повесил мешок себе за спину и пошел к проволочному ограждению. Залег. Переждал очередную вспышку прожектора, перерезал колючку. Убрал кусачки, осторожно отогнул проволоку, чтобы не звякнуть подвешенными на ограждении многочисленными железками, и сразу же пролез в проход.


На сей раз Игнат намеренно шел с наветренной стороны, и две овчарки, неслышными тенями метнувшиеся было к нему, метрах в двадцати-двадцати пяти замерли, наткнувшись на грозный запах волка, и попятились, поджав хвосты. Игнат спешил к третьему бараку, и тут к нему бросилась еще одна собака, но и она остановилась, учуяв волчий дух, и тоже, скалясь и негромко рыча, сперва попятилась, потом быстро рванулась прочь.


Разведчик знал, что больше эти собаки сюда не подойдут, да и четвертая, обнюхав его следы, тоже уберется подальше. Опять его таежные братья — волки — помогали ему в трудный час. Их грозная сила незримо была с ним и надежно защищала его от остервенелых лагерных псов.


Подходя к третьему бараку, разведчик на всякий случай снял вещмешок с плеча и взял его в левую руку. Тусклый фонарь освещал вход в барак, здесь не должно быть никого, но если вдруг его встретит охранник, то немецкий офицер вещмешком на спине для него будет выглядеть здесь более, чем странно.


Игнат отворил дверь в барак и вошел в освещенный тусклым светом коридор. Обход после общего отбоя давно уже прошел. Никого здесь, как он думал, из охраны быть не должно. И по территории теперь они не шастают после отбоя, как прежде. Конечно, один-два солдата, проводники этих собак, могут ходить в любое время. А остальные поостерегутся, даже если собаки и не нападут на них.


Игнат полагал, что тот, встреченный им здесь в прошлый раз полицай, заходил сюда с проверкой или еще по каким-то делам. Он был почти уверен, что внутри постоянных дежурных нет. Тем более при такой наружной охране, да еще при собаках... Но он ошибся.


Едва он сделал два шага к крайним нарам, как от стеллажа со спящими отделилась фигура в немецкой форме. Игнат успел отметить, что четвертое место было занято. Человек спал на нарах лицом вниз, но разведчик видел заключенного, хотя в такой позе не мог его опознать.


В мозгу лихорадочно замелькали возможные варианты развития событий. Если здесь немец, значит, ученого не вывести, не убив этого охранника. А если убрать охранника даже без лишнего шума, завтра начальник лагеря за смерть немца вполне может расстрелять весь блок. Что же делать?


В одно мгновение Игнат прокрутил варианты. Мозг, приученный в экстремальных условиях фронта и разведки моментально реагировать на события, работал четко. Пока еще и неизвестно, тот ли самый человек спит на нарах. Могли ведь и перетасовать заключенных после прошлого визита Игната. Да и наверняка этот немец-охранник сейчас весьма насторожен. Однако он не в черной форме, а в обычной армейской, да и видно — пожилой. Что же делать? Кокнуть этого фрица, да поднять с нар ученого и уходить? А вдруг немец еще успеет выстрелить или крикнуть? Тогда не так легко будет выбраться отсюда вместе с ученым. А если там вообще не тот человек? Сомнение это пришло к Игнату не просто так из осторожности, нет. Ему показалось, что даже в такой неудобной для опознания позе лицо заключенного угадывается не таким узким и длинным, каким разведчик знал его по фотографии. Надо было принимать решение.


Прошла всего секунда с того момента, как немец и разведчик увидели друг друга. А если просто уйти, не подвергая опасности ученого, да и весь блок? Тогда, конечно, немцы очень насторожатся, усилят охрану, если найдут резервы. Но зато операция по силовому захвату будет не исключена, потому что заключенных наверняка не тронут. Не за что.


Движением руки Игнат остановил приветствие немца.


— Герр, оберштурмфюрер!


— Хальт,— перебил его разведчик. Охранник замер.


— Гут! — сказал Игнат, оперируя несколькими известными ему немецкими словами, и повернулся к выходу, давая понять немцу, чтобы не следовал за ним.


Возможно, охранник подозревал что-то. Он наверняка знал о том случае, когда неизвестный офицер приходил сюда после исчезновения Берга. Об этом немцы должны были проинформировать охрану. И этот солдат очень тревожно, даже как будто со страхом смотрел на незнакомого ему эсэсовского оберлейтенанта. В тусклом свете барачной лампочки разведчик хорошо видел своими острыми глазами лицо немца. Испуганно-настороженное выражение, в котором угадывалась одна-единственная мысль: избежать беды. Разведчик вышел из барака, и охранник не последовал за ним.

Показать полностью
117

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81

Автор фотографий - Замский Арон Самсонович. Рядовой , мотострелок МБА 121-й (с 16.02.1943 г. - 27-й гвардейской) танковой бригады . Прошёл с бригадой всю войну от начала боев в Брянских лесах в августе 1941 года до Победы в Праге в мае 1945 г.


Групповой портрет военных. Дата съемки: 1943

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Разбитый немецкий грузовик. Дата съемки: 1943

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Портрет военного. Дата съемки: 1943-1944

Предположительно, начальник штаба 27-й гвардейской отдельной тан­ко­вой бри­га­ды, гвардии подпол­ков­ник Александр Маркович Николайчук.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Портрет за­ме­сти­теля ко­ман­ди­ра 27-й гвар­дей­ской отдельной тан­ко­вой бри­га­ды по по­ли­ти­че­ской ча­сти гвардии под­пол­ков­ник Зо­сим Афа­на­сье­вич До­ро­ви­цын. Дата съемки: 1943–1944

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Портрет подполковника. Дата съемки: июнь - август 1943

Предположительно, Герой Советского Союза Сергей Федорович Ячник.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Майор Николай Красножен. На­чаль­ник от­де­ла контр­раз­вед­ки НКО "СМЕРШ" 27-й гв. отд. тан­ко­вой бри­га­ды.  Дата съемки: 1943–1944

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Портрет военных. "Три танкиста".Дата съемки: 1943 -1944

Слева – фотограф Арон Замский. В центре – старший сержант Алексей Тихонович Кузнецов (1919 года рождения), справа – гвардии старший сержант Владимир Алексеевич Мережин (1918 года рождения).

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Без названия. Дата съемки: 1943–1944

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Автомобиль на мосту. Дата съемки: 1943–1945

Рядом с водителем си­дит На­чаль­ник от­де­ла контр­раз­вед­ки НКО СМЕРШ 27-й гвардии отдельной тан­ко­вой бри­га­ды гвардии май­ор Николай Крас­но­жен.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Групповой портрет военных. Дата съемки: 1943–1944

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Портрет военных. Дата съемки: лето 1943

Гвар­дии май­о­р, ко­ман­ди­р мо­то­стрел­ко­во­го ба­та­льо­на 27-й гвар­дей­ской от­дель­ной тан­ко­вой бри­га­ды Иван Трофимович Ива­ни­н и заместитель командира по политчасти гвардии капитан Калистрат Калинович Крупицкий.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Групповой портрет у самолёта. Дата съемки: 1943–1944

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Портрет военного. Дата съемки: 1943–1944

Предположительно, начальник Политотдела 27-й гвардейской отдельной танковой бригады, гвардии майор Григорий Кузьмич Шевченко.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Портрет гвардии капитана Александра Ушакова. Дата съемки: 1943 год

Командир роты средних танков 2-го танкового батальона 27-й гвардейской танковой бригады (бывшая 121-я танковая бригада).Погиб в бою 23.07.43.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Гвардии старший лейтенант Иван Кацубин. Дата съемки: 1943–1944

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Портрет военного. Дата съемки: март - май 1943

Предположительно, старший лейтенант Давид Чхантладзе, с мая 1943 года командир роты управления 27-й гвардейской отдельной танковой бригады.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Уполномоченный Отдела Контрразведки «Смерш» при мотострелковом батальоне 121 танковой бригады старший лейтенант Василий Кравченко. Дата съемки: 1943–1944

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Портрет военных. Дата съемки: июнь 1943

Первый слева – командир танковой роты, 27-й гвардейской отдельной танковой бригады гвардии старший лейтенант Василий Мартехов, второй – гвардии рядовой 27-й гвардейской отдельной танковой бригады Арон Замский.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Без названия. Дата съемки: 1943 год

Групповой портрет у памятника Тарасу Шевченко.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Групповой портрет у танка. Дата съемки: 1943–1944

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Групповой портрет военных. Дата съемки: 1943 - 1944

Справа сидит гвардии рядовой 27-й гвардейской отдельной танковой бригады Арон Замский. Рядом с ним, предположительно, на­чаль­ник от­де­ла контр­раз­вед­ки НКО «СМЕРШ» 27-й гвардейской отдельной тан­ко­вой бри­га­ды, гвардии май­ор Ни­ко­лай Еме­лья­но­вич Крас­но­жен.

Слева – заместитель на­чаль­ни­ка от­де­ла контр­раз­вед­ки НКО СМЕРШ 27-й гвардии отдельной тан­ко­вой бри­га­ды гвардии капитан Яков Коломиец.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Групповой портрет с местными жителями. Дата съемки: 1943

Второй справа – гвардии рядовой 27-й гвардейской отдельной танковой бригады Арон Замский.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Экипаж. Дата съемки: 1943–1944

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Гвардии старшина Николай Александрович Шадрин. Дата съемки: 1943–1944

Механик-водитель танка 27-й отдельной гвардейской танковой бригады.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Портрет военных в трофейном автомобиле - "Volkswagen Typ 166 Schwimmwagen". Дата съемки: 1943–1944. Крайний справа – фотограф Арон Замский.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №81 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

https://russiainphoto.ru/search/years-1941-1945/?author_ids=...

Показать полностью 24

Мёртвое ущелье ч.3(гл.16,17,18,19)

16. АХАЛТЕКИНЕЦ


Возвратившись на место засады немцев, Игнат обошел все кусты, где была схватка, осмотрел тропинки и траву, тщательно обнюхивая кусты, следы людей. Осмотрел тропу, где последний раз видел Ирину, по следам нашел место, где она залегла по его сигналу. И сразу все понял. Ее запах, знакомый и легкий, перебивался сладким, приторным ароматом дорогих сигарет и духов, которыми пахнет от немецких офицеров. Игнат хорошо помнил эти духи. Ими пахло от «Галкина». Того самого «Галкина», который тогда в отряде убил часовых и ушел. Но запах духов был у «Галкина» очень слабым, и Игнат подумал, что, может, лейтенант общался с кем-то, кто душится этими духами. Игнат еще вспомнил, что тогда и от Крюгера сильно духами пахло, но это были другие духи, хотя как будто немного и похожие. Это теперь, спустя много времени, Игнат уже точно знал, что такой запах свойствен немецким офицерам. Они пользуются подобными духами. Но Игнат очень точно запоминал запахи, и его весьма насторожило, что следы нападения на радистку, трава вокруг пахли духами «Галкина». Много ли таких запахов у немцев? И что это? Совпадение? Случайность? Или чудовищное стечение обстоятельств?


Он быстро двинулся по следам немцев. Запаха следов Ирины на тропе не было. Но верхним чутьем он улавливал их. Ведь прошло совсем немного времени. Значит, ее несли. Оглушили или связали. И несли.


Около десятка километров он прошел быстрым шагом и вскоре обнаружил немецкую охрану. Обошел часовых полукругом — они охраняли небольшую часть, размещенную прямо в лесу. Игнат ползком пробрался через линию часовых. Это позволили ему сделать кустарники, да еще то, что часовые стояли не ближе ста метров друг от друга. День все-таки, а не ночь. К тому же колючка натянута.

Проволоку он легко и быстро перерезал кусачками, с которыми не расставался, и проскользнул к деревянным строениям в центре войсковой части.

Широкое помещение, видимо бывший колхозный хлев, было занято лошадьми. Игнат отчетливо чуял их запах еще издалека. Он обошел конюшню и двинулся к одноэтажному зданию, к которому тянулись с деревьев телефонные провода. Это без сомнения штаб. Если Ирину привели сюда, в эту часть, значит, она или в штабе или заперта где-то в сарае, в погребе,— что тут у них является арестантской...

...Эсэсовец положил телефонную трубку и задумчиво посмотрел на радистку. Потом встал, выглянул за дверь и вызвал охранника. Здоровенный немец с автоматом на груди и закатанными по локоть рукавами вошел в комнату, и только после этого «эсэсовец-следователь» (так его окрестила Ирина) вышел из помещения.

Охранник широко расставил ноги и, держа руки на «шмайссере», неподвижно стоял, заслоняя дверь, лицом к Ирине. Она не могла и не хотела терять времени. Напряженно и расчетливо мозг разведчицы искал выход. Она понимала, что долго офицер не будет отсутствовать, иначе он бы приказал ее увести. Видимо, его вызвали ненадолго по срочному делу. Надо торопиться, надо что-то придумать.


Уходя, офицер сказал охраннику только одно:

— Стой здесь. — Уточнил место его поста: не снаружи от двери, а внутри. Но ничего больше не добавил. Это надо было использовать. Ведь охранник, возможно, ничего не знает о ней.

— Господин солдат! — Ирина говорила на хорошем берлинском диалекте,— у нас с господином оберштурмбанфюрером очень важный разговор, и меня беспокоит время...


Солдат молчал, настороженно слушая незнакомую фрейлейн.


— Скажите, сколько сейчас точно времени? Солдат растерялся, потом посмотрел на свои наручные часы и ответил:


— Десять часов тридцать минут пополудни.


— Данке.


Ирина повернулась к раскрытому окну и медленно шагнула к нему.


— Хальт! — сказал охранник.


— Не беспокойтесь, господин солдат, вы меня скорее защищаете, чем охраняете, как пленницу.


В глазах солдата появилось недоумение. Немного помолчав, он сказал:


— Мне не положено с вами разговаривать.


— Гут,— подтвердила девушка, глядя в окно. И, слегка улыбнувшись немцу, потянулась вальяжно, чтобы как-то отвлечь охранника, расслабить его внимание...


И вдруг она увидела в тридцати метрах от окна, возле конюшни у коновязи, трех коней, привязанных за узду. Крайний справа взволновал ее. Это был высокий гнедой жеребец ахалтекинской породы, горячий и своенравный. С детства Ирина любила таких коней, понимала их, и они понимали ее. Эти своенравные, отчаянные и быстрые кони были очень надежными товарищами в ее далекой родной степи.


Внезапно, почти непроизвольно, она легонько свистнула по-степному, так она всегда подзывала скакуна в степи.


— Не надо свистеть! — сказал охранник довольно спокойно и добавил: — Это не полагается.


Но Ирина уже увидела, как заволновался скакун-степняк. Он заходил на месте, закрутил головой, пытаясь сорвать узду с привязи.


И в этот самый момент Игнат, наблюдавший из-за конюшни, заметил в окне штаба Ирину и стоящего позади нее немца, увидел он также коня, взволнованно заигравшего после свиста девушки.


Разведчик понял, что обстоятельства создали неожиданный момент, давая ему и радистке шанс...


Он вышел из-за стены конюшни в своей пятнистой немецкой десантной куртке и спокойно подошел к коновязи. Быстро отвязал всхрапывающего ахалтекинца, и конь тотчас же легкой иноходью пошел к окну, где стояла разведчица. Игнат встал за круп другого коня, задвинул автомат за спину, извлек «парабеллум» и навел его на охранника в окно штаба. Но стрелять он не решался. Ирина и немец почти сливались в окне. Она заслоняла охранника.


Конь уже был возле окна, возле Ирины.


Игнат держал на прицеле окно, а девушка все заслоняла немца. Но вот она молниеносно вспрыгнула на подоконник и сразу же на спину коня. Опешивший немец бросился к окну и вскинул автомат, но прозвучала не очередь, а гулкий выстрел из «парабеллума». Убитый охранник грузным телом навалился на подоконник.


Ирина легко неслась по лесной дороге на горячем скакуне, а Игнат никак не мог поспеть за ней, хотя прыгнул в седло там, в расположении немцев, всего на две секунды позже. Ему пришлось дважды или трижды полоснуть из «шмайссера», чтобы прикрыть радистку и снять часового на пути, потом еще он метнул пару гранат. И затем скачка шла уже без остановок почти полчаса.


Немцы не преследовали их. Видимо, упустили момент, а потом, когда беглецы отдалились и в первые же минуты проскочили три-четыре лесных развилки, уже непросто было отыскать их путь на лесных дорогах. Погоня наверняка была организована, но преследователи, пожалуй, потеряли след беглецов сразу же после первого или второго пересечения дорог.


Ирина спешилась и в молодом березняке поджидала своего спасителя. Игнат подскакал, спрыгнул с коня, и ему вдруг показалось, что радистка и сейчас бросится к нему, обнимет и зарыдает у него на груди, как тогда, когда он спас ее от «черных кепок», в первый же день начала операции.


Но она только улыбнулась ему и коротко, негромко сказала:


— Спасибо тебе, Игнат.


17. ЗАПАСНОЙ ВАРИАНТ


Плахотин пил чай. Крепкий сладкий чай с лимоном. Он очень любил такой чай и обычно выпивал три-четыре стакана. Хотя густой, чуть пряный чайный аромат перебивался духом цитруса, но это как бы усиливало запах самого чая, контрастно подчеркивая его духовитость. От лимона цвет напитка становился бледнее, и тонкий стакан в подстаканнике отсвечивал желто-алым, играл красно-зеленоватыми бликами. И все эти цвета и запахи благотворно влияли на Плахотина. Сначала он не спеша принюхивался с удовольствием к чаю. Потом делал два-три глотка, не обживаясь, хотя чай был очень горячим. Привык.


Чаевничал Плахотин долго. И всегда один. Когда было время — до получаса. Чай он привык пить «с таком», прихлебывал его, наслаждался его ароматом, вкусом, цветом. И, главное, думал. В эти минуты он умел обдумать и найти самое оптимальное решение сложных и запутанных заданий и войсковых операций.


В это время командующего никто не тревожил. В штабе знали, что он не только чаевничает. Он думает.


Слава богу, завершили «Ольху-7». Правда, неприятный осадок остался после доклада о завершении операции и отправки ученого в Москву. Через час после перехода линии фронта самолет с ученым уже летел к Москве. Все было сделано быстро и успешно. Теперь можно представить к наградам участников. А после наступления, через сутки, можно и Семена Петровича к генералу представить. Давно уже заслужил. Да... этот неприятный осадок на душе, точнее досада... Главные-то участники там остались... Этот Углов и радистка-казашка. Правда, Хохлов уверяет, что Углов такой разведчик, что обязательно выручит радистку. Все-таки, человек-волк. Странно это как-то звучит: человек-волк... Человек он, конечно. Иван Тимофеевич его не только хорошо помнит, он считает, что и знает его неплохо. Нормальный человек, обыкновенный, но все в один голос твердят, что он особенный: Углов, как зверь, ходит чутьем по следу, видит в полной темноте. Потому и задания выполняет не как все, а только один и — наверняка. Чудеса да и все. Хорошо бы сейчас он выбрался и радистку вытащил. Хохлов уверен. Дай-то бог. Плахотин не верил в бога, но в поговорку и во всякие приметы верил.


Целую ночь разведчики будут ждать их возвращения за нейтральной полосой в расположении немцев. Об этом генералу было доложено сразу, и он одобрил. Эта ночь будет последней перед ударом его армии. По времени в самый раз.


Плахотин отставил пустой стакан, подвинул его к самовару, пересел за рабочий стол и нажал кнопку звонка.


— Начальника штаба ко мне.


— Слушаюсь.


В секунду адъютант прибрался на чайном столике и вышел.


— Разрешите, товарищ командующий?


— Входи, Семен Петрович, садись.


— Спасибо. Кроме сводки есть кое-что серьезное и в какой-то степени неожиданное.


— Докладывайте.


— На шестом участке, в районе полка Чугунова, немцы начали артподготовку десять минут назад.


— Значит, тот вариант, который мы считали маловероятным, стал реальностью.


— Именно так, Иван Тимофеевич. Уточняю: не маловероятным, а запасным.


— Это почти одно и то же.


— Не совсем, товарищ командующий. Вы утвердили резервный вариант операции. На случай попытки или прорыва немцев на шестом участке — мы начинаем наступление на двенадцать часов раньше. То есть в час ноль-ноль. И две наших дивизии окружают и уничтожают дивизию Майера, которая втянется в прорыв на участке Чугунова.


— Да, я помню, Семен Петрович. Очень досадно, что мы кое-что еще не успели перегруппировать...


— Мы это компенсируем уже через три часа подвижкой к правому флангу нашей танковой группы Сергиенкова.


— Это хорошо. Да... Хорошо. Ну, а что там у немцев сейчас?


— Одна пехотная — генерала Майера, и ей придана танковая группа до двух полков. Думаю, что все это сейчас двинется.


— А полковник Чугунов?


— Он в курсе. Дополнительные подробности я сообщил ему по телефону.


— Порадовал ты его.


— Да.


— Так. Все ваши действия одобряю. Подготовьте приказ на наступление. Когда он будет готов?


— Вчерне уже готов. Через двадцать минут представлю.


— Хорошо, Семен Петрович.


Начальник штаба ушел, а мысли Плахотина уже напряженно скручивались в сложные сплетения передвижений войск. В дальние уголки отодвинулась досадная мысль о двух разведчиках, выполнивших важную операцию, об Углове и его радистке, которых обстоятельства войны отбросили за линию фронта, оставили там, может, навсегда. Через несколько часов не будет уже не только «окна» на передовой, где ночью их должны были ждать, но и сама передовая станет прерывистой, подвижной, практически не существующей линией, превратится в перемешанные с огнем наступающие и обороняющиеся войска и остановится не скоро, и станет непрерывной совсем в другом месте, а где точно — не известно еще никому.


Командующий отчетливо слышал отдаленный гул переднего края, усиливающийся, густой. Он ясно представлял, какие орудия и минометы немцев обрушиваются сейчас на головы воинов одного полка его армии — полка Чугунова. Он зримо видел осыпающиеся края траншей, горящую вокруг брустверов траву, еще не сгоревшую, видел высокие султаны взрывов снарядов и низкие, опасные низким разлетом осколков, крякающие разрывы мин, и у него, как обычно в такие минуты, щемило сердце за своих людей.


Он знал, что сейчас пойдут немецкие «тигры», но и знал, что они останутся на этом плацдарме навсегда, что почти вся дивизия Майера вместе с приданными ей танками будет уничтожена частями его армии. Знал и помнил, что его грамотный и скрупулезный начальник штаба свел воедино все идеи и предложения по наступлению, выбрал лучшие и самые приемлемые из них, и на его проекте, доработанном и подправленном всем штабом и самим командующим, четко расписано: кто, в каком месте и какие удары, по каким частям, подразделениям врага производит. И точно расписаны: каждая минута боя, судьба каждого немецкого танка, рискнувшего пойти в прорыв через полк Чугунова, судьба и жизнь каждого вражеского подразделения.


18. ЗАЖИГАЛКА


Сойдя с лесной дороги, спешившись, разведчик и радистка пошли к передовой напрямик через лес. Коней вели в поводу, верхом здесь никак нельзя было. Лес — смешанный, довольно густой, плотно забитый молодняком ольхи и березы, покрытый высокой травой. Временами пространство между деревьями очищалось — там, где стояли старые могучие сосны,— трава становилась редкой или совсем исчезала, уступая место сплошному слою сухих хвойных игл. Здесь можно бы и верхом, но такие участки были невелики — пятнадцать-двадцать метров, а дальше — снова зеленая стена. И разведчики все время вели коней в поводу.


Проверяли направление по компасу, хотя Игнат и так угадывал направление. По его предположению, оставалось идти не более часа, и уже должна начаться немецкая линия обороны. Не доходя до вторых — запасных — немецких траншей можно пристроиться в прифронтовом лесу, предварительно точно определившись относительно дальнейшего своего пути к «окну» через нейтралку. Ну и ждать удобного момента. Уже стояла плотная ночная мгла. Разведчики группы Хохлова наверняка перебрались к своим, теперь, конечно же, ожидают их, отставших.


Но произошло неожиданное. Невдалеке, в каких-нибудь трех или четырех километрах впереди, ударили немецкие орудия. Поначалу Ирина и Игнат подумали, что возникла ночная короткая артиллерийская перестрелка, такое на передовой бывает. А может, два-три танка прорвались к своим через линию фронта или прошла разведка боем, чтобы выявить и засечь огневые точки. Хотя время суток для этого не самое лучшее... Но уже после нескольких минут артподготовки оба поняли, что — дело серьезное. Это артобстрел перед войсковым ударом. Кто-кто, а разведчики хорошо знают, как начинаются, как развиваются войсковые операции. Они даже по частоте выстрелов и калибрам орудий уже распознают: для чего эта артподготовка, и что после нее последует. Обоим было уже ясно, что здесь этой ночью уже нет «окна», что их не будут ждать в условленном месте их товарищи, потому что не пройдет и часа, как где-то здесь неподалеку двинутся ударные части немецких танков. Тяжелые «тигры» навалятся на наши позиции, им ответят наши орудия, ударят части генерала Плахотина, уже готовые к наступлению, о котором Игнат знал достаточно много.


— Да... Надо уходить в глубь леса.


— Ты так думаешь?


— Да, Ира. Возможно, здесь скоро будут наши, но перед этим начнется такая мешанина, что лучше отойти в лес. Пользы здесь от нас не будет, мы — разведчики, и тебя я обязан доставить в целости к нашим.


— Невелика персона.


— Конечно,— согласился Игнат.


Ирина фыркнула и обиделась. Одно дело, когда она сама себя так назвала, а другое — он. Это обидно.


С полчаса они молча отходили в сторону немецкого тыла, углубляясь в лес, не разговаривали. Игнат был озабочен, а радистка обижена.


