За окном моросил осенний дождь. Такой же серый и бесконечный, как её жизнь последние восемь лет. Анна сидела на кухне, допивая холодный чай. Дети спали. В тишине было слышно только бульканье воды в трубах.
Телефон Максима лежал на столе, подрагивая от уведомлений. Он забыл его, уходя «на тренировку». Анна и не думала его трогать. Пока не мелькнуло имя: Ксения. Её подруга. Вернее, бывшая.
Она взяла телефон. Пароль — её день рождения, смешно. Первое же сообщение резануло глаза:
«Не могу дождаться вечера. Ты сегодня останешься?»
Она пролистала выше. Фотографии. Их постель. Её ванная. Его подарки. Диалоги, где он называл Ксюшу «родной», а её, Анну, — «домашней занудой».
Сердце не ёкнуло, не забилось чаще. Наоборот — внутри стало тихо, тяжело и пусто, будто там осел камень. Она поставила чашку в раковину, вытерла руки. Двигалась медленно и чётко, будто кто-то другой управлял её телом.
Открыла ноутбук. Зашла в их общий счёт. Цифры, переводы, платежи. Отели. Много отелей. Она выделила ровно половину. Нажала «распечатать чек».
Принтер заработал, выплюнул листок. Анна взяла его. Чек был ещё тёплым от принтера. На нём стояла сумма, за которую можно было купить обратно восемь лет жизни.
В замке повернулся ключ. Вошёл Максим, пахнущий чужим потом и дорогим парфюмом.
Он замолчал, увидев в её руках свой телефон.
Взял, пробежался глазами по цифрам.
— Нет. Подпиши. И съезжай.
Он фыркнул — нервно, неуверенно.
— Ты чего, обалдела? Из-за какой-то переписки? Мы с Ксюшей просто…
— Хватит. Я не спрашиваю. Констатирую. Подпиши. Забирай вещи. Уезжай.
— Ты без меня никуда! С двумя детьми! Кто тебя такую возьмёт? Ты же просто домохозяйка!
Анна молча открыла папку на столе. Вытащила стопку распечаток — его транзакции. Отели. Цветы. Ювелирка. Рестораны. Красным были выделены траты за последний год.
— Двести сорок тысяч. На других женщин. В то время как ты твердил про «кризис» и нельзя поехать к морю, а Софье пришлось донашивать старые кроссовки.
— Я вела семейный бюджет, Максим. Моя работа. Которая, между прочим, держала на плаву твой бизнес. Ты — картинка. Я — расчёты. Жаль, твоя картинка слишком часто улыбалась не туда.
Он сменил тактику. Голос стал сладким, прилипчивым.
— Аня, родная… Я ошибся. Она сама навязалась. Пару раз всего, не больше…
— Три года. С семью разными.
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Всё знаю. Имена, даты, места. Показать таблицу?
Он отшатнулся, будто её спокойствие обжигало.
— Ты… ты больная. Ты годами это копила? Зачем?
— Не копила. Фиксировала.
Подошла к шкафу, достала его чемодан. Бросила на пол.
— Потому что в глубине души ещё надеялась, что ты остановишься. Но сегодня, увидев Ксю… Всё. Ты не остановишься. Потому что для тебя я — не человек. Я — функция. Удобная, бесплатная, безгласная.
Она взяла со стола ключи от его машины, швырнула в чемодан.
— Три дня. Подписываешь чек и съезжаешь. Иначе — развод с доказательствами твоих трат из общего бюджета. Останешься без гроша, с долгами и испорченным именем. Выбирай.
Он стоял, сжимая кулаки. В глазах — злоба, страх, непонимание.
Она повернулась к окну, к стекающим каплям.
— Я уже пожалела. Восемь лет подряд. Хватит.
Он уехал к Ксении. Анна знала — он будет звонить ей с порога, хвастаться, как «поставил жену на место», как «она скоро поползёт обратно». Ксения, конечно, поверит. Она всегда верила в его глянцевую обёртку.