Игнат старался уходить от троп и дорог. Меньше вероятности наткнуться в темноте на немцев. Они с Ириной отойдут от передовой, а потом полазают по немецким артиллерийским тылам, посмотрят, что можно «хорошенького» сделать противнику: разбить или снять орудийные прицелы.


Кони давали им преимущество — всегда можно было использовать их скорость. Но чувство досады не покидало разведчиков: Ирину — потому что она понимала, что не у дел они оказались, вольно или невольно, из-за нее, из-за ее плена. Именно — не у дел. Потому что рации у них не было. И задания — тоже. Разведчик без связи и тем более без задания — это уже не разведчик. Даже сбор сведений о войсках противника сейчас мог оказаться ненужным, поскольку началась какая-то войсковая операция, и начали ее немцы. Чем ответят наши? Далеко ли прорвутся немцы и прорвутся ли вообще? Может быть, вся армия Плахотина ударит или здесь или где-то в другом месте? По крайней мере, ясно одно: стабильность линии фронта на этом участке отныне нарушена, поэтому сейчас трудно понять, какие именно данные о немцах могут быть полезны нашему командованию. Да и связи-то нет... Вот все эти мысли и создавали неприятное чувство досады и неудовлетворенности у Игната. Хотя, казалось бы, последнее задание — по спасению радистки — он выполнил безукоризненно, правда, с ее помощью. Но так и должно было произойти. Это — норма в разведке. Работают все. И те, кто попал в ловушку,— тоже.


Грохот сплошного артобстрела прекратился, были слышны только отдельные выстрелы орудий. Потом вдруг наступила тишина на переднем крае. Ну, не совсем тишина, но пушки и минометы молчали. И вот со стороны передовой по лесу покатился долгий ровный тягучий гул. Основным в этом звуке было гудение многих, танков, которое сливалось с автоматными и пулеметными очередями, с выстрелами из карабинов и пистолетов. Все это смешивалось в единый сплошной гул, и разведчики понимали, что сейчас двинулись немецкие части. Игнат достал карту. Посветил карманным фонариком с красным фильтром, чтобы Ирине было видно.


— Это вот здесь: в центре или на правом фланге у полковника Чугунова.


Радистка молча посмотрела на карту. Где сейчас их товарищи? Что делать? Игнат, конечно, придумает. Без дела сидеть они не будут. У них есть оружие, кони. Есть немалый опыт в разведке. Но уж очень непривычно ей без рации.


«Парабеллум», который ей отдал Игнат (оставив у себя только «шмайссер» и одну, последнюю, гранату), был неудобен — слишком тяжел для ношения в кармане. Но ничего не поделаешь, зато стрелять из него можно далеко и довольно точно.


После артстрельбы на передовой заметно оживилось движение на дорогах, в немецком прифронтовом тылу. Разведчики уже встречали на пути спешащие к переднему краю грузовики и повозки. Белый свет из маскировочных щелей автомобильных и танковых фар прорезал полную мглу над дорогами.


Идя лесом, они старались успокоить коней, чтобы те не заржали и не. привлекли тем самым внимания немцев.


Два раза Игнат оставлял радистку и коней в лесных зарослях, а сам подбирался к дороге, надеясь напасть хотя бы на повозку. Но с одной гранатой и автоматом особенно не разгуляешься. Грузовики идут с солдатами, да и прошедшие к фронту три повозки тоже были с солдатами. Сколько — не видно, потому что фургоны покрыты пятнистым брезентом — и идут один за другим.


Разведчики медленно продвигались по густому березняку, когда Игнат вдруг почувствовал запах обжитой землянки, точнее — землянок,— запах был множественным, с нескольких направлений. Он оставил радистку с лошадьми и осторожно стал подбираться к жилью.


На столбах была натянута колючка, за ней несколько блиндажей, и никаких признаков людей. Но дух, идущий оттуда, говорил о том, что блиндажи жилые.


Разведчик выждал с минуту, пролез под колючку и подполз к первой землянке. Все было тихо. Три наката бревен сверху, ступеньки, спускающиеся вниз, в блиндаж, выложены камнями, все оборудовано на совесть, с немецкой обстоятельностью.


Поочередно осмотрел все шестнадцать блиндажей, обследовал местность. Люди ушли отсюда, судя по всему, несколько часов назад. В некоторых блиндажах он обнаружил пустые бутылки, мятый, но чистый котелок. Густо пахло свежим кофе. Его варили перед уходом. На деревьях — обрывки проводов. Без сомнения какой-то штаб. Может, штаб полка. Пехотного, потому что вокруг только следы коней, а автомашин и танковых следов нет. Дорога от подземного штаба уходила к фронту. В стороне от земляных штабных помещений остались следы снятых палаток. И нигде ни мусора, ни бумаги. «Аккуратные сволочи,— подумал Игнат,— нам бы не мешало порядку у них поучиться...»


Обследуя блиндаж, разведчик учуял в одном из них запах собаки, нашел следы шерсти. Здесь вместе с хозяином жила овчарка. Игнат хорошо видел все, несмотря на темноту... И вдруг он заволновался. Чуткие его ноздри опять уловили запах знакомых духов. Это без сомнения духи «лейтенанта Галкина». В других блиндажах были похожие ароматы, но именно этот запах витал только здесь. Может быть, и вправду этот гад тут оши-вается? Ведь уже второй раз Игнат натыкается на тот самый «его» запах. А может, все-таки совпадение?


На глаза разведчику внезапно попался небольшой поблескивающий предмет. Игнат замер. У самой стены, оброненная впопыхах, почти незаметная для глаза в темноте, лежала винтовочная гильза. Точнее не совсем гильза, а сделанная из нее зажигалка. Немцы не пользовались самодельными зажигалками, у них были заводские. Но эта зажигалка была знакома Игнату, он сразу узнал ее. И держа ее в руках, разглядывая, он понимал, что «Галкин» унес ее, как сувенир, что ли, в память о своем ловком побеге из отряда. Игнат хорошо помнил, что эту штуку изготовил лейтенант Бармин, убитый этим «Галкиным». Видимо, Бармин и подарил ее тогда своему «товарищу», второму «лейтенанту».


Значит, все-таки он здесь, на этом участке фронта. Может, и удастся с ним встретиться...


Разведчик убрал зажигалку в карман и вышел из блиндажа.


19. ПОСЛЕДНИЙ ГРУЗОВИК


Ночь стояла темная, беззвездная. В трех-четырех километрах от разведчиков полыхало небо переднего края. Зарницы от орудийных выстрелов и взрывов, от взлета сигнальных и осветительных ракет. Многочисленные пулеметные, автоматные, беспорядочные орудийные, преимущественно из танковых пушек, выстрелы слились в сплошной надрывный и рокочущий гул боя, охватывающего весь передний край, который могли слышать Игнат и радистка.


Находясь в немецком тылу, Игнат решил действовать. Утомляло это чувство ожидания, постоянное прислушивание к переднему краю. Уже ясно, что им теперь не надо к линии фронта, надо выждать хотя бы до утра, а там видно будет. Ну и, конечно, теперь времени терять нельзя, это не принято в разведке. Да и не в характере Игната.


Невдалеке от развилки лесных дорог, в небольшом смешанном лесочке Игнат услышал шум грузовиков, отдаленную немецкую речь. Разведчики привязали коней к деревьям и поспешили туда, где гудели немецкие грузовики.


С первого взгляда из-за кустов Игнат определил, что батарея зенитных орудий свертывается с огневых позиций, точнее, уже свернулась и собирается двигаться к фронту. Видимо, войска, которые эта батарея охраняла с воздуха, уже ушли на передовую: судя по следам, что Игнат видел неподалеку на развилке. Здесь стояли тяжелые танки. А зенитчики теперь отправляются следом.


Малокалиберные зенитные автоматические пушки, установленные на четырехколесных платформах, были прицеплены к тупорылым пятнистым крытым грузовикам. Они уже выруливали на дорогу. Четыре грузовика, за каждым — зенитная установка — платформа с орудием.


Разведчик приказал Ирине сидеть в кустах, не отходя ни на шаг, и ждать его. Она пыталась возразить, но он сказал, что все равно она ничего не видит в темноте и будет ему только мешать. Внезапно начался артобстрел фугасными снарядами. Первые разрывы в ста-ста пятидесяти метрах вызвали у Игната досаду, но вдруг он сообразил, что тут ему будет ценная помощь.


Минут десять он наблюдал, как разворачивались и выруливали на дорогу грузовики с пушками. Но когда тронулся с места последний, Игнат в три прыжка догнал автомашину, вспрыгнул на подножку.


В кабине сидели трое. Водитель, солдат и третий — с краю — офицер. Разведчик в одно мгновение разглядел всех троих. У них был спокойный вид, офицер и солдат повернули головы в его сторону, видимо, приняли за своего, а водитель даже и не обернулся.


Игнат заскочил на подножку со стороны пассажиров — так удобнее, потому что пассажиры опаснее, они могут стрелять, а у шофера заняты руки. Не открывая двери (это было уже некогда), он сунул в открытое окно автомат и короткой очередью прошил всех троих. Тотчас, открыв дверцу, прыгнул через двоих и втиснулся рядом с водителем, перехватив баранку, и нажал педаль газа, отпущенную шофером. Грузовик снова надсадно загудел, медленно вытягивая тяжелый прицеп.


Разведчик сбросил водителя на дорогу, захлопнул дверь, продолжая управлять машиной. Впереди, в свете его фар, метрах в ста маячил прицеп с пушкой. Колонна прошла развилку. Теперь уже было ясно, что в натужном гуле мотора, и главное, в грохоте артобстрела солдаты в кузове (а что там был орудийный расчет, Игнат не сомневался), не услышали его короткой очереди, на что он очень и надеялся.


Уезжать далеко было нельзя, радистка осталась одна, и поэтому Игнат свернул в первый же поворот лесной дороги. Поскольку в кабине начальство, никто в кузове не забеспокоился, хотя машина круто повернула.


Отъехав с километр, Игнат остановил грузовик, не выключая двигателя и фар. В несколько секунд обыскал убитых немцев. Забрал оружие: у офицера — «парабеллум», у солдата — автомат. Еще в ранце солдата он нашел одну гранату.


Обошел машину за кустами, чтобы в отсвете фар его не увидели из кузова, подошел к грузовику сзади, со стороны прицепа, заменил магазин в своем «шмайссере» (запасной висел за спиной), швырнул в кузов грузовика гранату, не трофейную, свою, последнюю, она по-надежней, и упал на землю за прицеп.


«Лимонка» рванула, из кузова полыхнуло пламя, и через миг Игнат уже стоял за платформой с автоматом наготове. Подождал с минуту — никто из кузова не выпрыгнул. Тогда разведчик несколько раз прошил кузов из автомата, еще подождал. Осторожно подобравшись, заглянул внутрь сбоку через рваный тент.


Спасло его только острое зрение и, конечно, реакция. Непонятно как уцелевший немец лежал в кузове с карабином наготове. Удивительно, как он заметил в темноте заглянувшего в кузов разведчика. Пожалуй, услышал шорох. Может, из-за бокового отсвета от фар, которые все еще горели. Он быстро повернул карабин в заглянувшего и выстрелил. Но Игнат уже отпрыгнул в сторону.


Сперва он хотел бросить эту трофейную гранату в кузов. Но там столько всего навалено, он мельком видел, и" матрацы какие-то, и ящики. Там есть, где уцелеть солдату, даже если бросить гранату. Гарантии, что она убьет фрица, нет. Да и там, пожалуй, снаряды. Они могут и сдетонировать. Теперь он подумал об этом.


Игнат прыгнул в кабину, выключил фары и двигатель и снова выскочил из кабины. Прислушался. Никаких шорохов в кузове не было слышно. Теперь фары не озаряли машину отсветом лучей от деревьев, и вокруг была почти полная темнота. Теперь немец не видел ничего,— ночь стояла пасмурная. А Игнат видел.


Около пяти минут разведчик беззвучно подбирался к тенту сбоку и неслышно прислонился глазом к маленькой пробоине в брезенте. Фрица он увидел сразу. Тот сидел на ящике в углу кузова у кабины и напряженно держал карабин, направив его в проем над задним бортом.


Медленно, чтобы не издать ни малейшего шороха, Игнат поднял руку с пистолетом, направил «парабеллум» на немца и выстрелил через тент. Фриц выронил карабин и ткнулся лицом в соседний ящик.


Настороженно и медленно разведчик влез в кузов через задний борт, осмотрел все, что там было, и порадовался, что не бросил вторую гранату. В ящиках лежали снаряды к пушке. «Лимонка» рванула в стороне от ящиков, и снаряды не сдетонировали, а от второй гранаты вполне могли. Немцы в кузове все равно были мертвые, но взрыв снарядов, пожалуй, уничтожил бы и самого разведчика.


Теперь надо было спешить. Немцы могут здесь быть с минуты на минуту. Такие мощные взрывы в своем тылу... Надо быстро уходить. Артобстрел уже прекратился...


Разведчик выбросил из кузова трупы — их было пять, сел в кабину и завел двигатель.


Он выехал на дорогу, с которой свернул в лес, проехал немного обратно, туда, откуда начинался этот рейс, где ждала радистка. Разглядел в свете фар подъем сбоку от дороги, свернул и стал взбираться на отлогий холмик, поросший мелким кустарником. Машина натужно гудела, но мощный мотор вытягивал. В полукилометре от дороги на возвышенности остановился, выключил зажигание. Вышел из кабины и поспешил к радистке.


— Знаешь что, Игнат,— сказала Ирина, когда он вернулся.


— Что?


— Ведешь ты себя по отношению ко мне некультурно.


— Это почему?!


— И человек ты хороший, и разведчик. А ведешь нехорошо.


— Ну почему же?!


— Потому что один без меня воюешь! Я тоже должна с тобой быть. Я ведь разведчица, а не девица красная.— Она всерьез разозлилась и обиделась. — И стреляю я не хуже тебя, а даже лучше.


— Ладно, Ира, не сердись ты. Днем обязательно возьму. А вот ночью... ночью ты только помешаешь мне.


— Да не помешаю я...


— Помешаешь. Ночью я должен быть один, а так буду о тебе беспокоиться, отвлекаться. Ночью, да еще в лесу я должен быть один. Как волк.


— Волк ведь тоже не один живет, а со стаей, с семьей своей. Ты рассказывал...


— Это так. Но у нас война такая, какой у волков не бывает. А солдат, он, пожалуй, в более трудных условиях, чем волк. Особенно, если солдат-разведчик. В общем, не обижайся. Не могу я ночью с тобой вместе работать.


— Обижаюсь.


— А вот с рассветом, точнее перед рассветом, вместе пойдем. И вообще, сегодня мне без тебя никак не обойтись.


— Шутишь...


— Нет, не шучу.


— А что будет-то?


— Увидишь.


— Рацию раздобыл?


— Раздобыл. Только не рацию, а кое-что посолидней.

Показать полностью
18

Мёртвое ущелье ч.2(гл.13,14,15)

13. «ЯЗЫК»


Они ехали легким наметом верхом по лесной дороге, точнее по тропинке, известной из них троих только Хохлову, который двигался первым. Близилось утро, они выбрались так, чтобы незадолго до рассвета быть на месте — у дороги вблизи Верховска, километра за два от немецкого поста, контролирующего въезд и выезд из города.


Игнат замыкал шествие, потому что такое передвижение скачкой не назовешь. Они ехали не спеша, то рысцой, то шагом, так как выехали заранее, чтоб не спешить без надобности. Совсем недавно Игнат стал уверенно сидеть в седле. На фронте он всего несколько раз пробовал ездить верхом, да и то на разных обозных клячах. А в отряде пришлось учиться, упорно осваивать езду. Без этого здесь нельзя быть разведчиком.


Многие другие партизаны тоже ходили на задания. Например, обоз у немцев отбить или к железной дороге — эшелон пустить под откос. Эти операции проводи-ли бойцы отряда, подрывники. А на разведку ходили, конечно, только они, люди Хохлова. Или взрывать такой объект, как аэродром. Это сподручнее разведчикам. Все партизаны должны двигаться бесшумно и незаметно, а разведчики все-таки бесшумнее всех. И языка брать, если возникнет такая необходимость, будут разведчики. Вот сегодня такая необходимость и возникла. Назрела, как говорится. Давно уже командование отряда пользовалось отрывочными данными. То из города подпольщики сообщат, то дед Елисей у полицаев прознает, то редкий посланец придет в отряд с особого разрешения и принесет новости. А обстановка в городе и во всей округе меняется с каждым днем. И ее надо знать, иначе воевать нельзя, да и голову свою и людей не убережешь. Надо знать не только общую обстановку, но и частности: состав немецкого гарнизона, хотя бы примерный, настроение людей в городе, общие намерения немецкого командования, передвижение их войск и многое другое.


Конечно, у подпольщиков есть свои люди среди тех, кто у немцев работает, но и они, эти люди, не могут дать того, что сообщит хороший «язык».


Вот и отправились разведчики сегодня ночью за «языком». Хохлов взял с собой Игната. После операции на аэродроме он убедился, что Углов — человек особый, точнее — особо ценный для разведки.


Уже посерел горизонт, затемненный глубокой и тяжелой чернотой леса, стоящего стеной. У дороги по обеим сторонам было поле километра на полтора, а дальше — сплошной лес. Третий разведчик остался на краю леса с лошадьми, а Хохлов с Игнатом залегли в сугробе у самой дороги, проделав ложбинки в снегу для обзора.


Здесь невозможно было ни натянуть провод, ни повалить дерево. Деревьев не было. И в темноте тоже трудно было надеяться на удачу. Немцы в темное время если и выезжали за город, то с большой охраной и нередко с танками. А днем на подводах ездили даже по одному.


— Кто-то едет... — Хохлов разглядывал в бинокль дорогу, уходящую к городу,— ага, сани... Готовься, Углов!


— Я готов, Станислав Иванович! — Игнат сдернул с плеча лук, вызывавший бесчисленное множество улыбок в отряде, вложил длинную и тонкую стрелу и замер.


Теперь уже были отчетливо видны серый жеребец и двое людей в санях. Немец-возчик нахлестывал коня, а пассажир в тулупе сидел, спиной повернувшись к своему кучеру.


Стрела попала возчику в грудь, и он, тяжело отвалившись назад, натянул судорожно зажатые в руках вожжи, отчего конь сразу встал.


Второй немец — пассажир в тулупе — резко обернулся, дернулся рукой к кобуре, но на него уже навалился Хохлов и в секунду вывернул руки назад, уткнув немца лицом вниз, в сено, подстеленное в санях. Тот хрипел и ругался. Идти с партизанами отказался, дергался и пытался кричать. Надо было торопиться, на дороге в любую минуту могли показаться машины или бронетранспортеры.


В считанные секунды немца спеленали веревками, освободили жеребца, обрезав ремни упряжи, из вожжей сделали повод, закинули пленного поперек жеребца, на спину ему, и быстро двинулись к лесу, ведя лошадь под уздцы.


Все это ловко проделал Хохлов, а Игнат, мгновенно понимая каждое его действие, быстро помогал ему. Снег был неглубокий, по колено, но быстро идти было трудно, и пока добрались до леса, оба взмокли от пота.


Немец уже вел себя спокойно, и из его рта вынули кляп, все равно его здесь никто не мог услышать. Хохлов посадил немца со связанными руками впереди себя на лошадь, и они двинулись в отряд, отпустив немецкого жеребца, который, верный обычаям лошадиного нейтралитета, охотно поплелся следом за разведчиками.


Немец оказался лейтенантом по части продовольствия, и, как потом выяснилось, ехал он в одну из деревень, как раз в Марковку, поднажать на полицаев, чтобы выжимали из жителей продукты, которых у тех уже не было. В отряде он заявил командиру через переводчика Хохлова, что он, солдат великой Германии, ни слова не может рассказать ее военным противникам. Потому что это — предательство фатерлянда, на которое он никак не способен.


Глядя на его холеное, по-поросячьи розовенькое лицо, Топорков усмехнулся и приказал посадить юного завоевателя на хлеб и воду. На другое же утро немец потребовал, чтобы его привели к партизанскому командиру.


Гордо держа голову, лейтенант заявил, что если его не расстреляют и будут нормально кормить, то он расскажет все, что знает и что будет угодно господину партизанскому оберсту. Так он назвал Топоркова, видимо, желая ему польстить.


Ничего особенного этот немец не сказал. Не знал он, конечно, ничего, связанного с делами гестапо или с карательными операциями. Однако он точно был информирован о количестве немецких войск в городе и об их перемещении на неделю вперед. Эти сведения оказались очень важными для отряда и особенно для армейцев, которым именно такая информация о войсках прифронтового тыла дает возможность разгадать намерения противника. Из отряда немедленно была отправлена шифровка с новыми сведениями. Так что этот продовольственный «язык» оказался весьма ценным.


14. УБИЙСТВО


Алексей Матюшин два года, почти с самого образования отряда, служил в отряде подрывником. А с весны сорок третьего был командиром взвода подрывников. В войсках провоевал недолго, с июня и до зимы сорок первого. Потом — ранение, месяц отлеживался в подполье, у одного из жителей Марковки, после чего его и привели в отряд. Подрывное дело изучал еще в армии, на фронте, а здесь уже давно освоил его до настоящего мастерства, без которого никак нельзя было даже минировать в сложных условиях — в темноте, быстро, часто на сильном морозе. Но главное — приходилось все время что-то изобретать, придумывать, проявлять удивительную находчивость, чтобы почти из ничего — из нескольких трофейных авиабомб или снарядов — создавать десятки и сотни полновесных, удобных и безотказных мин с дистанционными шнурами и надежными взрывателями.


Он все время проверял работу мастерских, где делали мины, почти постоянно, когда был в лагере, находился в ремонтном пункте,— так его все называли.


Сейчас Матюшин ходил в штабную землянку, потом забежал на отрядную кухню и уже возвращался обратно в мастерские, как вдруг необъяснимая тревога обожгла его сердце, глухо и больно застучала в мозгу. Он внезапно вспомнил, что, когда выходил, там, в мастерских, оставались двое. Прежде никогда там меньше трех человек не бывало. Всегда работали трое или больше людей. А сейчас, он это отчетливо вспомнил, оставались двое: лейтенант Бармин Валентин и еще один молодой парень, Серегин, тоже подрывник. Сам по себе факт, что работали двое, ничего плохого или тревожного не означал. Двое и двое. Мало ли куда вышли остальные. С утра он в мастерских давал задание четверым. Но сейчас вдруг заволновался, сам не понимая почему. До землянки ремонтного пункта оставалось метров двести, и Матюшин рванулся с места и побежал...


В это время у командира начальник штаба, комиссар и Хохлов обсуждали оперативную обстановку. После совещания, когда комиссар и начальник штаба ушли, Хохлов задержался и спросил командира:


— А что, Виктор Петрович, когда вы мне дадите хотя бы одного из этих новичков-лейтенантов. Мне ой как нужны в разведке опытные военные, офицеры.


— Обходись пока тем, что есть, Станислав Иванович, обходись своими ребятами.


— Что, командир, требуется глубокая проверка? А вспомните: вон как мы Углова проверяли, подозревали и снова проверяли. А какой парень оказался?!


— Если бы, Станислав Иванович, я действовал с твоей лихостью, то отряд давно бы попал в одну из гестаповских ловушек. Наше оружие не только автоматы и мины, но и осторожность и выдержка. А тебе я вот что хотел бы сказать. Слушай и запоминай. Если в отряде есть тот, о ком намекалось в сообщении от пленного оберста, то ему уже пора появиться на свет. Если он сейчас не сообщит о наших координатах, то весь смысл его заброски к нам пропадает. По оперативной обстановке, они уже больше не могут ждать. Ну самое большее — еще два-три дня. А для того чтобы сообщить, надо отсюда уйти. Но у нас все на строгом учете. Так что, как мой главный разведчик, ты тоже смотри в оба.


— Понятно, командир!


— Вот так, Станислав Иванович...


Топорков не успел закончить фразу, как в землянку влетел Матюшин.


— Беда, командир! В мастерских убит Серегин. Лейтенант Бармин исчез.


Пока они быстро шли к ремпункту, подрывник объяснял:


— Забеспокоился я, будто что-то ударило меня... Вбегаю... Парень лежит на верстаке, грудью к тискам привалился, в спине нож. Немецкая финка с костяной ручкой у лейтенанта была... Я сразу к стеллажу, там, знаю, бомба-сотка лежит, стокилограммовка, значит, без взрывателя она. Ну сразу увидел — толовая шашка к ней прижата, засунута между стенкой и бомбой, и шнур уже горит. Ну, я обрезал...


Паренька унесли, он был убит наповал. Обследовали мастерские, больше ничего не нашли. Командир сразу же поднял по тревоге весь отряд и всех бросил на поиск. Проверили каждый метр вокруг лагеря до самых дальних постов. По тропам никто не уходил из отряда, все часовые были на своих местах. Но самое удивительное, что и по снежной целине тоже никто не уходил — новых следов после вчерашнего снегопада там не было.


Все оставшееся светлое время, пожалуй, часа четыре, вся команда отрядных разведчиков во главе с Хохловым продолжала поиск. Поговорили со всеми, кто в то время стоял на посту. Стояли везде по двое, никто никуда не отлучался и ничего не видел и не слышал. Значит, по тропам никто не ушел. Это было однозначно. Очень внимательно обследовали снежную целину. Никаких следов. Ни человеческих, ни конских, ни даже звериных. Никаких. Осмотрели все землянки, жилые и подсобные, конюшни и все прочее, где мог укрыться человек. Ничего подозрительного не обнаружили.


Хохлов долго беседовал с лейтенантом Галкиным. Тот тоже ничего такого, что хоть чуть прояснило бы обстановку, сообщить не мог. Он только утверждал, что Бармин человек надежный, верный, что предателем он никак не может быть. Он проверен концлагерем, совместным побегом с ним, Галкиным. И он, Галкин, никак не может поверить в то, что Валя Бармин убил подрывника и скрылся...


Игнат вместе с Хохловым внимательно осматривал место убийства, пытался принюхаться к рукоятке ножа, чтобы запомнить запах того, кто воткнул этот нож, но мешал едкий, вязкий дух тола. Его здесь разогревали, и этот запах пропитал все вокруг. Для всех он казался слабым, незаметным, большинство людей его вообще не чувствовали, но Игнату он лез в ноздри, густой, тягучий, какой-то прогорклый... В общем, не удалось даже выделить, отличить запах человека, державшего рукоятку, от других запахов.


До обнаружения исчезнувшего офицера или его следов в лагере было объявлено особое положение, отменяющее все: запланированные заранее выходы на задания, выходы разведчиков. Караулы были удвоены, и это тоже приказано было соблюдать опять же до прояснения дела с исчезновением лейтенанта Бармина.


Весь лагерь молчаливо бурлил. С наступлением темноты никто, даже те, кто сменился с караула, не спали. Вот-вот командир объявит о свертывании лагеря. Но командир не объявлял, потому что исчезнувший пока что не ушел из расположения отряда. Это было ясно.


Часов в десять вечера к Игнату пришла Оля Оль-шина. После того, как выяснилось, кто такой Хромой и что за человек сам Игнат, она испытывала чувство неловкости перед ним за свои подозрения, и он ей нравился все больше, как самый необычный среди самых отчаянных в отряде — среди разведчиков. Они дружили. Но побыть вместе, посидеть, поболтать удавалось очень редко. Оля знала о заданиях, которые он ловко выполнял, о его смелости, выдержке, обо всем.


В отряде были еще женщины, пожалуй, человек десять разного возраста — от девушек до старух. Работали на кухне, занимались стиркой, радистка тоже была девушка. Но Оля Ольшина среди них выделялась не только своей молодостью, ей ведь было всего шестнадцать, но и необычной серьезностью, даже замкнутостью, не свойственной такому юному возрасту.


Разведчики, с которыми Игнат жил в землянке, не испытывали той мужской ревности, которая бывает, когда девушка среди многих мужчин часто общается только с одним. Товарищи понимали, что Оля выходила его, когда он болел, и потом, война, ежедневный смертельный риск часто делает людей благородными и независтливыми, чего не скажешь о размеренной мирной жизни. Да и Оля понимала, что каждый раз, уходя на задание, Игнат может уже больше не вернуться... Она переживала за него, пожалуй, больше, чем за всех остальных, но, конечно, не подавала виду.


— Здравствуй!


— Здравствуй, Оль...


— Ну, что теперь будет?..


— Ищем... Все ищут...


— Дела... Не помню ничего такого с самого начала. Такого в отряде еще не было...


— На то и война, Оленька.


— Найдут?.. Найдете?..


— Постараемся.


Ни о чем другом говорить не хотелось. Все мысли были заняты только этим. Под угрозой было само существование отряда, его борьба с врагом. Все, даже Оля, понимали: тот, кто убил подрывника, ну этот лейтенант Бармин, и убил и сбежал только потому, что хочет выдать отряд, сообщить место его расположения немцам. И поэтому надо найти, поймать предателя или свернуть отряд и перебазироваться на другое место.


— Ну, я пойду, Игнат.


— Иди.


Она протянула ему руку, он взял ее в свои ладони — теплую, тонкую, нежную, маленькую — и долго, очень долго держал, волнуясь, слыша сильные и гулкие удары своего сердца и испытывая невыразимую сладость от этого волнения. Пэтом Оля ушла, и Игнат думал о ней, о сбежавшем лейтенанте и убитом молодом парне-подрывнике, вспомнил Седого, вожака, встреченного вместе с его стаей в поле по дороге с задания в отряд, своего Хромого и всю ночь до рассвета не смог заснуть.


15. ЧУЖАЯ КРОВЬ


Едва стало рассветать, а Игнат уже занимался поиском. Почти ползая на четвереньках, он внимательно осматривал снег вокруг землянки ремпункта. Так получилось, что вчера до темноты он этого не успел, потому что вместе со всеми разведчиками обследовал подходы к лагерю. А сейчас наконец занялся изучением местности вблизи центра вчерашних событий.


Ему и сейчас надо было торопиться, потому что ярким днем он плохо видел. Летом хорошо разбирал следы, видел все мелочи и днем. Но зимой белый снег ослеплял его даже в пасмурную погоду, хотя и не так, как в солнечную. Да и в темноте разбирать следы не очень удобно было. Все-таки самые мелкие мелочи он, как волк, замечал лучше всего в сумерках. И вот в утренних рассветных сумерках у него и было минут тридцать времени для самого удобного разбора следов.


Вокруг землянок всюду петляли тропы, исхоженные, истоптанные, а между ними стояли ели и сосны и лежали глубокие снега. Местность, где располагался отряд, была и ровной, и бугристой, но лес рос всюду. Поляны для такого дела не годились, лагерь на поляне можно засечь с воздуха.


Игнат осмотрел все обочины тропинок и вдруг на повороте тропы, где снежная целина круто уходила под уклон, заметил на сосне след... Он замер, как ищейка, и стал еще более тщательно рассматривать и Дерево, и снег вокруг. В двух метрах снежный покров круто уходил вниз, в маленькую лощинку, забитую мелкими елочками, вершинки которых торчали не выше уровня тропы, что проходила по склону бугра. Так что дальше двух с половиной метров с тропы уже не было видно снежной поверхности, исчезавшей в лощинке. А вся целина от тропы до овражка была чистой, потому очевидно, что никто здесь с тропы в сторону не сходил. Но Игнат увидел, что снег, наметенный на одну сторону сосны, имеет едва заметную узкую поперечную полоску, которую нельзя нанести, задев рукой или чем-то еще случайно. Сосна стояла в двух метрах от тропы. Может быть, кто-то прыгал с тропы и ненароком задел свежий снежный слой на стволе. Ни падающая шишка, ни птица не могли оставить такого следа. Игнат принюхался и уловил стойкий запах замерзшей крови...


До землянки разведчиков было недалеко, но там Хохлова не оказалось, Игнат нашел его в штабе, и через минуту оба они и еще один из разведчиков уже стояли возле этого дерева.


В трех метрах от тропы в глубоком снегу склона овражка лежал труп лейтенанта Бармина...


— Углов, за мной! — крикнул командир, и, оставив на месте третьего разведчика, они бросились в конюшню.


Станислав Иванович мгновенно все понял, а Игнат по его действиям тоже сообразил, но было, пожалуй, поздно. Галкина на конюшне не было, никто его с утра здесь не видел, хотя именно здесь он и должен был находиться. Быстро схватив двух коней под седлами, разведчики поскакали к передовым постам. Посты были сменены в восемь часов, а сейчас около девяти. Проверили два поста, там ничего тревожного часовые не видели.


Третьего поста возле тропы не оказалось. Разведчики нашли часовых, дежуривших в паре, в пяти метрах от тропы в снегу. Оба были убиты ножом. Один в спину, другой — в горло...


При беглом осмотре Хохлов сразу же сказал, что в обоих ножи были брошены. Второй даже успел обернуться, он и получил нож в горло...


Топорков приказал седлать всех имеющихся лошадей, и несколько верховых групп по десять-двенадцать человек ускакали в предполагаемом направлении пути Галкина. Одновременно было приказано свертывать лагерь, готовиться к передислоцированию. Однако приказа разбирать и снимать, например, печи из железных бочек и кое-что еще, что делается в последний момент, такого приказа пока не поступало. Была еще надежда поймать беглеца.


И тут вдруг выяснилось, что сегодня перед рассветом не кто иной, как лейтенант Галкин, приходил к радистке. Он заглянул в землянку, но его встретили неприветливо, потому что приказом Топоркова заходить в землянку с радиостанцией посторонним запрещалось. А после объявления отряда на особом положении из-за исчезновения лейтенанта Бармина охрана рации и радистки была усилена: у входа стояли двое часовых с автоматами, а внутри дежурил вместе с радисткой шифровальщик. Галкину позволили заглянуть из уважения к нему как офицеру, но войти не разрешили. Он сделал вид, что хотел полюбезничать с радисткой, молодой, миловидной девушкой, с которой был едва знаком, но разочарованно развел руками и ушел. После этого его не видел никто.


Командир с комиссаром и начальником штаба совещались. Конечно, меры, принятые командиром, были не лишними. Иначе и радистка была бы убита, и рация уничтожена. Но наружную охрану, усиленную и, казалось бы, надежную, этот Галкин сумел переиграть. И ребят было жалко до боли: как обидно погибли, у себя на базе, можно сказать, дома. И главное, если его не удастся поймать, то надо срочно сниматься и уходить в глубь леса. После того, как сообщение поступит в гестапо, уже часа через три-четыре каратели могут быть здесь...


Дед Елисей поставил сани у дерева и пошел за хворостом. Был полдень, у полицаев — обед, а у деда — время связи. За пятнадцать минут его отсутствия записку заменили. Отъехав с километр, он остановил сани, извлек и прочитал записку. Смысл шифровки был такой: «Готовимся к смене стоянки. Подробности сообщим позже. Галкин — провокатор, ему удалось бежать из отряда. Будьте осторожны. Одиннадцатый».


Топорков никогда раньше не писал «будьте осторожны», и это удивило деда. «Напугал их этот Галкин, елки-палки,— подумал он,— «опасен»... Каждый провокатор опасен. Мы тоже не лыком шиты».


Он аккуратно отогнул часть записки, адресованной ему, прогладил ногтем, оторвал и тут же сжег. Оставшийся листок с запиской уложил в тайник. Он был осторожен.


Нахлестывая своего мерина, дед Елисей ехал в полицию и думал, чем же может обернуться для подпольщиков и для него самого побег этого Галкина. Он знал, что это лейтенант, то ли пехотный, то ли артиллерийский, в общем, один из двух, направленных подпольем в отряд. Пожалуй, натворил там бед, гад, да и теперь меняют место из-за него. А в городе все, кого он видел, должны теперь попрятаться. Надо было срочно ехать в город. Через час там контрольное время связи. А про самого-то деда этот Галкин наверняка ничего не знает... Это-то ясно. «Королевич» у Топоркова — под большим секретом. Да... Надо срочно ехать. А как объяснить поездку начальству? Он подумал немного и вместо полиции свернул к своему дому.


Извлек из-за печки припасенную на черный день бутылку самогонки, сунул ее в сено и, не подъезжая к зданию полиции, погнал Руслана по дороге к Верховску. Пропуск у него есть, как у служащего в полиции возчика, а своему начальнику он уж сумеет объяснить, что знакомый старик в городе обещал ему бутылку самогонки. Вот эту бутылку и отдаст полицаю. А тому больше ничего и не надо.


— Конечно! Срочно пропустить! — Хорст вскочил, открыл шкафчик, извлек бутылку коньяку. Нажал кнопку, дверь приоткрыла секретарша. — Кофе. Две больших чашки, погорячей!


— Слушаюсь!


Дверь закрылась и сразу же отворилась снова.


— Хайль! — Он был в разорванной и окровавленной шинели советского офицера, прошел в кабинет Хорста, как в свой, устало плюхнулся в кресло.


Все это было очень неприятно штурмбанфюреру, потому что это был его кабинет, и еще более потому, что вошедший был ниже его по званию да и намного моложе... Но Хорст, опытный, видавший виды гестаповец, хорошо знал силу, и влиятельность эмиссара главного управления и всячески старался произвести на него выгодное впечатление.


— Рад вас приветствовать, гауптштурмфюрер! Рюмку коньяку? Сейчас будет кофе.


— Благодарю.


— Как вы? Не ранены?


— Нет. Это чужая кровь.


— Всегда приятней видеть чужую кровь, чем свою. Хартман принял шутку штурмбанфюрера, но не улыбнулся, а просто кивнул.


Секретарша, в черной форме шарфюрера СС, внесла на подносе кофе и по знаку шефа учтиво поставила на столик возле кресла, где сидел гость.


Хорст подвинул второе кресло и сел рядом. Гость пил кофе и молчал. Осторожно молчал и хозяин кабинета.


— Штурмбанфюрер!


— Да?


— Теперь можете взять всех тех, чьи адреса в городе я вам оставил перед уходом в лес.


— Сейчас?


— Немедленно, а то могут уйти. Хорст встал и снял телефонную трубку.


— Шнабель? Выезжайте немедленно по тем трем адресам. Да-да! Всех, кого там застанете. Да! И оставьте засаду. И сразу же доложите. Герр гауптштурмфюрер — у меня. Все!


Хартман снял шинель, бросил ее на подлокотник кресла, отпил несколько глотков кофе. Рюмка коньяку перед ним на столике оставалась нетронутой.


— А знаете, штурмбанфюрер, операцию можно начинать. И как можно быстрее. Мы уже сейчас можем не успеть. Но надо попробовать.


Хорст снова позвонил.


— Вилли? Да, это я! Начинай операцию «Ликвидация». Чтоб через двадцать минут люди были готовы. Я повторяю: выезд через двадцать минут. Да, весь батальон. На бронетранспортерах.


С минуту в кабинете стояла тишина, только было слышно, как гость снова хлебнул кофе.


— Вы, Вальтер, поедете в гостиницу? Моя машина внизу. Только покажите на карте эту их базу...


— Я буду руководить операцией.


— Но вы устали, Вальтер...


— Ничего. Я привык. Вы, штурмбанфюрер, можете остаться здесь.


— Хорошо, если вам так удобней...


— Удобней.


«А он со мной не очень-то церемонится,— с досадой подумал Хорст,— и действительно, чем-то напоминает удава...»


— И еще, штурмбанфюрер, пусть ваши люди дежурят у рации. Еще лучше, если вы сами.


— Хорошо, не беспокойтесь. Я буду наготове.


— И пусть мне принесут мою форму.

Показать полностью
26

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

В СССР бытовало мнение, что реактивные системы залпового огня (РСЗО) являлись исключительно советским «ноу-хау», а немцы так и не смогли сделать ничего подобного. Это не совсем правда. «Катюша

» не была уникальной, на вооружении немецкой армии стояло несколько различных систем РСЗО, хотя они отличались от советских аналогов.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

Самым известными образцами подобного оружия, созданными в Германии, несомненно, являлись многоствольные реактивные минометы Nebelwerfer 41 и Nebelwerfer 42. Советские солдаты называли их «Ванюшами» (по аналогии с БМ-13) или «ишаками» за свой характерный звук.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

Работы в области создания реактивных систем залпового огня стартовали в Германии еще в начале 30-х годов. Казалось бы, зачем заниматься неуправляемыми ракетами, которые значительно проигрывают в точности артиллерийским системам? Однако резон в этом был.


Немцы учитывали опыт Первой мировой войны, с массированным применением боевых отравляющих веществ. РСЗО прекрасно подходили для этой цели, к тому же подобное вооружение не попадало под ограничения Версальского договора и немцы могли свободно заниматься его разработкой.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост
Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

В середине 30-х годов немецкий инженер Небель разработал реактивный снаряд калибра 150-мм и шестиствольную пусковую установку для него. В 1937 году ее начались испытания. Это оружие назвали дымовым минометом типа «d». Он был принят на вооружение немецкой армии в 1940 году, а уже в 1941 получил другое название, которое и является для этого оружия общепринятым: Nebelwerfer 41 (Nb.W 41).


В 1940 году в немецкой армии были созданы особые дивизионы, вооруженные Nebelwerfer 41. Затем появились и полки войск задымления. Согласно официальной версии, они были должны заниматься установкой дымовых завес на фронте, но абсолютно ясно, что так Германия готовилась к химической войне. Однако в арсенале этих подразделений находились и осколочно-фугасные боеприпасы.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост
Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

Впервые реактивные минометы были использованы немцами во Франции. Также Nebelwerfer 41 немцы применяли во время высадки на Крит. На Восточном фронте это оружие использовалось практически с первых дней: этот миномет обстреливал защитников Брестской крепости, применялся при осаде Севастополя.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

В 1942 году в составе немецкой армии было создано три специальных полка, а также девять отдельных дивизионов, вооруженных реактивными минометами. А начиная с 1943 года шестиствольные минометы Nebelwerfer 41 стали включать в состав артиллерийских полков пехотных дивизий. Обычно каждая дивизия укомплектовывалась двумя (реже тремя) дивизионами минометов.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

Это оружие очень хорошо зарекомендовало себя на Восточном фронте: легкие и точные минометы обладали высокой огневой мощью.


Основным недостатком Nebelwerfer 41 и Nebelwerfer 42 являлся хорошо заметный дымный след, который оставляли ракеты в полёте, а также сильный звук, что служил дополнительным демаскирующим фактором. Учитывая не слишком высокую мобильность комплекса, эти два недостатка часто становились фатальными для минометов и их расчетов.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

В 1942 году чтобы устранить этот недостаток, была создана самоходная РСЗО 15 cm Panzerwerfer 42. Основой для нее послужил полугусеничный автомобиль Opel Maultier. На нем было размещена пусковая установка из десяти стволов, автомобиль получил противоосколочное бронирование и был вооружен пулеметом.


Машина получилась довольно удачной и активно использовалась вплоть до конца войны.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост
Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

Также самоходная РСЗО была создана на базе армейского грузовика Opel, но получилась слишком тяжелой и недостаточно маневренной.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост
Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

В 1943 году начала поступать в войска еще одна аналогичная реактивная установка — Nebelwerfer 42, который имел более высокую огневую мощность. Этот миномет имел пять стволов калибра 210 мм и стрелял снарядами весом 113 кг. Nebelwerfer 42 оснащался съемными 150-мм стволами, которые монтировались внутрь основных.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

Также в 1941 году на вооружение вермахта были приняты РСЗО еще большей мощности: 28/32 cm Nebelwerfer 41. Она представляла собой двухъярусную ферму, которая закреплялась на раздвижном лафете. Направляющие имели решетчатую конструкцию и могли вести огонь как 280-мм, так 320-мм реактивными снарядами. Однако увеличенная масса этих боеприпасов сделала дальность стрельбы еще меньше: она составляла примерно два километра. 280-мм ракета содержала 45 кг взрывчатки, и ее попадание могло уничтожить большое строение, а 320-мм заправлялась сырой нефтью и являлась зажигательным боеприпасом.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

Иногда эти ракеты запускались прямо с земли: для этого их устанавливали в наклонные ямы, главное было придать ракете правильный угол. Точность запуска ракет подобным способом была крайне низкой.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

Основой для создания минометов Nebelwerfer 41 являлась противотанковая пушка Pak 35/36. На лафет этой пушки было установлено шесть трубчатых направляющих длиной 1,3 метра.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

Лафет имел раздвижные сошки и передний упор, на них он опирался в боевом положении. На нем имелись поворотные и подъемные механизмы. В полностью снаряженном положении миномет весил 770 кг, а в походном – 515 кг. На небольшие дистанции реактивный миномет перекатывался силами расчета. Лафет был оборудован пневматическими шинами низкого давления и рессорами.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

Реактивные снаряды заряжались с казенной части установки, после заряжания они фиксировались специальным держателем. Запуск ракет происходил дистанционно, из укрытия. Электродетонатор вкладывался в одно из сопел ракеты. Сначала выпускалось три ракеты, затем еще три. Залп совершался за 10 секунд, на перезарядку требовалось 1,5 минуты. Расчет состоял из четырех человек.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

Одной из главных проблем для РСЗО в то время (да и в наши дни) являлась стабилизация реактивного снаряда в полёте. Способ стабилизации был основным отличием между советской БМ-13

и немецкими установками Nebelwerfer 41 и Nebelwerfer 42.


Советские ракеты стабилизировались за счет длины рельсовых направляющих и стабилизаторов ракеты. Реактивные снаряды установок Nebelwerfer 41 и Nebelwerfer 42 стабилизировались за счет вращения вокруг собственной оси. В каждом из способов были свои плюсы и минусы.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

Стабилизация вращением позволяла сделать реактивный миномет более компактным как по ширине, так и по длине. Немецкому миномету не нужны были слишком длинные направляющие (как на БМ-13), также он обходился без стабилизаторов, что позволило сделать снаряды более компактными.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

Однако вращение в полёте отнимало часть энергии пороховых двигателей, что негативно сказывалось на дальности стрельбы.


Реактивный двигатель ракеты находился в передней части, а боевая часть – в задней. Она представляла собой цилиндр со взрывчатым веществом

, сквозь который проходили сопла. В ракете 28 сопел, каждая из них имела угол наклона к оси оружия 14 градусов. После запуска они раскручивали снаряд и стабилизировали его полет. Следует сказать, что Nebelwerfer 41 и Nebelwerfer 42 отличались довольно неплохой точностью.

Nebelwerfer."Катюша"  истинных арийцев. Вторая мировая война, Германия, Рсзо, Длиннопост

В Nebelwerfer 41 в качестве топлива на первых этапах использовался спрессованный черный дымный порох, но горение его было неравномерным, он давал очень много дыма, что являлось демаскирующим фактором. Поэтому позже в качестве топлива стали использовать шашки из бездымного пороха.

Показать полностью 21
20

Мёртвое ущелье ч.2(гл.10,11,12)

10. ДВА ЛЕЙТЕНАНТА


В это самое время дед Елисей сидел в своей избе возле чуть прикрытой печной топки и раздумывал о том о сем. Свечу тоненькую стеариновую он берег, керосиновую лампу тоже не зажигал. Да и не только ради экономии, хотя, конечно, все это очень трудно добывалось и дорого стоило. Спокойнее, когда в доме темно. Безопаснее так. Никто не забредет на огонек. А времена такие, что ничего хорошего от гостей ждать не приходится. Пьяные полицаи или немцы зайти могут в поисках самогонки, например. Или провокатор какой. А темно в избе — значит, нет никого.


Дед Елисей перебирал в памяти события последних дней. Это просто счастье, что того оберста партизаны взяли на лесной дороге в стороне от Марковки, от деда Елисея деревни. Если бы взорванные машины и убитую охрану полковника-тыловика немцы обнаружили у окраин Марковки, не избежать бы расправы жителям. Дед-то об этом и не думал, когда мчался с сообщением для Топоркова. А тот уж наверняка подумал. И захват сделали, пожалуй, потому именно, что на лесной дороге были немцы, вдалеке от деревень. Да... Уж неделя прошла после того налета, так что ясно — деревенских не обвиняют в ответственности. Мало ли что может быть в лесу, на лесной дороге. Дед вспомнил два новых послания из Верховска в отряд. Он теперь читал все сообщения, ему рассказали шифр. Хохлов долго объяснял, однако дед не все запомнил, хотя обе записки сумел понять, точнее, в основном, догадался. Не такой уж сложный шифр, особенно если час втолковывают, как шифровать и расшифровывать.


В первой записке говорилось, что в городе уже появились новые солдаты и офицеры в черной эсэсовской форме, в общей сложности до батальона. Во втором донесении сообщалось, что у подпольщиков есть два новых полезных человека. Оба бежали из лагеря военнопленных в Белоруссии. Офицеры. Один — пехотный, другой — артиллерист. Дед думал об этих людях. В отряд немало пришло таких же солдат или офицеров, выбиравшихся из окружения, бежавших из плена. Но у него не выходила из головы та записка, которую Топорков отправил в Верховск после допроса тылового оберста. Дед Елисей был хитер той глубинной крестьянской хитростью, которая подчас бывает тоньше и хитрей самой изощренной продуманности психологов и знатоков разведки.


Дед, конечно, понимал, что специалист по борьбе с партизанами и подпольем — это, скорее всего, сановитый эсэсовец с большим опытом проведения подобных операций. Конечно, такой и приедет. Но... А вдруг немцы что-то помудрее придумали или придумают?.. Они ведь соображают тоже. И еще как... И дед снова и снова размышлял об этих двух незнакомых ему офицерах Красной Армии, о которых он почти ничего и не знал. Бежали из плена... Пехотный и артиллерист...


Угли из печной топки дышали жаром. За дверью, в сенях, переступала копытами Манька. Дед только что выпроводил ее туда из своей половины избы, куда впускал иногда от тоски и одиночества. Манька очень радовалась, когда дед впускал ее в комнату, и упиралась, даже пыталась боднуть, когда выпроваживал...


Руслан сейчас спал на сене в сарае возле полиции, там же ночевали и сани — дедовский передвижной «почтовый ящик». А Манька, она была здесь, рядом, и это как-то, хоть чуть, но согревало одинокую душу деда Елисея.


Он похлебал из деревенской миски болтушку из муки и картофельного клейстера, с удовольствием кусая испеченный своими руками в этой же печи хлеб, который дед очень экономно расходовал и которого осталось мало. Похлебка была подсоленной и вкусной, сдобренной малой толикой маргарина, выдаваемого за службу в полиции. Яйца и куры теперь уже были в деревне большой редкостью.


Он тщательно облизал ложку, обтер хлебом миску. Доел этот кусок хлеба и вытер полотенцем миску и ложку. Медленными глотками выпил большую кружку козьего молока и прилег на широкий старинный сундук у стены, подложив под голову ватник и укрывшись старым и рваным своим полушубком.


Топорков дал добро на прибытие в отряд двух новичков. Всех прибывающих в городское подполье там предварительно проверяли. А наиболее тщательно уже проверяли в отряде. И пока шла проверка, они, эти люди, были под контролем и по многим причинам никак не смогли бы сбежать, если бы даже очень постарались. Людей здесь побывало много под такой проверкой, однако так уж случилось, что ни один провокатор не вошел в доверие и не остался в отряде. Провалов не было. Правда, за все время было два провокатора, но обоих удалось раскрыть во время проверки. Одного — это было еще в сорок первом — опознал специально вызванный для этого человек из другого, дальнего отряда. А второго — этим вот, прошедшим летом,— разгадал Хохлов. И первого, и второго сразу же расстреляли.


О том, что было выяснено на допросе оберста, в отряде знали немногие: командир, комиссар, начальник штаба, Хохлов, он же и переводчик, и еще один человек — «Королевич», то есть дед Елисей. Для всех остальных два офицера Красной Армии, прибывшие в отряд, являлись обычными новичками, которых, как всегда было принято, проверяют.


Работы в лагере хватало: ухаживать за лошадьми, заготавливать дрова для многочисленных печек в землянках, ходить в наряды — охранять лагерь, работать на ремонтном пункте — восстанавливать поврежденное оружие, изготавливать мины из взрывчатки добытых партизанами снарядов или авиабомб и всякая другая работа.


Новички обычно занимались этим наряду со всеми остальными. Конечно, и в наряд они ходили, но кроме наружной охраны лагеря и других особо ответственных постов и объектов,— в основном их назначали на внутреннюю службу. Для новичков это было обычным делом.


Уж так получилось, что Игнат сразу познакомился с обоими лейтенантами. Отоспавшись после задания, он пошел на ремонтный пункт, хотел поближе посмотреть, какие мины делают в отрядной мастерской и как это все происходит. Как раз там и трудился офицер-артиллерист, прибывший в отряд по направлению верховского подполья. Он умело разбирал снаряды, вывинчивая взрыватели, и на печке вытапливал тротил из корпуса снаряда.


Звали этого новичка Валентин Бармин, он был лейтенантом, а по возрасту — года на четыре старше Игната. Они разговорились, и он Игнату понравился: серьезный, спокойный, вдумчивый, по виду крепкий парень.


— Где довелось воевать?


— Почти и не довелось. Осенью сорок первого ранили в плечо, и... Попал к ним в лагерь. До этого, правда, наша батарея несколько раз отбивала танковые атаки, это все в августе было. У меня было две гаубицы 122-х,— знаешь?


— Видел. Стрелять не приходилось.


— Ну вот из них и лупили мы прямой наводкой по этим... С крестами. Три штуки сожгли. А вот в сентябре я оплошал... А потом — колючка, собаки, «ахтунг, ахтунг», и одна надежда — сбежать.


— А как получилось?


— Проверяешь...


— Да нет... — Игнат даже растерялся,— я сам здесь недавно...


— Да я понимаю, не в игрушки играем... Ты разведчик?


— Ага.


— Ну так вот, сговорились мы с ребятами. Шестеро нас было. Все боялись, нет ли среди нас провокатора. Да не было, значит... Иначе бы не убежать... Во время работы, а мы песок грузили в карьере, мы вшестером и попрятались, зарылись в песок. Я зарылся глубоко, может, метра на полтора, а сухой веточкой, что заранее себе приготовил, протолкал дырку для воздуха. Сырой песок и держался, не засыпал дырку. Хотя народу было очень много, немцы все-таки заметили наше отсутствие, очень долго искали, дотемна, все перерыли, двоих нашли и сразу же расстреляли. А мы вчетвером в лесу потом встретились. Один из наших и видел все, как тех нашли. Потом еще двое потерялись, когда нас немцы преследовали... Вот мы вдвоем с Валеркой Галкиным и выбрались. Он тоже лейтенант, только пехотный. Его в отряде к лошадям приставили... И как только собаки нас в песке не нашли... Видать, натоптано там много было заключенными, да и песок сырой, не такой запах сильный. Я все время слышал лай и ждал конца. А потом ночью еле выбрался из песка. Там еще одна колючка была, на карьере, но она не под током. Так и ушел... Я все это уже рассказывал и в Верховске, и командиру отряда тоже...


— Да я не...


— Я понимаю... Тебе — так... По-товарищески.


Они помолчали. Игнат видел в глазах этого смуглого высокого парня бесконечную тоску. Казалось, после всего пережитого он даже не рад спасению, поскольку никакое спасение не позволит забыть все то, что было там, за колючкой, за вышками.


Через десять минут Игнат увидел и второго лейтенанта. Бармин прошелся с новым приятелем в порядке перекура и, зайдя на конюшню, познакомил его со своим товарищем по плену.


Они посидели возле фыркающих лошадей, немного поговорили. Галкин был тоже худощав и крепок, как и Валентин, после лагеря уже прошло время, и оба лейтенанта подкормились, худобы уже не было заметно. Но в глазах тоже была тоска. А в голосе сквозила злость, ненависть к немцам, принесшим нашей Родине столько страданий. Чем-то оба парня были даже похожи, может быть, этой лагерной тоской в глазах?.. Игнат слышал, что немецкие лагеря оставляют в человеке вечный след — и в душе, и на руке,— несмываемый, нестираемый номер. Политрук на фронте рассказывал.


11. ДИВЕРСИЯ


— Ну что будем делать, комиссар? — Топорков еще раз пробежал глазами расшифрованную записку из города. Она кое-что меняла из предположений и подозрений. Из подполья писали: «Прибыл новый начальник верхов-ского гестапо штурмбанфюрер Хорст. Возможно, это и есть тот специалист, о котором вы сообщали. В город постепенно прибывают войска. На новый аэродром прилетели бомбардировщики «Ю-87». С этой операцией желательно поспешить. Иван». Иваном подписывался секретарь подпольного горкома ВКП(б) Еремин. Звали его не Иваном, а Петром Васильевичем. Но так было удобнее и спокойнее в целях, конечно, конспирации.


— Еремин торопит нас, Виктор Петрович,— комиссар говорил спокойно, но чувствовалось, что он нервничает,— с аэродромом ясно, сегодня ночью и надо будет провести эту операцию. Хохлов и Кулешов пойдут, и Углов, конечно, тоже. Я думаю, сегодня лучше, командир?


— Добро, пусть идут сегодня. Подготовки никакой больше не надо. Все уже сделано. Данные наизусть заучили за это время. Вторая неделя пошла. Теперь бы только ночь потемней.


— Это точно, командир.


— А что будем делать с этими двумя лейтенантами?


— Вот это меня как раз тоже очень беспокоит.


— Да... И подпольщики считают, что этот Хорст, или как его там... и есть тот самый специалист, о котором сообщил оберст. Так что, пожалуй, это наши домыслы, в отношении провокатора...


— Может быть, командир... А может... Все может быть, конечно. Но, по обычным нашим меркам, люди к ним, к двоим новичкам, присмотрелись и как-то уже проверили. Теперь надо в деле проверять. Но совсем наблюдение снимать нельзя.


— Это, конечно, комиссар, само собой. А специалист, возможно, и есть этот гестаповец. Он еще себя покажет, польет, гад, кровушки русской. Они по этой части все специалисты.


— Ладно, командир, на то и мы здесь, чтоб их черную кровь пускать.


— Да... Ну что, иди, комиссар, передай приказ Хохлову: сегодня ночью — время сам выбирает — диверсия на аэродроме. Пусть постарается уничтожить самолеты. Хотя бы несколько. Ну и главное — вывести из строя аэродром.


— Понятно, командир, я пошел.


Ночь опять выдалась темная. Легкие порывы ветра шуршали и посвистывали в черных ветвях елей. Игнат слушал эти звуки, и ему иногда казалось, что он там, в архангельской тайге, что сейчас следом выскочит Хромой и, высунув длинный язык и подняв пушистый большой хвост, побежит рядом. Но Хромого не было, а шорох лыж возвращал его к военной действительности. Он шел первым, за ним — Васька Кулешов, и замыкал шествие Хохлов.


Игнат вывел разведчиков к месту, заранее облюбованному им для подготовки нападения на объект. Место он выбрал между вышками, посередине. От вышки до вышки было метров триста. Хотя и ночь, обзор у немцев достаточно хороший, и подползать надо было очень медленно, по сантиметру. С вышки можно заметить движущегося человека даже в маскхалате. А все знали, что немцы на вышках не дремлют и смотрят, гады, в оба!


Ползли медленно, очень медленно передвигая руку, ногу, потом подтягивая тело. По-пластунски, замирая почти каждое мгновение.


Возле проволочного заграждения остановились. Хохлов извлек ножницы, ловко и неслышно перерезал колючку. Очень осторожно отогнул, чтобы не звякнули консервные банки или другие железки, которые немцы подвешивали на колючку для шума. Проход Хохлов сделал побольше, чтобы в него при необходимости можно было нырнуть с разбегу. Заграждение оказалось двойным, Хохлов проделал второй проход точно напротив первого и хотел в него пролезть, но Игнат остановил командира. Хохлов наклонился к нему и едва пошевелил губами:


— Ты чего?


— Станислав Иванович! — Игнат шептал ему прямо в ухо. — Оба оставайтесь здесь, я все сделаю сам...


— Так не пойдет... — зло шепнул Хохлов.


— Станислав Иванович! Я ведь вижу все хорошо. Я нюхом найду цистерны, склады ГСМ, один пройду бесшумно, как волк... Вы только будете связывать меня, вы...


— Что ж ты, мать твою, молчал на инструктаже!..


— Я думал, вы и так меня пошлете!


— Думал... Все четыре поставишь?


— Конечно. Одну на цистерну и три на самолеты, если найду... Поищу, Станислав Иваныч...


— Ладно, иди. Ждем здесь.


Игнат бесшумно проскользнул в проем колючки и исчез во мгле.


Очень беспокоился насчет собак, все время нюхал воздух, но собак здесь не было. Видимо, немцы полагались на вышки с часовыми и хороший обзор вокруг, поскольку всюду бело от снега.


Метрах в пятидесяти в стороне заметил сарай. Там изредка фыркали лошади. И ветер доносил оттуда их запах. Цистерну он нашел минут через пять, метрах в двухстах от заграждения. Нашел по ядовитому духу бензина. Он чувствовал этот резкий запах еще на подходе к объекту. Самолеты искал долго, но все-таки нашел те самые капониры. В первом — самолета не оказалось, но в остальных они были.


Тротиловую мину прикреплял к хвосту каждого самолета. Прикручивал, привязывал там, где укреплено небольшое колесо, как раз в месте крепления колеса, под хвостом снизу. При взрыве в этой точке наверняка хвост будет оторван. Игнат это знал. Цистерну он уже заминировал. Теперь надо было все четыре шнура от мин свести в одну точку и скрутить с выходным шнуром, а этот один уже тянуть за собой.


Возвращаясь со шнурами от заминированных самолетов к тому месту, где был положен конец провода от цистерны, Игнат тревожно замер. Он учуял сладкий и сильный запах табака. Пригляделся, лежа на снегу, и рассмотрел немца в каске и с автоматом. Это был часовой. Дополнительный часовой на внутренней территории. Он стоял, скрываясь за цистерной от ледяного ветра. Игнат даже вспотел от волнения: как это он его не видел раньше. Ведь фриц мог его обнаружить, когда он минировал цистерну, самолеты. Он ведь где-то тут и ходил. Или стоял... Игната опять спасла его волчья бесшумность, незаметное передвижение по-звериному. Ну, конечно, и темнота и ветер тоже.


Он примерился — до немца было метров пятнадцать. Очень пожалел, что послушался совета Хохлова и не взял с собой лук. Правда, ползать с луком под колючкой да по объекту не так удобно, зато с этим немцем не было бы риска и потери времени.


Осторожно пополз ближе к фрицу. Извлек нож и в двух метрах замер, по-волчьи готовясь к прыжку. Бесшумно метнулся и привычным приемом разведчика молниеносно дважды ударил немца ножом в шею, одновременно левой ладонью зажав ему рот. Часовой грузно осел в снег...


Игнат вернулся к шнурам, надежно связал все четыре, чтобы был прочный, безотказный контакт, прикрутил к ним общий выходной провод и, присыпав снегом шнуры, пополз к проему в колючке, распуская и протягивая за собой выходной шнур. Снова огляделся.


Все было спокойно. До проема в ограждении, где ждали ребята, оставалось метров тридцать. Полз, потом медленно шел, согнувшись. Торопиться было нельзя. Даже в темноте быстрое движение мог заметить часовой с вышки. А стрелять оттуда из пулемета очень удобно. Да и сразу начнется тревога, могут шнуры найти и оборвать. Так что надо тихо. Минуты через две он уже был в проходе. Шепнул Хохлову:


— Порядок.


И все трое, согнувшись, медленно двинулись обратно в поле, прочь от объекта. Через каждые десять-пят-надцать шагов Игнат замирал, замирали остальные. Он смотрел на часовых, он хорошо видел их обоих — на вышке справа и на вышке слева. Оба они ничего не заметили.


Метров через сто разведчики остановились. Все трое присели в ложбинке между сугробами.


— Давай,— сказал Хохлов.


На миг замерев, Игнат крутанул ручку индуктора. И в то же мгновение взрывы один за другим потрясли морозную землю, воздух, снег. Желтые снопы огня полыхали над аэродромом, разведчики быстро скользили на лыжах под уклон и вскоре оказались во власти тьмы и шли уже, скрываясь за деревьями, по краю леса, не сбавляя скорости хода.


Небо позади них озарялось оранжевыми сполохами, взрывы громыхали снова, видимо, рвались резервуары с горючим, блики — желтые, алые, синие и белые — метались по ночным снегам и деревьям, как вырвавшиеся на свободу диковинные, стремительные птицы. Было хорошо видно, как широко и суматошно бушевало пламя. Аэродром горел.


12. ПАУТИНА


«Королевич» был не единственным связным отряда с городом, еще несколько доверенных людей в Верховске и в Марковке знали расположение главной стоянки отряда. Но все это было на крайний случай, или когда кого-то, например, срочно перебрасывали к партизанам, спасая от гестапо, или для других непредвиденных обстоятельств. Топорков, сберегая людей, всегда очень осторожничал и почти все время пользовался только одним связным — «Королевичем», которого практически никто из партизан и подпольщиков не знал.


Эти несколько недель, прошедшие после того, как деду Елисею присвоили титулованный псевдоним, он действовал еще активнее. Удача с оберстом придала ему уверенности, можно сказать, дерзости. Часто замечая в городе или на дорогах проходящие танки, бронетранспортеры с солдатами, дед сообщал об этом в отряд немедля. Иногда в посланиях из леса в город он делал приписки, которые всегда были полезными. Потому что писал он о том, что слышал от полицаев. Они мирно пьянствовали и болтали, а дед всегда держал уши «топориком». То вдруг сообщит, что десяток солдат и полицаев вызывают сегодня в Верховск для какой-то ночной операции. Понятно, что операция против подпольщиков, да и массовая, раз берут полицаев, знающих русский язык, из ближней деревни, значит, городских не хватает, много их нужно будет ночью. То вдруг сообщит, что начальник марковской деревенской полиции завтра едет в город получать новые ночные пропуска, которые вводятся с послезавтра. Он сообщал многое, самое разное и неожиданное.


Конечно, в подполье были и свои каналы получения таких сведений, но дед вовремя подтверждал их по собственной инициативе, а иногда и сообщал то, чего еще не знали подпольщики, нередко важное и всегда вовремя.


Так что очень быстро кличка «Королевич» стала известна уже и в гестапо. Но кто это, там даже не могли и предположить.


За два с лишним года существования топорковского отряда немцы определили сферу его активных действий, зону влияния, но установить основную стоянку, лагерь отряда, им никак не удавалось. Слишком осторожным был Топорков.


Другие отряды за этот долгий срок дважды или даже трижды меняли дислокацию из-за налетов карателей, один отряд немцам удалось почти полностью уничтожить, а этот — никак не оставлял нитей, по которым можно было выйти на лагерь.


Кроме строгих конспиративных мер, Топорков ввел жестокие требования по маскировке лагеря и подходов к нему. Например, топить печи в землянках можно было только в ночное время, чтобы с воздуха не засекли дым. Да и топили аккуратно и понемногу, чтобы из труб не летели искры, которые немецкий самолет-разведчик — рама — мог засечь ночью.


Все знали, что за нарушение правил конспирации и маскировки, то есть безопасности лагеря, полагается трибунал, и понимали, что Топорков не будет миндальничать. Сознательность — сознательностью, а строгость военного времени гарантировала от расхлябанности, которая могла очень дорого стоить.


Худощавый молодой офицер с щегольскими усиками «а ля фюрер» звучно щелкнул каблуками и вытянулся перед шефом:


— Слушаю, штурмбанфюрер!


— Садитесь, Гюнтер.


— Данке!


Он сел напротив Хорста, полноватого сорокалетнего, но внешне моложавого человека. , Лицо шефа всегда было гладким и розовым, но не от здоровья, а от сахарного диабета, которым традиционно страдал весь его род — дед, отец, старший брат. Болезнь сделала его раздражительным, а мстительным он был от природы, поэтому друзей у него не было, его коллеги и здесь, и в Берлине по возможности избегали его.


Его заместитель Гюнтер Шнабель, оберштурмфюрер СС, чувствовал, что этот вызов не просто неприятен, он опасен. Этот подлый толстяк наверняка придумал какой-то ход, при помощи которого именно он, Шнабель, станет козлом отпущения, понесет ответственность и за взятого партизанами три недели назад оберста из Берлина, и за взорванный аэродром накануне важной войсковой операции, которую командование подготавливает отсюда, из прифронтового тыла. Да и за другие неудачи... Недаром этот боров назвал его Гюнтером. Он всегда ласков, когда хочет ударить. Профессиональная привычка...


— Я пригласил вас, Гюнтер, чтобы задать вам не-, сколько вопросов.


— Яволь, герр штурмбанфюрер! — Шнабель с готовностью вскочил и снова вытянулся.


— Садитесь, садитесь, Гюнтер.


Эта доброта шефа в обращении теперь уже пугала Шнабеля.


— Вы ведь уже два года заместитель начальника гестапо?


— Так точно!


— Это лично вы занимались отрядом Топоркова и посылали туда двух наших агентов: «Грызуна» — еще в сорок первом и позднее — «Стрелка»?


— Так точно, герр штурмбанфюрер!


— И ни тот ни другой не вернулись?


— Есть мой письменный рапорт, штурмбанфюрер, где я написал, что «Грызун» погиб, выполняя задание. Он уничтожил нескольких партизан, когда по нелепой случайности его опознали...


— Значит, по случайности...


— Но...


— Случайностей не должно быть в нашем деле. Точная работа исключает случайности.


— Но прежний шеф расследовал дело...


— Так-так... А второй агент?


— Второй выполнил задание ценою своей жизни. Он все-таки сообщил нам ценные сведения, о чем в моем рапорте...


— Несмотря на эти очень ценные, как вы, Гюнтер, заявляете, сведения, отряд Топоркова не только существует, он действует, взрывает аэродром, а это их рук дело! — Голос толстяка из вкрадчивого стал металлическим, звенящим. Он угрожал уже не чем-то страшным, но отдаленным, что таила в себе глухая его вкрадчивость, а надрывной, сиюминутной расправой.


— Вы даже не сумели,— мстительно кривя губы, продолжал шеф,— хоть раз, хотя бы один только раз серьезно пощипать это осиное гнездо! Да... Для этого вам его надо обнаружить. А этого вы не можете, ума не хватает.


Шнабель сидел бледный, его лицо стало зеленоватым, руки и ноги были какими-то бестелесными, не повиновались.


— Ну что вы так позеленели, Гюнтер? — Шеф произнес фразу с удовольствием, он как бы вымещал свою злобу за неудачи гестапо на этом слюнявом мальчишке, два года незаслуженно и бестолково сидящем на высоком посту.


— Вам надо было выполнять задания и выполнять результативно, все то, что требует от нас фюрер. А вы тут прохлаждаетесь...


— Но я...


— Молчать! — Шеф сказал это негромко, но настолько жестко, что Шнабель захлопнул рот так, будто его ударили в челюсть. — От «Удава» ничего нет?


— Никак нет, штурмбанфюрер!


— Так вот, даю вам три дня! Шнабель вскочил и вытянулся.


— Даю вам три дня,— повторил шеф гестапо,— и чтобы были реальные, ощутимые результаты.


— Но «Удав»... Герр гауптштурмфюрер приказал без его сигнала по отряду Топоркова никаких пока действий...


— Приказываю здесь я!


— Так точно, штурмбанфюрер!


— Я приказываю вам то же самое: не вмешиваться в работу берлинского эмиссара. Но за эти три дня подготовьте мне план, людей и средства для полной ликвидации подполья. Надо хитро и надежно плести паутину, была бы готова и расставлена сеть, а взять — уже проще. И когда возьмем здесь кое-кого, мы и на этого Топоркова выйдем. А отрядом, конечно, пусть занимается он, «Удав». Я ему мешать не собираюсь. И зарубите это на своем деревянном лбу!


— Так точно, герр штурмбанфюрер!


— Вы уже установили, кто такой этот «Королевич»?


— Герр штурмбанфюрер! — Голос Шнабеля дрожал и срывался. — Мы проделали...


— Установили или нет?


— Никак нет, пока...


— Доложите, что сделано.


— Мы через верных людей и специалистов установили предположительно, кто мог бы носить такой псевдоним. Выяснили, что в городе есть два человека дворянского происхождения. Но оба они больные и старые. Одному семьдесят шесть, другому семьдесят два. Поэтому вряд ли...


— А почему вы думаете, что «Королевич» должен быть из дворян? Может быть, как раз наоборот!


— Конечно, штурмбанфюрер, но я все-таки решил проверить и эту психологическую версию. Русские, особенно интеллигенты, часто сентиментальны, и вполне «Королевич» мог выбрать псевдоним, как-то связанный с происхождением.


— Тогда почему вы не ищете здесь принца крови? — язвительно спросил Хорст. — Запомните, Шнабель, «Королевич» — тоже ваше дело, и срочное. Кстати, больные и старые также могут быть партизанами. И дворяне, и не дворяне.


— Так точно!


— Можете идти.


— Слушаюсь!

Показать полностью
23

Мёртвое ущелье ч.2(гл.7,8,9)

7. «КОРОЛЕВИЧ»


Дед Елисей был партизанским связным. До войны он работал в колхозе возчиком. На телеге перевозил сено, зерно и все такое прочее. Характер у него был прескверный, всегда он ворчал на всех и вся. И бригадир — бездельник, и председатель — недотепа, и телегу у него годами не чинят. Ворчал-ворчал и в тридцать седьмом чуть не угодил в места не столь отдаленные, за решетку. Кто-то из колхозников сгоряча крикнул ворчливому деду, что надоело его ворчание на советскую власть слушать. И сразу дело приняло крутой оборот. Его, всю жизнь ездившего на телеге, вдруг увезли на машине. И только заступничество председателя колхоза, человека очень известного, заслуженного, спасло деда от необузданной жестокости тех шальных времен. Председатель, конечно, сам рисковал, но в район поехал и деда Елисея вызволил.


Дед прибыл обратно хмурый и молчаливый, будто что-то сломалось в нем. Даже ворчать почти перестал. То есть ворчал, конечно, но с оглядкой, в присутствии, пожалуй, одной только своей лошади, старого мерина с красивым героическим именем Руслан, да еще доверял домашней своей козе Маньке.


Когда в деревню пришли немцы, они прознали, что деда при советской власти арестовывали, и заинтересовались им. Начальник верховской полиции, отъявленный немецкий прихвостень, приехал в деревню — она была всего в семи километрах от города,— но хитрый дед, ссылаясь на глухоту и подслеповатость, отказался служить полицаем в деревне. Подобрали десяток других, тоже местных. А деду приезжий прихвостень объявил:


— Я тебя, старый пень, спасаю от смерти, это ты помни на всякий случай! Поскольку за отказ служить в полиции полагается виселица. Ну уж черт с тобой, может, ты и вправду глухой, а нам нужны здоровые хлопцы. Будешь здесь, в деревне, возчиком при полиции. Местное отделение открываем, деревня у вас большая.


— Да я...


— Молчи, дед! Если еще пожить хочешь!


И дед Елисей кивнул в знак согласия. Он уже был связан с первыми партизанами. Все это произошло не сразу, главный полицай из Верховска приехал в деревню уже поздней осенью сорок первого. К тому времени налаживалась работа подполья и разгоралась партизанская война. Хитрый дед сообразил, что ему очень удобно будет выполнять работу партизанского связного, будучи полицейским возчиком.


С тех пор уже более двух лет дед Елисей возил полицаев, иногда и немцев, в деревне их стояло не более двадцати человек, неполный взвод..


Каждую неделю, иногда и не один раз, он ездил в Верховск, отвозил в полицай-управление донесения или продукты — яйца, молоко, кур, мед,— все, что отбиралось у деревенских жителей. И, конечно, передавал свои, партизанские донесения верховскому подполью, а оттуда — обратно в отряд. И все это время регулярно под Верховском валились под откос эшелоны с военными грузами, горели склады в городе, аэродромы.


Худощавый, невзрачный и тщедушный, дед Елисей был неутомим. Его седая бороденка и густые длинные брови покрывались инеем и ярко белели под мохнатыми краями старой желтовато-серой шапки-ушанки, когда он, нахлестывая мерина Руслана, катил на своих санях по снежной лесной дороге.


Партизаны нередко перехватывали обозы, едущие с продовольствием из деревень в город. Это были обычно двое-трое саней, а летом — подвод с охраной из пяти-семи немцев или полицаев. По настоянию деда однажды ограбили и его. Самому ему наставили синяков и связали, немцу, который ехал с ним, дали сбежать. На этот раз дедова упряжь была одна. Других саней в обозе не было.


Партизаны не всегда забирали лошадей с санями. Так и в случае с дедом были взяты только продукты, и через пару километров он подобрал на дороге перетрусившего немца. Связанный дед, почмокав языком, дал команду лошади двигаться, и та шла шагом, когда из кустов ее и увидел сбежавший немец. Он прыгнул в сани, пустил ее вскачь, а потом на ходу развязал старика.


Теперь дед Елисей был уже как бы обстрелянный партизанами служащий полиции, и немцы стали ему немного доверять. Даже выдали карабин, который он все равно прятал в санях под сеном. И, пожалуй, правильно делал, потому что в лесу и в городском подполье всего три человека знали, что он — связной отряда: командир Топорков, комиссар отряда и руководитель верховского подполья. Еще Хохлов знал. Но он знал почти все самые секретные тайны, как начальник разведки. ¦


Дед жил одиноко, изба его стояла на отшибе, на самом краю деревни. Давно умерла его старуха, еще до войны, и он много лет бедовал один. Держал козу, кур, копался в огороде. Кур немцы переловили еще в сорок первом, а козу не тронули. Один фриц ее подоил, немцы посмотрели на её бородатую морду, на козью бороду деда, посмеялись и ушли. А коза Манька была деду Елисею единственной в доме живой божьей душой и слушательницей его ворчания. Кроме, конечно, Руслана. Но тот сопутствовал ему, как говорят, на службе и принадлежал полицаям, а не деду, хотя до войны был колхозным. Другое дело — Манька. Она была доподлинно дедовой козой, его поила молоком, перед ним трясла своей бородой, почти такой же, как у самого деда, терпеливо и внимательно выслушивала его ворчание и иногда его же и бодала, но очень редко, когда бывала не в духе.


Оружия в доме он не держал, если не считать того самого полицейского карабина да четырех гранат — «лимонок», которые он зарыл во дворе у самого забора. Неглубоко, присыпал песком слоем в два пальца, а сейчас тайник покоился еще и под полуметровой толщей снега. Но дед и не собирался пользоваться этими гранатами. Он считал, что умом и хитростью и своими партизанскими рейсами он может навредить врагам гораздо больше, чем скромным своим оружием. А гранаты схоронил так, на самый черный случай.


Так дед и был связным, пока не проявил собственную неожиданную инициативу.


Связь с отрядным подпольем осуществлялась так: приезжал на своих санях дед Елисей в лес за хворостом на растопку, ставил Руслана с упряжью возле дерева в назначенный час и шел себе собирать дровишки — сушняк и хворост. А в это время подходил к саням человек и вкладывал в тайник записку, предварительно вынув оттуда послание из городского подполья. Тайничок был устроен в одном из задних копыльев — стоек полозьев. В деревянном брусе правой стойки прорезана ложбинка, узкая и глубокая, в которую быстро и легко можно всунуть сложенную вдвое бумажку.


Та же операция повторялась в городе. Тексты записок шифровали, но не настоящим шифром, используемым для радиограмм, а примитивным, который разгадать, конечно, можно, но все-таки не сразу, нужны специалисты. Записки выглядели примерно так: «Тетя Паня заболела, просила завтра к обеду прислать десяток яиц и, если сможете, две курицы», что означало: «Послезавтра в десять часов утра по сосновской дороге из города пойдет колонна карателей с двумя бронетранспортерами, если сможете, атакуйте».


Отправляясь в дорогу, туда и обратно, дед всегда смотрел, заменена ли записка, аккуратно проверял продукты, если их вез. Он теперь чаще ездил один, без охраны, ему доверяли.


И вот однажды, возвращаясь домой, везя записку из города, дед Елисей увидел на дороге забуксовавшую легковую машину и еще более глубоко засевший в снегу грузовик с охраной. Деда остановили стрельбой вверх подбежавшие солдаты, проверили его полицейское удостоверение. Старший из них сказал: «Гут!» И на ломаном русском языке объяснил, чтобы дед быстро ехал в деревню, до которой оставалось километра три, и передал приказ всем солдатам и полицаям — бегом спешить сюда, взяв еще и лошадей, чтобы вытащить тяжелый грузовик.


— Это очшень фажно и срошно! — добавил немец.


И дед поспешил. Только не в деревню, а в лес, в условное место, к дереву. Вскоре он уже был на месте, но прежде чем отойти от саней, извлек из тайника записку и карандашом дописал без всякого кода: «Петрович, поспеши! У тройной росстани на Марковку стоит легковушка с важным немцем и охрана десять солдат».


Топорков, конечно, понял, что приписка — работа деда. Случай использовали. Командир отправил верхом с полсотни партизан, и через два часа в лагерь привели толстого и насмерть перепуганного тылового полковника.


Допрос шел через переводчика — Хохлова (до войны он был студентом факультета иностранных языков и специализировался на немецком), и командир вскоре выяснил, что тыловик прибыл в Верховск, чтобы подготовить транспорт, место размещения и рассчитать тыловое обеспечение: продовольственные и обозно-вещевые потребности на две пехотные дивизии. Когда они прибудут, немец не знал, но что прибудут, знал точно. У него было предписание: не позднее чем через две недели все должно быть готово для переброски и размещения в Верховске тылового обеспечения этих дивизий. Толстый немец так старался, что вспомнил даже случайные сведения, которые слышал в штабах перед отправкой сюда, и одно из таких сообщений показалось Топоркову и комиссару отряда важным, и даже очень. Полковник сказал, что несколько дней назад в Берлине, выдавая ему предписание, его знакомый оберет из главного штаба сухопутных войск намекнул ему, что в Верховске, куда он едет, скоро будет безопаснее, чем в Берлине, потому что там ликвидируют и партизан, и подполье, туда выезжает один очень хороший специалист по этим делам.


Сам характер сообщения, уверенность, с какой все это было сказано тыловику, заставляли серьезно задуматься. Если это правда — а оба они, комиссар и командир, поверили толстому оберсту,— то против них и подполья затевалось смертельное дело. Пленному полковнику не было смысла выдумывать. Он был старый и нездоровый, он очень хотел спасти свою жизнь. Болезненные и слабые особенно сильно цепляются за жизнь, когда она оказывается под угрозой. И сообщение пленного немца выглядело убедительным и весьма тревожным.


Первое, что надо было сделать, сообщить о новых сведениях подпольщикам в город. Следовало досрочно отправить туда деда, использовать запасной час связи. Но кто сообщит связнику об этом? Это был исключительный случай, и оба решили вывести на деда, то есть раскрыть связника Хохлову. Он про деда, правда, знал, но лично с ним никогда не встречался. Так что дополнительного риска здесь не было. Тем более, Хохлов абсолютно надежен, разведка — его основное дело, да и переводчик тоже он.


Обговорили с Хохловым его визит к связнику, сроки, когда тот должен поехать и вернуться, подготовили текст записки. Но в последний момент возникла еще одна проблема.


— А ведь дед-то теперь уже не просто связник... — Тон комиссара был раздумчивый и даже с оттенком улыбки.


— Это почему? — Топорков с интересом посмотрел на заместителя.


— Да потому, что он теперь связник с инициативой, то есть и сам разведчик. И на случай, если ему придется делать сообщение, и вообще для пользы дела ему нужен псевдоним, подпольная кличка.


— Да, пожалуй.


Хохлов молча внимательно слушал разговор командира с комиссаром. Считал полезным пока помолчать.


— Ну, а как мы его окрестим теперь?


— Может, «Скворец»? — Командир улыбнулся. — Это нейтрально, но ему соответствует. Он ворчлив, много чирикает.


— Пожалуй, нет, командир.


— А как?


— Давай назовем его «Королевич», а?


— Почему?


Хохлов и командир оба вопросительно уставились на комиссара.


— Ну, во-первых, это никак не наводит на него. Королевич должен быть молодым и красивым. Конечно, немцы так примитивно не рассчитывают свои предположения и версии, но «Королевич», мне думается, в самый раз. Неожиданно и никак не наводит на деда.


— А что? Пожалуй, пойдет. — Это были первые слова, сказанные здесь Хохловым.


— Согласен,— кивнул командир,— пусть будет «Королевич».


8. БРАТ ВОЛКА


Начальнику разведки отряда Станиславу Ивановичу Хохлову только исполнилось двадцать пять лет, но его иначе, как по имени-отчеству, никто не называл. Кроме, конечно, Топоркова. Тот всех звал по фамилии, коротко, официально, по-деловому. Так уж у него было принято, у Топоркова.


Разведчики только иногда обращались к своему командиру, называя его «лейтенант». А так все время — Станислав Иванович.


Он был всегда спокоен, выдержан, нетороплив и молчалив. И даже казался из-за этого незаметным на совещаниях командиров, несмотря на свой рост,— он был высок и широк в плечах, что было видно, даже когда он сидел.


После разговора с командиром об Углове он стал внимательно присматриваться к этому новичку. И вскоре обнаружил удивительные вещи. Опытный разведчик заметил то, что оставалось незаметным для всех остальных. Углов слышал, как кто-то подходит к землянке на целых двадцать секунд раньше его, Хохлова. А у Хохлова был хороший слух. Станислав Иванович видел, как едва заметно начинали вздрагивать уши новичка, и вскоре после этого и до Хохлова доносились шаги снаружи. Когда кто-то входил в землянку, Углов пошевеливал ноздрями, и командиру разведчиков казалось, что этот Углов, как зверь, принюхивается к пришедшему. В первую же ночь Хохлов установил, что Углов хорошо видит в темноте. Он выходил ночью из землянки, видимо, по нужде. И когда встал, пошел прямо и быстро к выходу. Так же и возвратился. Не ощупывая себе путь, как другие, когда в землянке не было никакого освещения, кроме слабого отблеска ночных сумеречных полутонов, которые просачивались через дверь. Но это были тени, их никак нельзя было назвать даже слабым светом. И вот в этой почти полной темноте новичок двигался быстро и уверенно, как при свете. Все это было странно и так не похоже на все остальное, что всегда замечалось за людьми. Хохлов понял, что этот парень чуток, как дикий зверь, очень силен и ловок. Он исследовал лук, сделанный Угловым, и оценил его в полной мере. Это было серьезное и бесшумное оружие. Пожалуй, иногда очень нужное в разведке.


Хохлов понимал, что наблюдения его важны, но прямо-таки не знал, что и как он будет докладывать командиру отряда обо всем этом. Он раздумывал, пойти ли сейчас к командиру или понаблюдать еще. Углов в это время прогуливался вдвоем с помощником Хохлова. Тот рассказывал новичку, куда они ходят в разведку, какие данные собирают, как собирают. Однако все говорилось в общих чертах. Конкретности приходилось обходить, ведь был приказ: не знакомить Углова с оперативной обстановкой. Да и сам он это чувствовал, понимал, что проверяют, и не настаивал ни на чем, не уточнял, не спрашивал. Слушал, и все.


А Станислав Иванович в это время все никак не мог решить, как ему быть именно сейчас. Раздумывал и колебался, припоминая все мелочи, которые заметил за прошедшие сутки. Слишком серьезными были его наблюдения, чтобы молчать и выжидать. Но вместе с тем...


Внезапно зазвонил полевой телефон.


— Хохлов! Срочно зайди.


— Иду, командир.


Топорков молча протянул ему расшифрованную радиограмму: «Внешних особых примет нет, но сержант Углов обладает обостренными чувствами: чутьем, слухом, зрением. Больше двух лет жил в тайге в волчьем логове. Хромой — так звали волка, с которым он жил в лесной пещере. Такие данные от армейцев. Девятый».


Радиограмма из штаба партизанской бригады, подписана ее командиром. Хохлов перечитал ее дважды, положил на стол и улыбнулся.


— Ну, что скажешь, Хохлов?


— Скажу, командир, что он очень даже нужный для нас человек.


— Но еще надо проверить эти его «особые приметы». Правда, с Хромым мне уже ясно...


— Не надо ничего проверять, командир. Именно об этом я и собирался вам доложить. Да, откровенно говоря, и не знал, как буду объяснять. Странным мне это показалось. Теперь все понятно. Он и видит во тьме, и обнюхивает входящих, как зверь. Вроде и виду не подает, а ноздри подрагивают и воздух незаметно втягивает, принюхивается, как бы инстинктивно.


— Ты уверен?


— Так точно, командир.


— Ну, тебе виднее.


— Так что, если не возражаете, сегодня ночью я беру его на операцию.


— Вообще-то не возражаю. А... не рано? Да и здоров ли он?


— Здоров. Сам все время напрашивается. А насчет обстановки — не рано. Он ведь войсковой разведчик. Да еще с его данными он в любом деле, в любой нашей операции сразу сгодится.


— Ну что ж, тогда — добро! Действуй!


— Слушаюсь, командир.


Часа два Станислав Иванович обговаривал с Игнатом детали сегодняшнего похода, по карте прорабатывал маршрут. Уточняли время и место выхода, разделение группы, возвращения. Игнат ознакомился с принципом кодирования записок, отправляемых из отряда в городское подполье и обратно в отряд. Хохлов объяснил Игнату, где найти связного и как положить записку в тайник саней. Только при острой необходимости можно пользоваться этим каналом связи: вдруг Игнат по какой-то причине не сможет вернуться в отряд, надолго задержится. Записку надо писать: «Королевичу». Кто ездит на этих санях, Хохлов не сказал, кто «Королевич» — тем более. Ездит ли связник или кто-то другой, кто даже не подозревает о тайнике, все это было неизвестно, да и не положено знать никому, кроме командования. Партизаны и разведчики пользовались передвижным тайником, иногда даже видели хмурого деда с жидкой белой бороденкой, но никто с ним не общался, да и он вполне мог быть чужим, ничего не знающим о тайнике, который он возит с собой. Ездил он примерно в одно время, и, изучив расписание его поездок, можно было вполне пользоваться его услугами и без его ведома. Заканчивая разговор, Хохлов сказал Игнату:


— Так что при необходимости можно воспользоваться тайником и передать записку. Как писать, запомнил?


— Конечно.


— Карандаш есть?


— Есть.


— Подписываться будешь... В общем, тебе, наверное, ясно, что нужна для этого подпольная кличка.


— Понятно.


— Но с этим у нас строго. Псевдоним сам себе не выбираешь. Он должен и соответствовать, и чтоб его разгадать нельзя было.


— Понятно.


— Так вот: у тебя будет кличка — «Брат волка». Не возражаешь?


— Так вы связывались с командованием?


— А как же иначе? У нас, браток, иначе нельзя. Немцы, они народ ушлый. Таких нам шпионов подкидывают, век не подумаешь. В соседнем отряде пока провокатора раскусили, провалили две явки в городе и три задания сорвали. Восемь человек погибло. Да как погибло — в гестапо... И то случайность помогла раскусить его, гада. Потом расскажу, после. Ну ладно. Так устраивает тебя твой псевдоним? — Хохлов улыбался.


— А я и вправду, пожалуй, брат волка. Где-то он там, в северной тайге, гуляет, брат-то мой. Жив ли...


— Хромой?


— И про Хромого знаете... Он самый... Верный, умный волк. Да они, волки, все умные звери. По уму, по своей жизни, все, как люди, соображают. Только очень суровы они и к себе, и к другим. Ну что ж... Жизнь у них такая. Поживи без всего в зимней тайге, где холод и голод. Голодная смерть поджидает всюду. Да и охотничья пуля всюду караулит. Станешь суровым...


— Знаем, Игнат, твоих братьев. Их и здесь хватает. До наших лошадок они очень охочи. Не горюй, еще повстречаешься. Смотри, как бы они тебя по-родственному не сожрали.


— Да нет, товарищ командир, они не немцы, не сожрут. С волками уж я договорюсь. — Игнат улыбался, ему приятно было говорить о волках, потому что всегда в таких случаях он думал о Хромом, о той дальней тайге, о своей победе над длинным немцем из землянки на побережье. Это были воспоминания, которые радовали.


— Ладно, Игнат, те ли, эти ли волки, со всеми надо ухо востро держать.


— Это верно, Станислав Иванович.


9. ЗАДАНИЕ


С девятнадцатилетним Васькой Кулешовым, воевавшим в партизанской разведке с сорок первого, Игнат вышел на задание. Надо было подойти на лыжах к аэродрому, что располагался под Верховском. Это был новый аэродром, только недавно устроенный немцами. Видимо, здесь и собирались принимать авиацию, связанную с двумя новыми дивизиями, Может, приданную им или транспортную для переброски части этих соединений.


Разведчикам было поручено нанести на карту расположение аэродрома, наружную охрану, часовых, вышки, если они есть. И обязательно обнаружить и нанести на карту пулеметные гнезда, охраняющие аэродром. Проследить и записать время и порядок смены часовых и, конечно, количество и типы самолетов, которые сейчас там есть. Все это поручалось Игнату. Но поскольку сам он знал местность только по карте, а надо было ночью сразу выйти точно к объекту, то ему, сержанту-разведчику, дали в помощники Ваську Кулешова. После выполнения задания, если Кулешов больше не будет нужен, Игнат должен его отпустить в Верховск, где у Васьки было другое задание, о котором сержанту не сообщили. Это его уже не касалось. Он после разделения группы должен был возвращаться в отряд с добытыми сведениями.


На задание предполагалось затратить сутки. Поскольку ночью все детали высмотреть и засечь было невозможно. Необходимо было наблюдать за аэродромом днем, разумеется, выбрав наблюдательный пункт и хорошо замаскировавшись перед рассветом. Кроме автомата ППШ, пистолета ТТ, трех гранат Ф-1 и двух ножей — все это он всегда брал с собой в разведку,— Игнату дали еще и полевой бинокль.


Они шли молча на лыжах по целине метрах в пятистах вдоль широкой накатанной дороги. Игнат впереди, Кулешов — следом. Игнат всерьез научился ходить на лыжах только на фронте. Хотя еще с детства любил лыжи, но до войны настоящих лыж найти было негде, он катался на самодельных, да и то только с горки. А на фронте — и лыжи были, и нужда заставила.


Ночь выдалась пасмурная и темная, но Игнат, как обычно, все хорошо видел: и черную полоску леса вдалеке справа и сзади, и высокую бровку накатанной дороги в полукилометре слева, и какие-то строения впереди, примерно в двух километрах. Он знал, что Кулешов ничего, кроме полосы чернеющего леса, не видит, по ней и ориентируется. Но Игнату именно для первого раза необходим был помощник, ходивший здесь неоднократно.


— Впереди, километрах в двух, будет этот объект, где, мы предполагаем, где может быть... Пожалуй, наверняка должен там оказаться аэродром. Днем сюда никак нельзя подойти, кругом поле. А ночью — ничего не видно. С другой стороны объекта — лес. Но там оцепление, колючка, часовые на каждом шагу. Так что там тоже не подобраться. Только вот здесь и ночью. Вон в той стороне этот объект... — Василий говорил полушепотом, так было принято в разведке, несмотря на очевидную пустынность ночного поля.


— Знаю,— сказал Игнат и добавил: — Хорошо. — Он чуть не брякнул «вижу», но вовремя спохватился.


Подошли к строениям ближе, метров на пятьсот. Игнат стал разглядывать их в бинокль. Кулешов ничего не понимал. Хотя начальник разведки и сказал ему, что у сержанта, с которым он идет, волчьи глаза и уши, но он принял слова Хохлова за шутку. И ему было странно наблюдать, как почти в полной темноте этот сержант смотрит в бинокль на объект, хотя он, Кулешов, человек с отличным зрением, не очень отчетливо видит стоящего в двух метрах от него сержанта.


— Ты, Вась, можешь теперь топать в Верховск на свое второе задание.


— Как, сейчас?!


— Конечно. Ты мне больше не нужен.


— А кто тебя страховать будет завтра утром, когда мы будем засекать точки объекта и наносить их на карту?


— Никто. Потому что утром я уже буду докладывать о выполнении командиру. Я все сделаю ночью.


— Но ведь темно!


— Я все вижу.


— Ну и дела...


— А тебе надо торопиться, потому что полночи уже прошло.


— Так мне уходить?


— Конечно. Я же сказал.


— Ну, тогда я пошел... Бывай.


— Удачи, Вась.


— Спасибо. Тебе тоже.


Игнат еще долго слышал легкий скрип лыж Кулешова, но потом он растаял в густой ледяной мгле январской ночи.


Игнат подошел ближе к объекту. Ветер дул на него, в этом ему повезло. Он понимал, что там могут быть овчарки, но при таком ветре они его никак не смогут учуять. И все же он остановился метрах в пятидесяти от линии столбов, на которых была натянута колючка. Ближе подходить опасно. Даже его осторожную походку собаки могли услышать. Снег пушистый, какой бывает в морозную погоду, и он почти не скрипит, если умело по нему ступать. На этот раз Игнат не сошел с лыж, так бесшумнее.


Полоса леса, что оставалась справа в течение всего пути, подошла вплотную к объекту, и высокие сосны и ели хорошо маскировали сверху аэродромные строения. Похоже, что это действительно аэродром. А взлетная полоса где-то дальше, она не может быть под деревьями, ведь самолетам надо с нее взлетать. И где-то неподалеку от нее должны быть капониры с замаскированными в них самолетами.


Принюхавшись, Игнат учуял запах животных, скорее всего — лошадей. У них запах более резкий, чем у собак. Отчетливо, без бинокля, он видел даже дальние боковые вышки с часовыми. А на ближних легко разглядел станковые пулеметы «МГ», укрепленные на шарнирах.


Он развернул планшет и стал наносить на карту условные знаки.


Пока дождался смены часовых, прошло больше часа. Записал время смены, нанес стрелкой направление, откуда приходит смена. Потом стал обходить объект по периметру, держа под наблюдением все ближние и боковые дальние вышки. Надо было дождаться следующей смены караула, чтобы точно установить периодичность.


Пройдя километра три вокруг объекта, разглядел наконец в бинокль то, что, видимо, было взлетной полосой,— широкое ровное поле, расчищенное от снега.


Он хорошо видел часовых на ближайших вышках. Оба они внимательно смотрели на внешнюю и на внутреннюю сторону от колючки. Хотя ночь была темной, но на белом снежном поле внутренней территории объекта любой темный предмет был бы хорошо заметен. С внешней стороны оцепления тоже было снежное поле...


С расстояния тридцати-сорока метров, в белом маскхалате, с автоматом в белом чехле, неподвижно стоя в полный рост, Игнат пытался в бинокль разглядеть капониры. И вот наконец он заметил, разгадал... В трехстах метрах от него на ровном снежном поле были участки со снежной насыпью на метр-полтора выше уровня земли. Капониры... Между насыпью натянута белая как снег, ткань, а под ней в укрытии, в каждом капонире,— самолет... Все замеченное нанес на карту. Записал время второй смены караула. Сложил планшет и двинулся обратно.


Он прошел уже половину пути и подходил к лесу, как вдруг увидел слева от себя метрах в четырехстах черные тени, которые двигались ему наперерез. Еще не разглядев их толком, едва увидев, он узнал их. Это были волки.


Метров за сто от него они остановились, пропуская его вперед, и пошли следом. Игнат видел их яркие глаза, прожигающие мглу. Звери шли своей обычной цепочкой, след в след, шли по его лыжне, не приближаясь к нему и не отставая. Время от времени он оглядывался, и подспудно необъяснимое волнение стало охватывать его грудь и голову. Учащенно дыша от возбуждения, Игнат остановился, повернулся к стае боком, поднял голову к небу и завыл. Он выл протяжно, по-настоящему, по-волчьи, певуче выводя тягучую ночную песню древнего и дикого звериного племени.


Волки подошли ближе, сбились в кучу. Игнат видел, что впереди цепочки шла волчица, но потом, когда цепочка распалась, звери сгрудились вокруг вожака — крупного могучего волка со светлой высокой гривой.


Небо уже было чистым. Луна спряталась где-то за лесом, но звезды ярко и морозно поблескивали над снежной пустыней тревожной военной ночи.


Вожак вскинул голову к звездам и ответил Игнату густым, мощным раскатистым воем. Стая дружно подтянула, и грозные пронзительные звуки покатились по сугробам и опушкам, напоминая всем и предупреждая всех, что дикий лес хранит свою мощь, что никто чужой здесь не может быть хозяином, что земля живет своей вольной жизнью, неподвластной человеческим страстям и тщеславию. Гудят на ветру вековые ели, дремлют каменные недра, и снова над округой воют волки...


Игнат хорошо видел вожака, стоящего не дальше чем в тридцати метрах. Это был очень крупный зверь, пожалуй, еще не старый, хотя и в возрасте. По центру высокой гривы, от затылка к спине, проходила светлая полоса. Игнат в темноте не мог определить: то ли это седина, то ли светлое пятно. Но ведь светлые пятна не бывают у волков в этой местности. И на севере, и в средней Руси лесные и степные волки всегда серые — чуть темней или светлей. Так что, пожалуй, это седина. Значит, вожаку лет десять, не меньше.


Игнат не боялся их, даже не снял автомат с плеча. Он знал, что сейчас волки расценивают его как собрата, иначе никогда не подошли бы так близко к вооруженному человеку. Они прекрасно понимают, что такое автомат...


Разведчик молча повернулся спиной к стае и пошел дальше, звери тоже двинулись по своим делам — в противоположную сторону, размеренно, спокойно, цепочкой, след в след.

Показать полностью
89

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80

Автор фотографий - Замский Арон Самсонович. Рядовой , мотострелок МБА 121-й (с 16.02.1943 г. - 27-й гвардейской) танковой бригады . Прошёл с бригадой всю войну от начала боев в Брянских лесах в августе 1941 года до Победы в Праге в мае 1945 г.


Военные за столом. Дата съемки: июнь - август 1942

В центре – командир 121-й танковой бригады Николай Николаевич Радкевич. Справа: стар­ший лей­те­нант го­су­дар­ствен­ной без­опас­но­сти, на­чаль­ник осо­бо­го от­де­ла бри­га­ды Ни­ко­лай Еме­лья­но­вич Крас­но­жен, старший политрук, за­ме­сти­тель ко­ман­ди­ра по по­ли­ти­че­ской ча­сти Зо­сим Афа­на­сье­вич До­ро­ви­цын и старший батальонный комиссар Иван Ни­ко­ла­е­вич Плотников.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Механик-водитель Алексей Кузнецов. Дата съемки: 1942 - 1943

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Портрет военного. Дата съемки: 1942 год

Предположительно, комиссар 121-й танковой бригады, старший батальонный комиссар Иван Ни­ко­ла­е­вич Плот­ни­ков.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Групповой портрет военных. Дата съемки: 1942 год

В центре – начальник Штаба 121-й танковой бригады майор Александр Маркович Николайчук. Слева – начальник Отдельного Отдела бригады старший лейтенант НКВД Николай Емельянович Красножен.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Зенитчики. Дата съемки: 1942 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Групповой портрет. Дата съемки: 1942 год

В цен­тре, с ор­де­ном Ле­ни­на, си­дит ко­ман­дир тан­ко­во­го батальона 121-й тан­ко­вой бри­га­ды старший лей­те­нант Ана­то­лий Сте­па­но­вич Бу­ряк, справа сидит военком батальона политрук Ва­си­ли­й Ива­но­ви­ч Рос­ли­чен­ко.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Групповой портрет военных. Дата съемки: 1942 год

Слева – командир танкового взвода 121-й тан­ко­вой бри­га­ды лейтенант Ва­си­ли­й Федо­ро­ви­ч Мар­техо­в. Спра­ва от Мартехова стоит ко­ман­дир роты тя­же­лых тан­ков 1-го тан­ко­во­го ба­та­льо­на 121-й ТБР, кавалер двух орденов Красного Знамени старший лейтенант Мак­сим Ни­ко­ла­е­вич Под­дуб­ский.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Подбитая немецкая самоходка. Дата съемки: 1942-1943

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Портрет трех танкистов. Дата съемки: 1942 год

Слева – командир взвода средних танков 1-ого танкового батальона 121-й танковой бригады младший лейтенант Василий Федорович Мартехов. Справа – командир роты тяжелых танков 1-го танкового батальона 121-й танковой бригады старший лейтенант Максим Николаевич Поддубский.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Без названия. Дата съемки: 1942 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Ремонт ходовой части танка. Дата съемки: 1942 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

На берегу Волги. Дата съемки: 1 сентября 1942

В первом ряду с биноклем – начальник особого отдела 121-й танковой бригады старший лейтенант государственной безопасности Николай Красножен, стоит второй справа оперуполномоченный ОО НКВД 121 танковой бригады младший лейтенант ГБ Василий Кравченко. Второй слева стоит оперуполномоченный ОО НКВД 121 танковой бригады младший лейтенант ГБ Яков Коломиец Яков.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Мотострелки в обороне. Днепровский плацдарм. Дата съемки: октябрь 1943

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Обед танкистов. Дата съемки: ноябрь 1943

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

«Враги сожгли родную хату». Левобережная Украина.Дата съемки: июнь - август 1943

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Наступление советской пехоты. Дата съемки: 1943 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Подбитый «Тигр». Дата съемки: июнь - август 1943

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Солдаты обедают. Дата съемки: 1943–1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Пополнение на фронт из освобожденных районов. Дата съемки: 1943 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Днепропетровский плацдарм. Солдаты, спящие в окопе. Дата съемки: 1943 год

Привал после форсирования Днепра в районе Днепропетровска.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Коллективный первомайский праздничный обед 27-й гвардейской танковой бригады. Дата съемки: 1 мая 1943. Ныне Белгородская область.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост
Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Железнодорожная станция Лиски. Воронежская область. Дата съемки:1943

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

Освобожденный Сталинград. Дата съемки: 1943

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

По взорванному мосту. Дата съемки: 1943–1944

Великая Отечественная Война 1941-1945 №80 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон Самсонович, Длиннопост

https://russiainphoto.ru/search/years-1941-1945/?author_ids=...

Показать полностью 24
36

Мёртвое ущелье(гл.19,20,21,22)

19. ДВА ВЫСТРЕЛА


Старик Лихарев залег в густых можжевеловых кустах. Выбрал место, где перед ним лежал полуметровый валун, на который удобно было опереть во время стрельбы карабин. До рассвета оставалось совсем недолго ждать, и Иван Васильевич удобно устроился, надежно замаскировавшись в кустах. Помор лежал рядом с ним на животе, положив голову на передние лапы.

Засаду старик устроил подальше того места, откуда в прошлый раз он видел немца. Расположился метрах в пяти-десяти от подножия холма. Отсюда — обзор больше, да и его самого обнаружить труднее. А стрелять ему что с полета, что с сотни метров — без разницы, не ружье ведь, а карабин. Тут промаха быть не может, дело-то привычное. Правда, после той давней войны, первой мировой, на человека оружия не поднимал... Но то на человека. А эти разве люди? Одно слово — фашисты. Они и нас тоже за людей не считают. Потому как сами давно перестали быть людьми.

Осторожно оттянул затвор, проверил, есть ли патрон в патроннике. Тут уж холостого щелчка быть не должно. Запер затвор — взвел курок на боевой взвод. Все это сделал не спеша, чтоб громко не звякнуть. Хотя море тихо шумело, да и ветер шуршал по тайге, скрывая негромкие звуки, но старик все равно поостерегся.

Совершенно незаметно стало светать. Темное небо как-то вдруг сразу стало серым. За дальним холмом посветлела полоска на сером небе, и светлые утренние сумерки поползли в тайгу, оттесняя мглу в глухие овраги и пади.

Охотник напряженно смотрел и слушал, стараясь не пропустить ни одного звука или движения.

Шороха он не услышал, но увидел, как с холма бесшумно спускается темная человеческая фигура. Немец шел совсем не там, где старик видел фашиста в прошлый раз. Он спускался теперь метров на сорок левее того места. Но потому охотник и отодвинул свою засаду, расположился подальше, чтобы видеть весь склон холма.


Уже почти совсем рассвело и стало хорошо видно мушку и целик. Старик приложился к оружию, прицелился и плавно нажал спуск. Немец рухнул как подкошенный. Винтовочный выстрел резким трескучим звуком распорол утреннюю тишину побережья, и гулкое эхо покатилось по прибрежным холмам и заглохло где-то в елках.

Иван Васильевич понимал, что фашист-разведчик упадет, даже если ранен или вообще невредим, и он не верил этому падению. Он верил себе — немец этот убит.


Передернул затвор и несколько минут ждал, но никакого движения не было. Только шуршал по берегу прибой, да ветер шелестел в тайге. Помор хотел было вскочить после выстрела, дернулся, но охотник придержал его и приказал лежать. Прошло еще минут десять. И вдруг старик подумал, что у немецкой землянки наверняка есть выход на другую сторону холма. И фашисты не пойдут туда, где уже подстрелили одного из них. Значит, ему надо срочно менять позицию, немцы могут найти его, подобравшись с тыла. Ведь они сумеют приблизительно определить откуда стреляли. Но он упустил время и понял это...


Внезапно Помор дернулся, и сразу же старик услышал сзади какой-то шорох. Он резко повернулся: в двадцати метрах от него, немного пригнувшись, стоял немец, точно так же одетый, как тот, которого он видел вчера, и такой же крупный и высокий. Рука немца была занесена над головой, как бы для броска...


Иван Васильевич вскинул карабин, и одновременно немецкий разведчик метнул нож. В долю секунды старый охотник успел поймать на мушку прицела голову противника и нажать спусковой крючок. Громыхнул выстрел... И в тот же миг тяжелый короткий кинжал, изготовленный специально для бросания, по рукоятку вошел в грудь охотника, но он, превозмогая острую боль, колющую и разрывающую грудь, разглядел через пелену смертного тумана, что выстрел сделан точно, и только после этого выронил карабин и провалился в бездонную черную мглу. Старик Лихарев, бивший влет не только из» ружья, но даже из карабина куропатку, рябчика, не промахнулся. Пуля попала Фогелю в лоб.

Охотник полусидел, откинувшись спиной на обомшелый валун, и его широко открытые глаза смотрели в глубь тайги, словно он хотел навеки запомнить родные деревья и скалы, убедиться, что больше не видно в его родных лесах чужеземных завоевателей. Вязаная шапочка упала с его головы, обнажив седые длинные волосы. А рядом с ним стоял Помор, ошалело поджав хвост, и преданно лизал шершавые ладони хозяина. Седая, коротко стриженная борода старика Лихарева чуть шевелилась от ветра, и Помору казалось, будто хозяин что-то хочет сказать ему...

Услышав второй выстрел и не дождавшись возвращения Фогеля, Крюгер сам двинулся на поиск. Осторожно обогнул холм и со стороны леса подошел к месту схватки. Уже издали он понял все. Некоторое время стоял, затаившись за деревом. Нет, катера или корабля поблизости не было, никто не слышал выстрелов. Не останавливаясь, глянул на труп Фогеля, прошел к полусидящему мертвому старику охотнику, и вдруг из-за камня со злобным рычанием на него кинулся охотничий пес.


Быстро и сильно Крюгер ударил собаку тяжелым ботинком по челюсти снизу, и пес, всхрапнув, перевернулся в воздухе и замертво рухнул на землю.


Крюгер прислушался, все вокруг было как будто спокойно. Извлек кинжал из мертвого тела, обтер об одежду охотника, убрал к себе за ремень. Взял все оружие — у Фогеля и старика, унес в блиндаж. Теперь он был один. Надо было спрятать тела и следы.


Солдат он снес и свалил в скальную расщелину, забросал срезанными кустами и еловыми ветками. Сверху казалось, что ураган когда-то навалил туда ветки и кусты.


Охотника стянул в неглубокую яму здесь же рядом и тоже забросал сломанными ветками и опавшими листьями.


Трупа собаки на месте не оказалось. Тщательно осмотрел все овраги, разыскивая раненую собаку, потому что не должна она была далеко уползти после такого удара. Но так и не нашел ее. Видимо, все-таки сумела уйти.


Он вернулся на свой наблюдательный пост и улегся, внимательно обозревая местность. Ничего подозрительного не обнаружил. Снова беспокойные мысли одолели его. Да, этот охотник чуть было не убил его самого. Если бы первым вышел на рассвете не радист, а он, то сейчас бы он лежал в расщелине скалы с простреленным черепом. Ну и стрелял этот русский! Обоих солдат убил выстрелом в голову! Это бог спас его, Крюгера, бог отвел от него пулю охотника. Не надо было, пожалуй, с ним церемониться! Излишняя осторожность привела к неприятностям. А почему это неприятности? Сам Крюгер выполнит задание не хуже, чем с помощью солдат. Зато за работу в трудных условиях, когда в борьбе с русской контрразведкой погибли оба солдата — а именно так он и доложит,— его наградят Железным крестом... Так что, может, это все и к лучшему?.. Нет, Крюгер не радовался потере солдат. Размышляя так, он как бы утешал самого себя, понимая, что допустил промах...


Наступало контрольное время в эфире, он спустился в блиндаж, включил приемник и стал слушать эфир. По истечении условленного времени выключил приемник. Радиограммы не было. Он снова поднялся на вершину холма, на наблюдательный пост. Предварительно проверил контрольную проволочку. Она была нетронута. Сигнализация оставалась включенной и днем. С наблюдательного пункта, который был устроен почти над блиндажом, сигнал-зуммер был слышен, если бы он прозвучал в землянке.


Штурмфюрер и прежде тревожился больше всего вовсе не из-за охотника, а из-за той неизвестной опасности, которую сулили ему мрачные скалы, валуны, серое небо и хмурая земля. Неожиданным реальным проявлением этой угрозы явился ночной дьявол с огромными горящими звериными глазами. Крюгер не забывал о нем ни на миг. Именно это явление, неожиданное и страшное, задело самые больные точки его усталых нервов.


Через час наступило время, когда ему было разрешено при необходимости вызывать базу. Надо было доложить о гибели помощников, а он еще не решил, как лучше это сделать. Ведь если прямо сообщить о нападении на группу русского контрразведчика, то командование может отменить высадку десанта, предполагая, что русские могли разгадать смысл операции, раз уж они засекли радиопост. И он решил послать короткую шифровку: «Из-за случайности вышли из строя оба солдата. Задание выполню сам. Тридцать седьмой». Это был его личный шифр.


Еще через два часа в условленное время пришла радиограмма. Открыв блокнот с шифром, он прочитал ее: «Еще раз подтвердите готовность». Он подтвердил и выключил рацию.


Крюгер потерял помощников, но находил и, положительные стороны в этой потере. Во-первых, повышается его роль, ответственность, а значит, и заслуги за успешное проведение операции — это ясно. Во-вторых, не надо снова вызывать лодку для доставки продовольствия — начальство не любит лишних хлопот. А продовольствия ему одному теперь хватит надолго...


Но кто же все-таки был ночью у можжевелового куста? Дьявол или нет? Крюгер на другой день тщательно осмотрел там всю почву, но звериных следов не обнаружил, и если следов нет, значит, там были силы сверхъестественные... Холодок прошел по спине штурмфюрера. Правда, пожелтевшая помятая трава и твердый каменный грунт могли и скрыть следы... Он снова спустился в землянку, проверил, выключена ли рация. Это было не похоже на него. Он нервничал.


20. СТРАХ


Обо всем, что произошло на побережье, Игнат узнал следующей ночью. Беспокойство, возникшее в его душе в связи с появлением людей поблизости от него, в связи с тем, что он обнаружил их присутствие, все время не покидало его. Ему хотелось до конца узнать все, что касалось людей, особенно тех, которые жили в подземном логове на берегу. И после ночной охоты он отправился вместе с серым братом снова к тому подземному логову.


Пришли они на побережье еще задолго до рассвета, но при подходе к месту, где они в прошлый раз слышали разговор людей, Хромой заволновался. Он и прежде там проявлял излишнюю нервозность, юноша тогда заметил это. И в момент, когда тот чужой человек чуть не наткнулся на куст, где прятался волк, Хромой готов был напасть на него, но Игнат вовремя остановил волка. Он крикнул ночным сонным голосом сойки, и серый брат понял условный сигнал — приказ вожака. И поэтому сразу же скрылся во тьме.


А теперь волк настороженно останавливался при подходе к холму, долго нюхал воздух и почву, и Игнат понял, что здесь что-то изменилось, что-то произошло.


Неожиданно Хромой повернул в сторону большой елки, и юноша увидел то, что его очень удивило: в пяти шагах от волка встал небольшой зверь — собака... Юноша видел этого пса возле деревянного дома, когда наблюдал за человеком с бородой, жившим там вместе с двумя собаками. Игнат понял, что через миг Хромой разорвет этого пса, и негромко сказал:


— Хромой, назад! Не трогай его.


Серый брат понял, недовольно зарычал, но отошел в сторону.


Игнат приблизился к собаке, которая издавала злобный рык и не подпускала пришельцев к неглубокой ямке, где что-то было спрятано и завалено ветвями, старой листвой.


Пес дрожал, шерсть его стояла дыбом, он чувствовал волчий запах и наверняка понимал, что он в смертельной опасности, он был готов погибнуть, но не уйти от своего хозяина, который лежал теперь в этой яме.


Видя такое ожесточенное отчаяние собаки, Игнат позвал серого брата и двинулся дальше обследовать местность.


Через некоторое время Хромой отыскал расщелину, где лежали трупы двух немцев.


Игнат никак не мог понять, что же здесь произошло, но он чувствовал, что в смерти людей виновны тоже люди, те самые, которые живут в подземном логове. И стал догадываться, почему одинокая собака ночью охраняет яму и что лежит в этой яме...


Надо было и дальше следить за этим логовом, и, может быть, удастся понять, что здесь случилось. Может быть, наблюдение за людьми позволит ему узнать, кто же он сам, если он не волк... Ведь он похож на них, на людей, знает, помнит язык людей, пугается другого, чужого языка, хотя тоже человеческого, но никак не может вспомнить своего прошлого... Теперь он уже был уверен, что когда-то видел и помнил многое, но почему-то забыл. И если ему удастся вспомнить, то он поймет что-то очень важное, может быть, самое главное в его жизни.


Теперь в подземной пещере было тихо. Игнат и Хромой, осторожно перешагнув через проволочку, приблизились почти вплотную к логову.


Вход был закрыт тряпкой, но и через щель в полной темноте ничего не было видно. Однако и волк, и юноша ощущали, что там не пусто. Кто-то внутри есть. Хромой улавливал свежий человеческий запах и слышал тихое дыхание человека.


Довольно долго они вслушивались и внюхивались, пытаясь уловить едва слышимые звуки и запахи, которые только Игнат улавливал с трудом, а волк различал легко и мгновенно. Было ясно, что в землянке один человек — дыхание его слышалось отчетливо. Он спал.


Осторожно оба продвинулись к самому входу, и Хромой, поощряемый Игнатом, просунул под тряпку морду.


Крюгер спал тревожным сном. Снилась ему эта же самая тайга, у деревьев, серых и мрачных, вдруг на его глазах из ветвей стали вырастать пальцы, сучья превращались в руки, и эти черные руки елей тянулись к нему, к его горлу.


Он проснулся от какого-то шороха с ощущением сильной тревоги и присутствия кого-то поблизости. Быстро левой рукой включил карманный фонарик, направленный туда, где ему послышался шорох, одновременно правой рукой выхватил пистолет.


Когда вспыхнул свет фонаря, Крюгер вздрогнул, увидев в выходном отверстии между шторкой и стенкой огромную звериную, как будто волчью, морду. Он не успел вскинуть пистолет, как она исчезла. Никакой волк не всунет морду в жилище человека. И потом — контролька, он бы наверняка ее задел. Это, без сомнения, дьявол! Лесной дьявол этой страшной земли! Штурмфюрера стало трясти как в лихорадке. Он слышал, как у него стучали зубы. Это продолжалось несколько секунд, потом он усилием воли заставил себя успокоиться — тренированный организм разведчика подчинился. Крюгер достал носовой платок, обтер пот, выступивший на лбу. Молча, про себя, прочитал одну из коротких лютеранских молитв. Ему вспомнилась кирха, там, в Берлине, почти рядом с домом, и он немного успокоился. «С нами бог!» — говорил фюрер. И бог не оставит его здесь, в этой жуткой тайге.


Он осторожно, держа в руке «парабеллум», выглянул из блиндажа. Вокруг царила глубокая мгла. Выбрался на свой наблюдательный пункт, огляделся. Не видно ничего. Мгла осенней ночи плотно заполняла все пространство вокруг.


Он вынул свой сильный карманный фонарик. Никогда прежде он не нарушил бы законы разведки, где совершенно запрещено в таких случаях пользоваться фонарем. Но сейчас... Этот дьявол... Дело идет о жизни или смерти его, Крюгера... Да и не видно на море кораблей с их прожекторами.


Ему показалось, что он слышит какой-то едва заметный шорох метрах в тридцати по склону вправо,— там темнеют как будто кусты. Он направил туда фонарик и резко включил его.


Луч вспыхнул, уперся в густой куст, и между ветками куста Крюгер отчетливо увидел голову, лицо человека. Только мгновение он видел это лицо. Едва фонарь зажегся, как оно исчезло. Лицо было необычным: гладкое, молодое. Как будто женское или лицо юноши. Штурмфюрер разглядел за эти короткие мгновения длинные волосы и горящие глаза...


Он выключил фонарь, перебрался на другое место, прислушался. Кругом было тихо. Даже ветер смолк на побережье, только чуть слышно шелестело о берег море. Еще минут пять он слушал тишину леса, пытался увидеть что-то во мгле. Ничего не увидел. Но не видно и не слышно было также патрульных кораблей русских. И тогда, как только он снова уловил едва заметный шорох в кустах, уже в другом направлении, он снова включил фонарик и снова оцепенел. В луче электрического света желтым огнем сверкнули звериные глаза, и он отчетливо различил в кустах звериную голову, похожую на волчью. Голова скрылась в зарослях, и он выключил фонарик...


Долго лежал в каком-то тяжелом оцепенении, судорожно сжимая в дрожащей руке «парабеллум», из которого он стрелял без промаха. Лежал, не шевелясь и уже не включая фонаря, долго, час или, может, два часа, пока не забрезжил серый осенний рассвет.


21. ПОСЛЕДНЯЯ ШИФРОВКА


Вернувшись в пещеру, Игнат и Хромой целый день спали, будто после тяжелой и долгой охоты. Однако и на этот раз юноша неоднократно просыпался, подходил к бочке, где в воде лежали ягоды, и пил кислую розовую воду. Один раз в середине дня раздул огонь и некоторое время сидел возле алых угольев, пристально вглядываясь в их мерцание, в трепет синих и красных язычков пламени. Потом снова лег на шкуры и спал, свернувшись как волк.


Ему снились мертвые люди, но совсем не похожие на тех двух, которых Хромой отыскал сегодня ночью в расщелине скал под ветками. Он чувствовал, что эти мертвые люди, которых он видит сейчас во сне, чем-то дороги ему, он чувствовал, что это беда, несчастье для него, что они умерли. И снова вдруг взвивалось над серой землей, озаряя черное небо, яркое, алое и прозрачное пламя его воспаленной памяти.


Он вглядывался в эти видения, пытался вспомнить или понять и никак не мог это сделать. Он все время чувствовал, что эти люди, поселившиеся в подземном логове возле моря, как-то связаны с его больной памятью, с его неизвестной ему прошлой жизнью. Он буквально ощущал эту связь внутри себя, когда слышал их чужую речь, когда смотрел на их одежду — пятнистую, серо-зеленую, на их лица — двух мертвых, и одного живого, и какая-то едкая тоска сжимала его сердце. Он понимал, что что-то плохое произошло именно от них, он чувствовал, что они враги и его, и тайги, и серого брата Хромого. Но он еще не был точно уверен, не знал, в чем выражается то зло, которое они принесли ему и несут тайге. И еще — в них, как ему казалось, таится разгадка его судьбы и его прошлого. Именно поэтому он тогда остановил Хромого, когда тот готов был вцепиться в горло длинному и тощему человеку из подземного логова.


Когда прошедшей ночью тот человек зажигал фонарь, направляя его лучи туда, где прятались наблюдающие за ним Игнат и Хромой, юноша испугался. Сначала ему показалось, что это оружие, вроде карабина, что следом за вспышкой последует звук выстрела. Но потом понял, что это просто свет, нечто вроде костра, только ярче. Однако он чувствовал, что у этого человека есть оружие и длинный рано или поздно выстрелит, чтобы убить и его, и его друга Хромого. И потому был очень осторожен.


Но его все равно влекло к логову этого человека, ему было необходимо наблюдать за ним, ему нужно было что-то увидеть, понять и, может быть, вспомнить. После этой ночи у него появилось предчувствие, будто он приближается к разгадке самой главной тайны. Еще немного усилий и он вспомнит...


С наступлением сумерек он встал и снова вместе с Хромым двинулся к побережью.


По пути он уже побывал возле одинокого дома, наблюдал за ним, подходил вплотную и понял, что там никого нет. Он сообразил, что собака, которая в лесу сторожит яму, закиданную ветками, жила именно в этом доме, но где вторая собака и человек, он еще не знал, хотя уже начинал догадываться.


Снова среди ночи они подошли к блиндажу, аккуратно перешагнув через контрольную проволочку, и снова Игнат показал Хромому, чтобы тот сунул морду внутрь и разведал, что делает длинный человек.


Но сегодня волк оказался более быстр, чем в прошлый раз, и когда ощутивший чье-то присутствие этот длинный зажег свет в своем логове, головы Хромого уже не было в землянке. Крюгер увидел только колеблющуюся шторку... Однако, это его еще больше взволновало и встревожило, чем звериная голова, которую он видел вечером.


Он снова выбрался из блиндажа и, уже не зажигая фонаря, долго наблюдал за склоном холма, кустами, ближними деревьями. Но никаких, даже малейших шорохов, не услышал. Только ветер шелестел в соснах, елях и осинах.


Он спустился в блиндаж, посмотрел на часы — был час его времени в эфире,— и вопреки инструкции включил передатчик.


И снова, уже в который раз, в эфир полетела его кодированная радиограмма, которая для него звучала как мольба: «Подтверждаю готовность. Жду приказа. Тридцать седьмой». Он снова подписался своим личным номером, что должно было делать в особо важных случаях. Ответ поступил через два часа. Видимо, там, наверху, все это время «переваривали» его шифровку. Раскрыв блокнот с шифром, он прочел: «Ждите приказа в контрольные часы. Без особой необходимости не выходите в эфир».


Он закусил губу и выключил радио. Ему щелкнули по носу. Он понял, что больше в эфир выходить нельзя. Эта его шифровка была последней. До получения приказа... Но дело уже было не в этом. Главное — он опять неизвестно на какое время остался один на один с лесным дьяволом этой страшной земли.


Осмотрел «парабеллум», проверил маленький браунинг в потайном кармане, два ножа, спрятанные в разных местах одежды, гранату, которую тоже носил всегда с собой, еще раз проверил подключение контрольной проволочки и немного успокоился. Потом накинул на плечо автомат и так сидел некоторое время.


Через несколько минут вдруг как бы прозрел, удивился, что так поддался панике, снял автомат и спрятал под ящик, на котором сидел.


Выбрался наружу, на свой наблюдательный пункт, и стал прислушиваться к темноте. Шуршало море о прибрежные камни. Шелестел в тайге ветер.


Внезапно с моря послышался гул мотора, из-за мыса сверкнул луч прожектора и заскользил по берегу. Приближался русский патрульный корабль.


Странно, но Крюгер вдруг понял, что он так не боится появления военного патруля, как лесного дьявола. Пожалуй, даже плена он не так боится, как этого дьявола. Может быть, потому, что никакая русская контрразведка не знает о нем того, что наверняка знает нечистая сила. Она знает все о грехах. И то, что для нации и фюрера доблесть, для этой дикой земли, конечно, грех, страшный грех. Это Крюгер понимал, он хорошо помнил все свои кровавые дела, оставленные на земле русских.


Свет прожектора удалился, звук корабля ушел в ночь. Крюгер лежал и прислушивался. Потом встал в полный рост, стоял в темноте и слушал.


И вдруг уловил даже не шорох. Чутким ухом, обостренным чувством страха он уловил почти неслышное трепетание воздуха там, в кустах, неподалеку.


Вспыхнул фонарь, и снова дьявол, теперь уже в человеческом облике возник перед ним в луче электрического света. Мгновенно Крюгер вскинул пистолет и выстрелил четыре раза подряд. Фонарь он выключил и стрелял уже в темноте. Она ему не мешала, он не мог промахнуться. Но если это и дьявол, то он, Крюгер, все равно уничтожит его! Он разведчик, он солдат фюрера! Пули одна за другой пронзили можжевеловый куст и ушли в темноту.


Игнат был настороже, он ждал беды от этого длинного, ожидал выстрела, и когда вспыхнул этот, казалось бы, безобидный свет, юноша молниеносно метнулся в сторону. Это спасло его от точных выстрелов фашиста.


22. СТРЕЛА С КАМЕННЫМ НАКОНЕЧНИКОМ


Вместе с Хромым Игнат уходил. Они возвращались в логово. И всю дорогу до места, и всю ночь, и весь последующий день в его ушах звучали эти почему-то знакомые, глухие и мощные, пугающие выстрелы из «парабеллума». Перед его глазами продолжал стоять длинный и тощий человек, озаренный желтыми вспышками пистолетных выстрелов. Это была до ужаса знакомая картина...


И вдруг снова призрак алого пламени запылал перед ним. Уже опять настала ночь, Игнат сидел в пещере возле красных угольев, но ни пещеры, ни угольев он не видел. Он видел бушующее гудящее пламя, в котором горел дом. И вот в этой картине стали появляться люди. Он отчетливо слышал их речь, такую же гортанную, лающую, чужую, как у тех, что были в землянке на побережье. И он вдруг увидел все.


Рядом с пылающим домом стояли люди, его родные люди: мать, сестра, два брата. Потом зазвучали выстрелы. Он все вспомнил. Немцы расстреляли всех его родных, кроме отца, который уже ушел на фронт. Это было под Ленинградом. Он вспомнил, как наяву снова увидел въезжающие в село мотоциклы с фашистами, пылающие дома и длинную фигуру немца с пистолетом в руке. Точно такими же глухими и раскатистыми выстрелами убивающего детей, подростков, женщин. Он вспомнил все, даже свою фамилию. Вспомнил, как его ударили прикладом и, видимо, думали, что убит. Он потом ночью ползал среди трупов, захлебывался от слез и задыхался от рыданий.


Вспомнил, как скитался по лесам, пробираясь на север, по старому отцовскому компасу. Он слышал, что там есть глухая тайга, и это казалось ему спасением. Вспомнил, как взял карабин и патроны у убитого солдата возле какого-то моста после бомбежки... Вспомнил, как где-то на дороге незнакомая старуха с очень добрыми заплаканными глазами и распущенными седыми волосами подошла к нему, дала ему большой кусок черного хлеба и рюкзак, который был почти полон и завязан. Старая женщина говорила ему добрые слова, по ее темным, морщинистым щекам текли слезы. «Ты должен жить, сынок,— сказала она ему,— вы все должны жить, чтобы убивать их, чтобы прогнать их с нашей святой земли...»


Когда же он забыл все это?.. Случилось это по дороге. Вспомнил, как вдруг упал в лесу и очнулся ночью. С той поры, с той самой ночи, он жил уже новой своей жизнью — без прошлого...


Огляделся. Хромой спал у стены пещеры. Это теперь его друг. Серый брат его дикой жизни. Что же делать? Как быть теперь? Голова у Игната так болела, словно его опять ударили прикладом в лоб... И вдруг усталость, тяжелая, вязкая, липкая усталость стала слепить ему веки. Он подошел к бочке, попил кислой воды, лег на шкуры и уснул, словно провалился в темноту.


Утром после рассвета юноша снова пошел на побережье. Хромой не удивился, он, как всегда, был рядом. И раньше случалось, из-за мокрой погоды или ночной грозы, что они отправлялись на охоту днем, хотя и очень редко.


Игнат хотел еще раз посмотреть на фашиста, хотел увидеть его днем. Теперь он знал, кто перед ним. Он ненавидел долговязого как врага, принесшего на эту землю кровь, огонь и страдания, принесшего несчастье в его родной дом. Но не месть звала его туда, на встречу с фашистом. Он хотел посмотреть, убедиться, что этот немец так же смертен, как все люди и животные. И еще он хотел его уничтожить, чтобы избавить от него землю, а вовсе не из мести. Он хорошо понимал, что тот вооружен и опасен. Но Игнату и в голову не могла прийти мысль, что можно бояться этого немца. Теперь Игнат был уже не тем беззащитным юношей, как два года назад...


Неподалеку от немецкой землянки снова увидел одинокую собаку. Пес злобно рычал. Шерсть его стояла дыбом, он готов был погибнуть в пасти волка, но не подпустить никого к своему хозяину.


Хромой стоял в стороне, он понимал, что вожак запретил трогать собаку.


Игнат долго смотрел на рычащего пса, потом достал из-за пазухи кусок мяса, специально захваченный для него и бросил голодному животному.


Пес сначала настороженно зарычал, но Игнат спокойно сказал ему:


— Возьми, ешь...


Была в этом голосе доброта, которую понял Помор. Он снова услышал знакомую человеческую речь, такие же слова говорил ему хозяин. Он осторожно понюхал мясо и тут же мгновенно проглотил его, почти непроизвольно. Ведь он уже третьи сутки ничего не ел...


Долговязого Игнат поджидал невдалеке от подножия холма. Притаился за камнями, наблюдая за выходом из подземного логова. Чуть в стороне залег в камнях его серый брат.


Едва стало светать, как немец осторожно выбрался наружу, присел на корточки и стал неторопливо осматривать в бинокль побережье-Игнат не спеша снял с плеча лук. Вложил стрелу, на всю ее длину натянул тетиву, прицелился и так же не спеша пустил стрелу.


Тонко запев, она рванулась к цели, острый каменный наконечник глубоко вошел в грудь штурмфюрера, немец рухнул навзничь, не естественно подогнув ноги, и его «парабеллум», который он успел выдернуть судорожным движением, отлетел далеко в сторону. Крюгер смотрел пустым бессмысленным взглядом мертвых глаз в чужое холодное небо, и из груди его торчал хвост стрелы с оперением из тетеревиных перьев.


Игнат повернулся и пошел прочь. Снова подошел к одинокой собаке, бросил ей второй кусок мяса и двинулся обратно к своему логову. Врагов больше не было на побережье.


Море слегка волновалось, выбрасывая на камни бурлящие волны и белую легкую пену. Тайга привычно гудела под ветром. Игнат шел, Хромой не отставал от него. Юноша думал. Он не знал — как быть? Куда идти? Как поступить с серым братом, ведь он никуда не может уйти из тайги? Теперь Игнат знал все и не мог дальше жить одиноко в лесу. Он был человеком. Он хотел быть с людьми. Он хотел прогнать врагов со своей земли. В его памяти теперь снова и снова звучали слова той плачущей старой женщины: «Ты должен жить... Чтобы прогнать их с нашей святой земли...» Он думал. И не знал, с чего начать... Как он найдет людей, и поймут ли они его? Но ему теперь было ясно одно: его дикая жизнь в тайге кончилась.


Он сидел на камне и смотрел на Хромого. Волк тоже глядел ему прямо в глаза. Казалось, он понимал, что вожак скоро покинет его.


Что же будет с ним, с серым другом, вместе с которым Игнат зимовал, мерз, голодал, охотился, рисковал жизнью, бок о бок с ним принимал бой, встречая с ним чужую стаю? Волк был его верным товарищем, надежным, неутомимым и все понимающим помощником. Что же будет с ним, когда юноша оставит его одного? А ничего. Он прекрасно проживет и без человека. Он волк. Сильный и умный.


А собаку, оставшуюся без хозяина, надо взять с собой. Она не сможет жить без людей и погибнет в лесу.


Игнат всматривался в глаза серому брату, долго глядел на него и понял... Понял, что ему легче будет уйти из тайги именно потому, что здесь остается Хромой. Не только часть его жизни, но и часть души остается здесь с его волком. И где бы он, Игнат, ни был, Хромой всегда будет ждать его. Он заведет свою семью, стаю, будет водить ее по тайге, выращивать волчат. Он — это сама тайга, он ее часть, ее жизнь.

Показать полностью
17

Мёртвое ущелье ч.2(гл.4,5,6)

4. НЕМЕЦКАЯ ЛОШАДЬ


Длинные колючие звезды лежали на лапах елей, ночь была тихой, только изредка слышалась стрельба со стороны переднего края. Игнат шел с трудом превозмогая боль и в ноге, и во всем теле, которое налилось жаром, и в голове, которую эта боль делала огромной и тяжелой. Он сделал себе палку и двинулся, опираясь на нее, так было немного легче.


В полукилометре от передовой он вышел на просеку, проходившую через лес вдоль линии фронта, использовалась она как дорога. Огляделся. И заметил, что вдалеке по дороге, приближаясь к нему, движутся сани. Лошадь неторопливо тянула их. Игнат затаился за деревом. В санях на сене сидели два немца и негромко о чем-то разговаривали.


Он срезал их одной очередью, но лошадь, привыкшая к стрельбе, не испугалась выстрелов и продолжала спокойно двигаться шагом.


Пересиливая мучительную боль, Игнат догнал сани и повалился на сено. Некоторое время отдыхал, потом столкнул мертвых фрицев в снег, оставив только оружие. Дорога стала отдаляться от линии фронта, углубляясь в лес. Игнат забеспокоился. Во-первых, ему надо найти наиболее удобное место для перехода к своим, так что нельзя удаляться, а во-вторых, на пути в тыл немцев могут быть тыловые охранения и караулы, фронтовые он все прошел, а тыловые как раз могут оказаться на дороге.


Пока он раздумывал, впереди вдруг возникли три темные фигуры.


— Хальт!


Голос немца был спокойным, здесь, видимо, привыкли к конным упряжкам в своем прифронтовом тылу. Сани двигались ровно, без спешки, лошадь шла быстрым шагом. Игнат извлек обе гранаты, приготовил автомат.


Все трое стояли на дороге, и, не доезжая до них метров тридцать, Игнат решил бросить гранату. Подальше, чтоб не ранить лошадь... Хотя осколки летят далеко, но может, и обойдется. Другого выхода все равно нет. Немцы не увидели его броска — он пригнулся, прячась за лошадью,— и взрыв застал их врасплох, на дороге...


Игнат нахлестывал лошадь, и когда еще несколько фрицев выбежали на дорогу, он уже проскочил кордон, полоснул по ним из автомата и швырнул назад вторую гранату. После глухого взрыва выстрелы немцев смолкли, а он нахлестывал и нахлестывал лошадь, которая мчала его по лесной дороге.


Сперва Игнат еще сидел, держа вожжи, потом красные круги поплыли перед глазами и он повалился лицом в пахучее сено...


Очнулся утром, когда уже совсем рассвело. Лошадь стояла и изредка пофыркивала. Игнат быстро сел, вскинув автомат. Никого вокруг не было. Всю ночь он проспал на сене в своей меховой куртке и ватных брюках, под маскхалатом. Он не замерз, все-таки на сене спать не хуже, чем в снегу. Нога все так же болела, но жар в теле как будто уменьшился. Он вскрыл банку тушенки из своего НЗ, поел, осмотрелся.


Сани стояли в каком-то лесном тупике, здесь дорога кончалась. Видимо, сюда когда-то ездили на лошадях за дровами. Он бросил на снег сено, и пока лошадь ела, Игнат внимательно осмотрелся. Как и прежде, глаза, не привыкшие к дневному свету, приходилось почти зажмуривать. Он слез с саней, взял лошадь под уздцы, чтобы развернуться. И вдруг ощутил своим привычным звериным предчувствием, что кто-то тут есть, что кто-то видит его. Мгновенно упал в снег, вскинув автомат наизготовку. Было тихо. В ярком свете дня среди слепящих белых снегов ему трудно было что-либо разглядеть дальше двадцати-тридцати метров, хотя ночью и в сумерках он видел очень далеко, слух сейчас не был его союзником.


— Ну ладно, солдат, хватит в прятки играть... — Голос прозвучал внезапно, но Игнат ожидал какого-то звука или действия и не удивился. Человек, который говорил, был метрах в тридцати, как раз там, куда разведчик интуитивно направил автомат.


— Выходи к нам, поговорим.


— А кто вы такие? — после небольшой паузы крикнул Игнат и попытался незаметно оглядеться — не обходят ли сзади.


— Партизаны мы, хлопче.


— Покажитесь.


Несколько секунд была тишина, потом кто-то негромко сказал пару слов, там, за деревьями, и из-за стволов толстых берез вдруг выдвинулись люди. Один — тот, кто говорил, и еще двое — немного в стороне, сбоку от Игната.


Он задумался, сжимая автомат. Надо было что-то делать... Он поднялся, держа оружие наизготовку, и сел на край саней.


Люди подошли к нему. Один с нашей винтовкой, двое с немецкими автоматами.


— А ты кто такой будешь, хлопче? — снова спросил самый разговорчивый. Он был высокий и старый. Лицо его, сморщенное от возраста, небритое и хмурое, выглядело мрачно. В какой-то миг Игнат даже пожалел, что открылся перед ними, встал из укрытия. Но понимал, что и выхода-то другого не было...


— Разведчик я, с фронта.


— В общем, пошли к командиру, там все и расскажешь. А автомат пока отдай нам. Потом тебе вернем, не украдем, хлопче,— мрачный старик изобразил подобие улыбки.


Сели в сани и долго ехали по каким-то узким лесным дорогам, которые крутились, пересекались, раздваивались. Игната все время очень беспокоило то, что он не выполнил задания, не сообщил о его результатах. Уже пошли вторые сутки, данные могли устареть. Это беспокойство и подтолкнуло его сдаться. Все-таки, если они партизаны, у них вполне может быть связь и с армейским командованием. Он знал, что в этих краях есть партизанские отряды и соединения. Разведчикам полагалось об этом знать, хотя бы в общих чертах.


Сани скрипнули и остановились.


— Дальше, хлопче, пешком. Сани здесь не пройдут.


Еще с полчаса они шли по тропе, поддерживая разведчика под руки. Ступать на больную ногу он не мог совсем.


У командира отряда блиндаж был почти такой же, как у них в разведвзводе, только нары поменьше, да и столик другой. Самодельная железная печка, вроде буржуйки, была раскалена почти докрасна. Это сооружение нельзя было, пожалуй, назвать блиндажом в полном смысле слова. Хотя накат из бревен сверху и был здесь, но от прямого попадания бомбы или снаряда эти бревна не могли стать защитой. Землянка, углубленная и улучшенная. Но здесь было тепло и уютно, и Игнат сразу почувствовал какое-то облегчение. Голова кружилась, его тошнило, но к нему уже возвращалось спокойствие.


— Ну, говори, какой ты разведчик и зачем здесь оказался. — Голос у командира был глуховатый, но четкий, уверенный. На выцветшей гимнастерке погон не было, а на груди красовались два ордена: «Знамя» и «Звездочка».


— А чем можете вы подтвердить, что действительно командир партизанского отряда?


Командир удивленно уставился на Игната. Потом вдруг, как будто сообразил что-то, извлек из кармана гимнастерки книжечку и протянул разведчику. Это было наградное удостоверение на орден Красного Знамени, подписанное самим Калининым всего два месяца назад.


Игнат внимательно прочитал, вернул и сказал:


— Я, Виктор Петрович, сержант разведвзвода, командир отделения. — И он назвал номер части, полка и дивизии. И тут же добавил про свое задание: — Надо срочно передать командованию, что там макеты, а не танки, прошло уже более суток...


— Не волнуйся, все сейчас же передам. Через час данные уже будут у твоего комдива. И их используют, если ты, конечно, ничего не сочиняешь. Ну а теперь давай-ка, брат Игнат, в санчасть, будем исправлять твою ногу.


5. ПОДОЗРЕНИЕ


В семье Ольшиных она была единственным ребенком, и когда появилась на свет, родители решили дать ей имя по фамилии — Оля.


С первых дней войны отец — учитель немецкого языка — ушел на фронт переводчиком, и вскоре мать получила на него похоронку.


Дом у них был собственный с небольшим огородом на окраине Верховска, и когда немцы на грузовиках и мотоциклах въезжали в город, мать Оли оказалась на улице. Она испугалась и побежала панически, подхватив длинную юбку.


Как дурная собака не может спокойно отпустить бегущего человека, так и те чужеземцы: вслед женщине хлестнула автоматная очередь, и она упала лицом в траву, не добежав до своего двора десяти шагов. Оля Ольшина осталась сиротой. Соседи помогли схоронить мать, и горький удушливый комок как будто навсегда застрял в горле девочки, а в глазах поселилась тоска.


В сорок первом ей было четырнадцать лет, она окончила семилетку как раз к началу войны, была тощей, длинной, как все подростки, и совсем непривлекательной. Может быть, именно это спасло ее от внимания оккупантов, которые вовсе не считались с тем, ребенок или взрослая девушка попалась им под руку.


Она возделывала огород и как-то жила. Одной было нелегко, но вокруг бедовали все, и Оля трудилась, кормилась, по ночам запиралась и часто плакала, боясь темноты не меньше, чем немцев. Соседка — тетка Марья — нередко навещала ее, сочувствуя сиротской судьбе, и когда к новому лету Оля стала хорошеть, превращаясь из нескладного подростка в стройную девушку, тетка Марья поняла, что смертельная угроза нависла над девчонкой. Посоветовавшись с кем надо, она отвела ее в отряд.


С Игнатом Оля познакомилась в медпункте, где он провалялся почти три недели с простреленной ногой. Она сидела у его койки, вытирала ему пот со лба, давала брусничную воду, когда он просил пить. Он глотал кислое знакомое питье и словно оживал от этого. Ему вспоминалась северная тайга, его серый собрат Хромой, охотничьи ночи и тревожное побережье, где появилось чужое человеческое логово...


Оле нравилось ухаживать за ним. Раненый разведчик с фронта, который выполнил какое-то важное задание своего командования, да еще такой совсем молодой и... красивый. Ей иногда казалось, что стоит ей отойти от него, как ему станет хуже и он, может, даже умрет...


Они разговорились в первый же день, когда поутру он очнулся от тревожного полусна. В какой-то момент ему даже показалось, что именно она, эта маленькая санитарка, эта девочка, вернула его к жизни.


— Ты кто?


— Оля...


— Дай попить...


Она подала и улыбнулась ему.


— Спасибо.


— Пожалуйста...


Их беседа напоминала разговор двух детей, хотя за плечами у обоих уже была война, потери близких, смерть, огонь...


— Ты с фронта? — спросила она.


— Оттуда.


— Много их убил?


— Нет еще... Немного... — ответил он и почему-то растерялся. Он как-то не думал о том, сколько этих... убил. Воевал, и все. В разведку ходил много раз, иногда случалось и прибить фрица. Попытался сосчитать. Прибавил и того эсэсовца на побережье.


— Пожалуй, двадцать...


Она не поверила. Он это понял по ее глазам. Не поверила потому, что знала, как непросто убить хорошо вооруженного фашиста. А этот мальчишка всего-то чуть-чуть постарше нее.


— У тебя есть родители? — Она не обижалась на него за эту ложь про убитых немцев. Каждый хочет, чтобы счет его был побольше. Каждому надо защитить свою землю и отомстить.


— Нету. Мать, сестер и брата убили. Только отец на фронте где-то...


— У меня тоже. Убили всех... Никого нет...


Игнат закрыл глаза, и оба долго молчали. Только негромко подвывали и потрескивали дрова в буржуйке. Время от времени Оля подкладывала их в топку. И когда отворяла дверцу печки, свет пламени падал на лицо юноши, он ощущал жар от алых угольев и сразу же вспоминал свой давний костер, пещеру, Хромого...


— Болит?.. — Ее голос как будто долетал издалека, сквозь густую толщу полумрака землянки, перемешанного с сонным полузабытьем, с тупой болью раны, с воспоминаниями...


— Не очень.


— Потерпи немного, будет полегче. Хирург сказал, что вовремя тебя принесли. Так что скоро поправляться будешь.


Он слушал ее тонкий голос, и ему казалось, что совсем рядом журчит быстрый таежный ручеек, чистый, как халат, и холодный, как мокрая марля, которую она прикладывала к его жаркому лбу.


Оля незаметно для себя с интересом отнеслась к юному разведчику. И хотя его россказни были не похожи на правду, она чувствовала, что какая-то истина в них есть, и это еще больше притягивало к нему. А он всегда был рад видеть ее возле себя и, казалось, быстрей поправлялся от этого.


Но вскоре произошло событие, изменившее отношение юноши и девочки. Прежде, когда он бредил во сне, она не прислушивалась к его невнятному бормотанию и только вытирала ему лоб. Но вдруг он заговорил отчетливо, и Оля услышала непонятные для нее слова:


— Тихо, Хромой... Жди меня здесь... Ползи вперед... Тихо... Они здесь...


Какой еще Хромой? Ведь это, пожалуй, кличка. В отряде никого так не звали. Может быть, там, на фронте кто-то такой... И кто это «они»? Почему «тихо»? Оля встревожилась. После этой ночи она долго думала над словами разведчика, но так и не решилась рассказать командиру отряда. Чтоб не сочли ее излишне подозрительной. Вот, мол, совсем еще девчонка, везде ей шпионы чудятся. И она стала сама внимательно наблюдать за Игнатом.


Казалось бы, ничего не изменилось. Юная санитарочка так же улыбалась ему и ухаживала, но он, чуткий, как дикий зверь, уловил перемену и загрустил. Понял, что появился тревожный блеск в глазах, что она особенно внимательно слушала его, даже когда смотрела в другую сторону, слушала и незаметно наблюдала за ним. Ему, который, как волк, различал все мелочи и оттенки поведения, голоса, запахов, было все это хорошо заметно. Он не подал виду, но стал еще молчаливей. Вспоминал, размышлял. Напряженно думал над тем, как ему быть дальше, каким путем его возвратят в свой взвод. Ему уже сказали, что его разведданные пригодились командованию, и он порадовался, что работал не зря.


Нога подживала, тишина и покой медпунктовской землянки благотворно подействовали на его организм и восстанавливалась острота слуха. Он стал слышать шорохи мышей-полевок по ночам возле землянки, шаги людей улавливал уже издалека. Различал вдалеке говор, который Оля слышала как невнятный гул...


6. МОЖЖЕВЕЛОВЫЙ ЛУК


В командирской землянке был полумрак. Только огонь из открытой печной топки озарял ее. Топорков не любил без особой надобности жечь керосин. Лампа зажигалась только, когда проходило совещание командиров или когда он сам работал с оперативными картами или с другими документами.


Комиссар сидел около и тоже смотрел на огонь.


— Так, значит, все подтвердилось?


— Подтвердилось... — В голосе командира чувствовалась неуверенность. — Понимаешь, комиссар, все подтвердилось. И номер части, и фамилия такая — Углов есть, и на задание он ушел в то самое, точно названное им время. Да и данные, что он сообщил, пригодились. Но...


— Понимаю. Понимаю, Виктор Петрович,— он ли это?.. Углов ли? Или немец, которым всегда можно заменить нашего, если хорошо подготовить. Да... Фотокарточку по рации не пошлешь.


— Но я не могу рисковать всем!


— Не можешь.


— Ну и что будем делать, комиссар? Расстреляем его? Потому что у него нет документов с фотографией. Немцы, кстати, могли бы его снабдить любым отличным документом.


— Это понятно. Но и они знают, что разведчики ничего лишнего не берут с собой на задание.


Оба помолчали, глядя на огонь.


— Ладно, комиссар. Не первый он и не последний, кого мы будем проверять. Присмотрим за ним. Да еще надо запросить у армейцев: нет ли у этого Углова каких-то особых примет. Ну, может, родинка какая, шрам или ранение было.


— Это дело, командир.


Через несколько дней Игнат уже выходил из землянки, прогуливался по лагерю. Ему вернули его меховую куртку разведчика, и он, тепло одетый, опираясь на палку, поскрипывал по тропам партизанского лагеря, петляющим между соснами и похожими на шалаши крышами землянок.


Людей в лагере находилось много, и все были заняты делом. Они куда-то уходили, приходили, спускались в штабную землянку с озабоченными усталыми лицами. По их быстрому движению, по усталости и озабоченности Игнату было понятно, что этот партизанский лагерь — один из центров скрытой и жестокой борьбы с завоевателями.


Поковыляв день, он перед вечером пришел к командиру и заявил, что хочет воевать, что он здоров, что ему надо в его разведвзвод. Топорков внимательно выслушал его и сказал:


— Тут тебе и у нас дела хватит. Нам тоже нужны разведчики, и есть приказ твоего командования, чтобы ты оставался здесь, в моем распоряжении. Так что не волнуйся, поправляйся.


— Но я уже здоров, товарищ... — Игнат хотел назвать командира по званию, как положено по уставу, но не знал его звания.


— Командир. Так меня здесь зовут. Или — Виктор Петрович. А звание — майор. У нас тут, конечно, дисциплина строгая, как и полагается по военному времени, но от армейской уставной службы есть некоторые отклонения. Форма одежды и обращение у нас не такие, как в линейных частях. Но не потому, что не требуем, не от расхлябанности. А просто так удобнее в нашей лесной партизанской жизни. Я хочу, чтобы ты с самого начала это понял. Тебе ясно, Углов?


— Так точно, товарищ командир!


— И еще: на задание надо ходить совершенно здоровым. Как говорится, в полной форме. Понятно?


— Понятно, товарищ командир! Но я уже здоров.


— Опять двадцать пять! А палочка?


— А это так... На всякий случай.


— В общем, шагом марш в медпункт. Через три дня я тебя вызову. Выполняй!


— Слушаюсь!


Все эти три дня, назначенные ему на выздоровление, он думал о новом своем деле партизанского разведчика. Он уже давно собирался сделать лук, но на передовой никак не мог решиться на это. Уж очень необычным, смешным могло показаться товарищам такое новшество в разведке. Однако сам он был уверен, что хороший можжевеловый лук очень может быть удобен на задании. С двадцати, а то и сорока метров можно бесшумно убрать часового. А ведь бывает, что ближе и не подберешься — освещенное голое место не позволит. И вот, рискуя быть обнаруженным, перебегаешь, когда немец повернется к тебе спиной. А тут все просто: выждал момент и пустил стрелу. И никакого риска. Правда, для этого нужно уметь хорошо стрелять из лука. Надежно. Чтобы — наверняка. Да и лук надо сделать тоже надежный. Но за этим как раз дело не станет. Игнат научился в тайге делать такие луки, что по точности до сорока метров они не уступали даже карабину, не говоря уже о пистолете. Ну и стрелял он, конечно, наверняка. Иначе еще тогда, в тайге, помер бы с голоду, если бы не научился пускать стрелу без промаха.


Здесь же, в лагере, он выбрал можжевеловый ствол, срезал, принес в медпункт сушить. Походил по землянкам в поисках бечевки, своей у него уже не было. Но такой прочной, как делал сам, не нашел. Сделал тетиву из шелкового шнура. И десяток длинных стрел с железными наконечниками, которые ему помогли выточить в землянке, где ремонтировали оружие. Там же при необходимости готовили мины для взрывов на железной дороге и для других заданий. Там были тиски и напильники. Все смотрели на это занятие Игната как на забаву. Делает чудак лук для охоты, не знает, что не до этого ему тут будет... Особенно забавлялась Оля, видя, как он упорно и старательно мастерит этот лук. Ну и чудак он, этот Игнат-разведчик. С ним не соскучишься. Или — шпион, выделывается тут для отвода глаз.


Но едва он закончил работу и вышел с луком и стрелами из землянки, она незаметно, как ей казалось, пошла сзади. Игнат, конечно, хорошо слышал ее шаги с перебежками, но не подавал виду. Немного углубившись в лес, он начал испытания.


Когда быстро и точно с тридцати метров он всадил три стрелы в бумажную мишень, и они с глухим стуком глубоко вошли в древесину сосны, к которой бумажка была прикреплена, Оля обомлела. Она вдруг поняла, что этот человек, у которого отобрали оружие (она видела, что ему не вернули его автомат), сделал себе другое — бесшумное и страшное. Теперь он вооружен... И бросилась к землянке командира.


— Значит, говоришь, настоящее оружие сделал? Сама видела, как стрелы всадил в дерево? И глубоко? — Топорков заинтересованно, но спокойно отнесся к сообщению девушки.


— Глубоко, Виктор Петрович! Так воткнулись, что человека наверняка бы убило. И очень точно попал.


— М-да... В общем, так: иди к себе в медпункт и долечивай его. Сейчас там как будто никого больше нет? Повезло ему. Один лечится. О нашем разговоре ни слова. А то что наблюдаешь — молодец. В нашем деле это полезно. Только скажу тебе, что оружие-то у него и так есть. Мы ему пистолет вернули в тот же день, когда пришло подтверждение, что такой разведчик Углов существует. И никуда он отсюда не уйдет при всем желании и с оружием. Так что не беспокойся. Во-первых — охрана лагеря, а во-вторых — леса наши ой какие хитрые! Знать их очень хорошо надо, чтобы на волю выбраться.


— Знаете, товарищ командир... — Оля немного заколебалась, но все-таки решила все выложить до конца,— я его подозревать стала уже несколько дней назад.


— Почему? — Командир насторожился.


— Вы, Виктор Петрович, не сочтите меня за маленькую, что мне шпионы чудятся...


— Да ладно, какая уж ты маленькая с такой-то судьбой! Выкладывай-ка, что у тебя еще есть!


— Он, когда бредил, говорил какие-то непонятные слова...


— Какие? Запомнила?


— Да... Хромого какого-то звал. Говорил: «Хромой! Жди меня здесь. Ползи вперед. Тихо. Они здесь». Вот. Точно так говорил.


— Интересно...


Командир помолчал в задумчивости.


— Ладно. Спасибо тебе, Оля. Можешь идти. Значит, никому ни слова. Понятно?


— Конечно, товарищ командир.


После ухода девушки Топорков некоторое время сидел задумавшись, потом покрутил ручку полевого телефона и вызвал шифровальщика. Радиосвязь с армейским командованием поддерживалась через штаб партизанского соединения, и, видимо, поэтому, из-за лишнего передаточного пункта, где тоже обдумывали и расшифровывали радиограммы, ответ на запрос Топоркова об особых приметах разведчика запаздывал.


Командир решил, что самым разумным сейчас будет отправить повторный запрос, используя все то, что рассказала девушка-санитарка. И в конце текста для шифровки он приписал: «Кто такой Хромой? Есть ли кто или был в окружении Углова с такой фамилией или прозвищем. Одиннадцатый». «Одиннадцатый» означало: Топорков.


Шифровка ушла. Оставалось ждать. Но, обеспокоенный новой информацией, полученной от санитарки, командир понимал, что так ждать опасно, надо принять еще какие-то меры. Каждая мелочь, которую он упустит или которой не придаст значения, может стоить жизни его людям.


Он снова позвонил. Через минуту, круто согнувшись, в землянку вошел высокий и широкоплечий Хохлов — начальник разведки.


— Слушаю, товарищ командир.


— Садись.


— Спасибо,— Хохлов сел.


— Вот что, Хохлов. Ты новичка видел, что в санчасти ногу долечивает?


— Это войсковой разведчик с фронта? Видел, Виктор Петрович.


— Он. Хорошо, что видел. Пойди познакомься. Переведи его в землянку к своим разведчикам, поскольку он у тебя и будет воевать. С обстановкой пока не знакомь. Не все еще с ним ясно. Пока проверяем и ждем подтверждения. Ну, а рядом с твоими разведчиками он и будет на виду. В общем, глаз с него не спускать ни на миг. Но... Это надо делать так, чтобы он не обиделся. Скорей всего, это наш парень, разведчик. Однако чем черт не шутит... Рисковать мы не имеем права. Поэтому — глаз не спускать. Пока, до особого лично моего приказания. Понятно?


— Так точно!


— Выполняй!


— Слушаюсь!

Показать полностью
64

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79

Автор фотографий - Замский Арон Самсонович. Рядовой , мотострелок МБА 121-й (с 16.02.1943 г. - 27-й гвардейской) танковой бригады . Прошёл с бригадой всю войну от начала боев в Брянских лесах в августе 1941 года до Победы в Праге в мае 1945 г.



Фотограф Арон Замский. Дата съемки: 1941–1942

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Раненые и беженцы часто добирались и так. Зима 1943-1944 гг.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Самый желанный трофей - лошади тяжеловозы. Но вроде на первом плане наш отечественный воронежский битюг. Дата съемки: 1945

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Беженцы. Дата съемки: 1943

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Горящая самоходка. Механик-водитель пытается спасти машину. Дата съемки: 1942-1943

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Из ПТР по вражескому самолету. Дата съемки: 1941-1943

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Первый комиссар 121-й танковой бригады Иван Плотников.  Дата съемки: август 1941

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Групповой портрет. Дата съемки: 1941. В центре сидит фотограф Арон Замский.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Портрет. Дата съемки: 1941–1942

Справа – фотограф Арон Замский. Слева – командир 2-го танкового батальона 121-й танковой бригады капитан Алексей Коротаев.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Немецкая на 280-мм пушка 28 см S.K. L40 и 28 см К. L40 на железнодорожном транспорте.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Портрет военных. Дата съемки: 1941–1942

Военный фотокорреспондент Арон Замский и командир танковой роты 27-й гвардейской отдельной танковой бригады гвардии старший лейтенант Василий Мартехов.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Командир танковой роты 27-й гвардейской отдельной танковой бригады лейтенант Василий Мартехов. Дата съемки: 1942 год.

(Василий Мартехов родился 1 апреля 1917 года в семье шахтёра-эмигранта из России. рудник Бигрон, штат Огайо, США.

В 1921 году семья вернулась на родину его отца — в Белоруссию. С 1939 года жил в Алма-Ате. Вики)

Комментарий к фото : "Танкист Василий Мартехов - единственный в истории гражданин Соединённых Штатов Америки, которому было присвоено звание Героя Советского Союза.

Погиб 12.07.1943 года в бою у села Ниж.Ольшанец на Курской дуге. Машина Мартехова осталась подбитой на нейтральной полосе. Её не удалось отбуксировать. Экипаж продолжал героически сражаться. Под покровом ночи фашисты взорвали танк. Мартехов вместе с товарищами погиб. Был похоронен на поле боя, позднее его прах был перенесён в братскую могилу в селе Вознесеновка."

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Командный состав 121-й отдельной танковой бригады. Дата съемки: 1941–1942

Слева направо: старший лейтенант государственной безопасности, начальник особого отдела бригады Николай Емельянович Красножен, подполковник, командир бригады Михаил Васильевич Невжинский и подполковник, заместитель командира по политической части Зосим Афанасьевич Доровицын.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Харьков. Дата съемки: июнь - август 1941

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

«От Сталинграда — только на запад». Дата съемки: 1942–1943

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Стрижка у штабного вагона. Дата съемки: 1942–1943

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Портрет военных. Дата съемки: 1942–1943. С автоматом Замский А.С.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Без названия. Дата съемки: 1942 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Пополнение . Групповой портрет военных. Дата съемки: 1942–1943

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Групповой портрет военных. Дата съемки: июнь - август 1942

В центре группы сто­ят: ко­ман­дир роты тя­же­лых тан­ков 1-го тан­ко­во­го ба­та­льо­на 121-й ТБР, ка­ва­лер двух ор­де­нов Крас­но­го Зна­ме­ни ст. л-т Под­дуб­ский Мак­сим Ни­ко­ла­е­вич (по­гиб в бою 19.11.42) , рядои с ним - ко­ман­дир тан­ко­во­го взво­да 121-й тан­ко­вой бри­га­ды л-т Мар­техо­в Ва­си­ли­й Фё­до­ро­ви­ч (погиб 12.7.1943). 26.10.1943 Мартехову по­смерт­но при­сво­е­но зва­ние Ге­рой Со­вет­ско­го Со­ю­за. Сни­мок лета 1942 года. Древко знамени с надписью «121-я танковая бригада имени Наркомата среднего машиностроения Союза ССР» держит в руках кавалер ордена Красного Знамени сержант Кузнецов Алексей Тихонович 1919г.р.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Групповой портрет военных. Дата съемки: июнь - август 1942

В центре группы сидят: командир 121-й танковой бригады генерал-майор танковых войск Николай Николаевич Радкевич (справа) и старший батальонный комиссар Иван Николаевич Плотников. В первом ряду (слева) стоит заместитель командир бригады майор Галей Адильбекович Адильбеков.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Групповой портрет военных. Дата съемки:  1942-1943

В белом тулупе стоит на­чаль­ник осо­бо­го от­де­ла 121-й тан­ко­вой бри­га­ды стар­ший лей­те­нант го­су­дар­ствен­ной без­опас­но­сти Крас­но­жен Ни­ко­лай Еме­лья­но­вич. Справа, с медалью "За отвагу"- начальник политотдела майор Александр Михайлович Слукин.Майор Слукин выбыл из бригады после ранения 25.01.43.

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Групповой портрет военных. Дата съемки: 1942 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Захваченный немецкий аэродром под Сталинградом. Зима 1942–1943

Сталинградская область ныне Волгоградская. Немецкий самолёт-разведчик Fw-189 "Рама"

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

Групповое фото военных.  Дата съемки: 1942 год

Великая Отечественная Война 1941-1945 №79 Великая Отечественная война, Чтобы помнили, Военный корреспондент, Замский Арон, Самсонович, Длиннопост

источник: https://russiainphoto.ru/search/years-1941-1945/?author_ids=...

Показать полностью 24

Как правильно выбирать квартиру для семьи с детьми. Инструкция в семи шагах

Как правильно выбирать квартиру для семьи с детьми. Инструкция в семи шагах Длиннопост

Молодой паре для счастья достаточно одной комнаты или студии. С появлением ребенка (и не одного!) требования к жилью резко меняются. В идеале, чтобы в лифт помещалась детская коляска, двор больше напоминал место для прогулок, чем парковку, а рядом были детсад, школа и еще что-нибудь полезное. Вместе с ПИК и двумя многодетными мамами выясняем, какой должна быть квартира мечты для семьи с детьми.


1. Выберите район, где вам удобно


Для семьи близость к центру сама по себе не очень важна. Куда важнее, чтобы вокруг было самодостаточное мини-государство с поликлиникой, школой и парком. Если «стратегические объекты» под боком, а до внешнего мира добраться более чем реально, то пригород или спальный район – хороший вариант. К тому же спальный район, вопреки стереотипам, не всегда голые высотки, отсутствие деревьев и трасса. А если окажется, что дома расположены близко к дороге, застройщики ставят на окна шумозащитные экраны.


Бонус для родителей, если детский сад и школа – это часть микрорайона, в пешей доступности от дома, а сами объединены в единый комплекс. Не надо ломать голову, куда отдавать будущего первоклашку!


Правда, не все строительные компании думают о семьях. Есть сад и школа – хорошо. Нет – ну как-нибудь жильцы сами разберутся! Причина, в общем-то, простая: не хватает денег. А если что-то и строят для детей, то по старинке и заветам советских детских садов и школ. Хоть и новое.

Как правильно выбирать квартиру для семьи с детьми. Инструкция в семи шагах Длиннопост

ПИК – тот застройщик, который старается строить сады не только современными, но и красивыми: нет бессмысленной графики и мешанины цветов, есть уголки уединения и передвижные стены, чтобы быстро менять пространство. При этом большую часть детских садов ПИК передает государству, то есть они не частные, а муниципальные.


Юлия Баранова, мама трех дочек, возраст детей от 7 лет до 7 месяцев:
«По семейным обстоятельствам нам нужно переехать из квартиры у метро “Багратионовская”. Бюджет ограничен, да и сроки поджимают, но какой-то близкий к идеалу вариант хотим найти. Район нам нравится, поэтому надеемся остаться здесь – тут вся наша жизнь. За домом школа старшей дочери – не топовая, но началка в ней адекватная. До работы на машине пять-семь минут. Здесь своя «мамская каста» – друзья, которые могут побыть с детьми, когда я со вздыбленными волосами работаю. Недалеко парк, все нужные магазины и много детских площадок, которые хоть я и не люблю, но детям нравятся».

2. Узнайте, реально ли во дворе гулять с ребенком

Как правильно выбирать квартиру для семьи с детьми. Инструкция в семи шагах Длиннопост
Олеся Кузнецова, мама двоих сыновей и дочки, возраст детей от 6 лет до 5 месяцев:
«Мы хотели поменять двухкомнатную квартиру на трешку до того, как родился третий ребенок, но не смогли найти идеал. Когда искали, сразу отмели районы, где нет зеленых массивов: деревья только высажены или их вообще нет, а мамы гуляют с колясками мимо припаркованных машин. Еще мы не рассматривали варианты рядом с трассой из-за шума».

Некоторые родители каждый день по несколько часов гуляют с детьми. Чтобы не сойти с ума от однообразия, стоит менять места: сегодня в парк, завтра к реке, послезавтра на площадку. Дети постарше могут гулять возле дома сами, но тут три условия: двор видно из окна, поблизости нет машин, а детям есть, чем заняться.


На идеальной игровой площадке специально делают разный ландшафт (от холмов до ручьев), строят шалаши, секретные трубы, через которые можно переговариваться, и используют несколько видов грунта: песок, камни, гальку. К самим объектам подхода примерно два – либо пластиковые корабли/дома, либо абстракции из дерева, чтобы дети могли фантазировать и превращать их во что угодно. Но такие дворы, конечно, по-прежнему мечты детей и родителей, а не обыденность. Тем не менее, они есть!

Как правильно выбирать квартиру для семьи с детьми. Инструкция в семи шагах Длиннопост

Пример сочетания разного ландшафта, грунта и объектов – во дворе жилого комплекса «Бунинские луга» от ПИК, где построили игровой город «Пирамиды». Он разработан по концепции PlayHub, а все оборудование сделано в Германии и соответствует требованиям безопасности. Что в ней необычного? Во-первых, игровое пространство вынесено за периметр жилого комплекса, чтобы не мешать остальным жителям. Во-вторых, площадка разновозрастная: пока младшие копаются в песочнице, изучают качели и домики, дети постарше лазают по веревочному городку и проверяют на прочность батут. Родители в это время могут отдохнуть в беседке, где ловит wi-fi.

Как правильно выбирать квартиру для семьи с детьми. Инструкция в семи шагах Длиннопост

Другой проект – площадка «Оригами» в ЖК «Саларьево парк». Дизайн, как несложно догадаться, напоминает японские фигурки, но играть там точно веселее, чем складывать бумажных журавликов. Горка-труба высотой с трехэтажку, подвесной мост, тарзанка, поверхности для рисования, песочница, качели и гамаки. На территории есть кафе и туалеты – в общем, все то, о чем мечтают родители на всех детских площадках.


Можно подумать, что думают только о малышах. Не совсем! Во дворах, если застройщик нацелен на комфортный двор, устанавливают современное оборудование для уличных тренировок, а в крупных проектах появляются скейт-площадки, столы для пинг-понга и кольцо для стритбола, которые приглянутся подросткам.

3. И насколько двор безопасен

Как правильно выбирать квартиру для семьи с детьми. Инструкция в семи шагах Длиннопост
Юлия Баранова:
«Парковка должна быть либо на территории, либо близко. С маленьким младшим ребенком и вечной угрозой опоздания повсюду это важно».
Олеся Кузнецова:
«С парковкой у нас проблема: рядом с домом бывший завод радиодеталей переделали в бизнес-центр. И все, кто там работает, паркуются у нас под окнами. Поэтому мы собираемся ставить шлагбаум. Надеемся, это решит проблему. Когда это пятиэтажка и машин не так много, можно обойтись парковкой во дворе».

С одной стороны, машины у подъезда напрягают. Они мешают, из-за них опасно играть во дворе. С другой машина должна быть близко, потому что тащиться до нее с детьми – не самое увлекательное занятие. Парковка рядом с домом и двор без автомобилей? Оказывается, это совместимо. Например, делать подъезды сквозными: перед домом – пешеходная зона, площадки и велодорожки, позади дома – несколько видов парковок, которые могут быть охраняемыми наземными, подземными и отдельно стоящими многоуровневыми.

4. Помните, что планировка и отделка порой важнее размера

Как правильно выбирать квартиру для семьи с детьми. Инструкция в семи шагах Длиннопост

И снова площадь – не главное. Смотрите на расположение и количество комнат: в большой семье нужен некий «пункт сбора», просторное общее пространство, и отдельные зоны для взрослых и для детей. С комнатами принцип такой: родителям – отдельную, разнополым детям – разные. Опять же, это идеал.


Про выбор планировки – подробнее здесь.


Многодетные родители, как правило, не готовы нырять в ремонт с непредсказуемыми расходами и откладывать переезд на неопределенный срок. Квартиры с отделкой – хороший вариант для тех, кто не хочет еще полгода спотыкаться о рулоны с обоями и ютиться в одной комнате. В противовес ремонту – обои под покраску, ламинат, вся сантехника. А если скептически настроены («Знаю я качество вашей отделки!»), сходите на экскурсию в выставочную квартиру, чтобы лично оценить прочность пола и плинтусов, посчитать розетки и кондиционеры.


Олеся Кузнецова:
«Мы в нашей двушке сделали перепланировку: убрали проем между кухней и одной из комнат, чтобы я могла заниматься домашними делами и при этом видеть детей. Так появилась большая гостиная, совмещенная с кухней, и я перестала бегать по длинному коридору. Нам повезло, что в квартире много окон. Поэтому вторую комнату безболезненно перегородили: получилась детская и маленькая родительская спальня. Я считаю, что даже если у вас всего лишь двое детей, это самая удобная планировка: детская, взрослая и общая комната, где семья проводит время. Если у вас мальчик и девочка – хорошо бы иметь отдельные комнаты. В идеале большой семье нужна четырехкомнатная квартира».

У ПИКа несколько шоу-румов – квартир разной планировки с готовой отделкой и вариантами меблировки. Сможете увидеть будущее жилье изнутри и прикинуть, не будет ли в ней слишком тесно со всей вашей мебелью. Кстати, если вам понравится планировка, но вы не уверены насчет района, можно посмотреть на карте, где есть аналогичная квартира. Ну или похожая.


Юлия Баранова:
«Мы точно не осилим капремонт. То есть квартира должна быть уже с отделкой. Морочиться с перепланировкой не хотим, поэтому ищем как можно ближе к идеалу. Самый минимум – две-три комнаты. Причем наша может быть мизерной, она нужна только для сна. А вот две других должны вместить всех девчонок. Очень важна кухня – место тусовки всей семьи. Минимум 10 метров, лучше больше, чтобы влезла вся орава и не толкаться локтями. Санузел – раздельный, мечтаю о двух, чтобы избежать очередей утром и вечером. Комнаты не должны быть смежными – это дает хоть какой-то шанс на изоляцию от детей, когда они скачут по голове. И помните про хорошую звукоизоляцию пола, потому что три пары детских пяток могут свести с ума!».

5. Решите, где будете хранить свои вещи

Как правильно выбирать квартиру для семьи с детьми. Инструкция в семи шагах Длиннопост

Большая семья – гора (не)нужных вещей. Плюс те девайсы, которые остались по наследству от старших, но младшим пока не подходят. Отдавать жалко, да и, скорее всего, пригодятся, но место занимают. Многодетные родители голосуют за встроенные шкафы, застекленные лоджии и кладовые в шаговой доступности.


Олеся Кузнецова:
«С хранением приходится что-то изобретать. Оставили антресоли, поставили в общей комнате большой шкаф, чтобы не захламлять спальни. Чего-то вроде кладовой очень не хватает».


Юлия Баранова:

«Наличие балкона и кладовки – преимущество. А уж если все это сразу – многодетной семье просто сказочно повезет. Тогда сезонные виды транспорта будут кочевать без ущерба для площадей и не придется их развозить по друзьям».

6. Оцените доступность квартиры (во всех смыслах)

Как правильно выбирать квартиру для семьи с детьми. Инструкция в семи шагах Длиннопост

Выйти из квартиры с маленькими детьми – отдельный квест. Старший ребенок просит взять его велосипед, средний ходит только за ручку с мамой, младший зажат под мышкой между велосипедом и пакетом с игрушками. Коляска – тоже боль, когда ее надо втискивать в двери и закатывать по ступенькам. Даже с одним ребенком.


Современные застройщики стараются учитывать потребности всех и вернуть понятие «доступное жилье» не на словах, а на деле. Входные двери в подъезд – вровень с землей, чтобы коляску закатывать без мучений. Лифты и дверные проемы в полтора раза шире стандартных. Кладовки находятся в подвале, куда можно спуститься на лифте, а на этажах найти закуток для коляски – всё это сразу добавляют дому баллов.


Олеся Кузнецова:
«У нас дом без лифта. И когда родился ребенок, я была готова поменять квартиру на дом с лифтом только ради того, чтобы не таскать такую тяжесть на руках по лестнице. Было сложно. Только к третьему ребенку как-то приспособилась. Зато с подъездом повезло: внизу можно оставлять коляску. Видела, как некоторые мамы затаскивают гигантские коляски с детьми как минимум на второй этаж, это три лестничных пролета!».

7. А что насчет финансов – потянете?

Как правильно выбирать квартиру для семьи с детьми. Инструкция в семи шагах Длиннопост
Юлия Баранова:
«Мы собираемся брать ипотеку, куда без нее. Будем использовать маткапитал. Ипотека нам светит шестипроцентная, что на фоне повышения ставок не может не радовать».

Для семей, в которых родился (или родится) второй ребенок с 2018 по 2022 год, действует сниженная ставка 6% на квартиры в новостройках. К тому же материнским капиталом можно покрыть первоначальный взнос. Правда, у льготного кредита есть лимит: для Москвы, Санкт-Петербурга, Московской и Ленинградской областей – 8 млн рублей, для все остальных регионов – 3 млн рублей. После окончания льготного периода, то есть с 2023 года, ставка будет рассчитываться так: ставка ЦБ + 2%. Ну а тем, кто все-таки хотел вторичку, стоит рассмотреть программу «Молодая семья».


К тому же муж с женой могут вернуть налоговый вычет – каждый до 260 000 рублей (это максимум) с покупки квартиры. И отдельно вычет с процентов по ипотеке – 390 000 рублей, если у вас был очень дорогой кредит. Инструкцию о том, как это делать, ищите здесь.


Покупка квартиры не самая сложная задача, даже если у вас дети. Главное, все как следует продумать и взвесить, к чему вы потенциально готовы (возить ребенка в школу на другой конец города и радоваться одинокими качелями во дворе), а к чему – точно нет (начать и не закончить ремонт и, опять же, довольствоваться грустными качелями).


Читайте также:


Шаг 1. Подумываю купить квартиру. Куда бежать и на что смотреть?

Шаг 2. Кажется, я дозрел до покупки квартиры! Как выбрать застройщика и не остаться ни с чем

Шаг 3. Как взять ипотеку (страшно же!) и не облажаться. Инструкция для новичков

Шаг 4. Как правильно выбрать планировку квартиры. Студии, распашонки или европланировки

Шаг 5. Что влияет на стоимость квартиры? Все, что нужно знать про отделку, ремонт и машиноместо

Шаг 6. С 2019 года покупать квартиру в новостройке станет безопаснее, но (возможно) дороже. Рассказываем почему

Шаг 7. Жизнь после покупки квартиры. Как получить налоговый вычет (до 650 тысяч!) и досрочно погасить ипотеку

Показать полностью 9
Отличная работа, все прочитано!