Анна не спала. Сидела в темноте, слушала тишину. Не плакала. Слёзы закончились год назад, когда он не пришёл на утренник к Марку из-за «срочных переговоров». Переговоры, как выяснилось, были в спа-отеле с массажисткой.
Утром отвела детей в сад, заехала к юристу.
Алексей, мужчина лет пятидесяти с умными глазами, протянул папку.
— Документы на развод, раздел, ваше заявление о выходе из учредителей. Уверены?
— Никогда не была так уверена.
Подписала, не глядя, без дрожи — приговор, вынесенный её же рукой.
Через три дня Максим вернулся. Без чемодана. С пустыми глазами.
Стоял на пороге, мокрый, без своей роскошной куртки.
— Узнала про долги. Довольна?
Анна держала в руках ту самую папку. Тяжёлую, как гроб.
Вошел, прошел в гостиную. Увидел коробки со своими вещами. Аккуратно упаковано. Книги, одежда, даже его любимая кофемашина. Всё, что он любил, и ничего, что ценил.
— И даже поговорить? Просто вышвыриваешь, как мусор?
Анна села напротив, положила папку на стеклянный стол — тот самый, что он когда-то выбрал за «стиль и статус».
— Мы говорили восемь лет, Максим. Ты не слышал. Слышал только себя. Думал, я буду терпеть вечно — ради детей, ради бизнеса, ради «а что люди скажут».
Открыла папку. Бумаги лежали ровными стопками — как кирпичи в стене, которую она клала целый год.
— Но есть вещи дороже. Моё достоинство. Безопасность детей. Возможность просто спать по ночам.
Протянула ему ручку — дорогую, перьевую, его же подарок на годовщину.
Он взял, покрутил в пальцах. Гладкий корпус отражал потухший взгляд.
— Будут видеться. По решению суда.
— Если, конечно, алименты не забудешь.
Подписал. Сначала чек — распечатанный талон от их общей жизни. Потом — документы на развод. Каждая подпись ложилась на бумагу, как приговор. Чёрным по белому. Навсегда.
Когда закончил, Анна встала. Её тень накрыла его — холодная, неумолимая.
Он поднял на неё глаза. Впервые за много лет смотрел не на «жену», а на человека. И, кажется, впервые увидел.
Она качнула головой. В голосе не было ни злорадства, ни боли — только усталость после долгой битвы.
— Прощение мне восемь лет не вернёт. Просто уйди.
Он взял коробки, вышел. Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Внезапно наступившая тишина оглушила сильнее, чем любой скандал.
Анна обошла пустую квартиру. Их спальня. Его кабинет. Гостиная, где он смотрел футбол, не замечая, как она читает детям сказки. Всё было тихо. Пусто. И — чисто. Как после урагана, который ушёл в море, оставив вымытое небо и тишину.
Через месяц она продала свою долю в бизнесе. Денег хватило на квартиру у моря, на жизнь без роскоши, но и без долгов. Перевезла детей.
Первой ночью Марк плакал.
— Мам, а папа нас не любит?
Анна села на край кровати, взяла его ладонь в свою.
— Любит. Но иногда взрослые забывают, как любить по-настоящему. Не кричать, а слушать.
— Нет. — она улыбнулась в темноте, и улыбка наконец добралась до глаз. — Мы с тобой — не забудем.
Софья нашла на пляже ракушку, притащила домой.
— Мама, она поёт, как море. Оставим?
Оставили. Ракушка стояла на кухонном подоконнике рядом с чашками — новый символ нового дома. Не для показухи, а для памяти о море, которое теперь было их соседом.
Через две недели Анна встретила Ксению в кофейне у моря. Та сидела одна, уткнувшись в телефон, потом подняла глаза — и увидела. Попыталась улыбнуться, вышло криво.
— Ань, привет… Я хотела объясниться.
Анна остановилась, но не села. На ней были простые джинсы и светлая рубашка — ничего «брендового», что так нравилось Максиму.
— Не надо, Ксюш. Ты не первая. И не последняя.
Она посмотрела на бывшую подругу — на безупречный маникюр, сумку за ползарплаты, пустой взгляд.
— Но ты была моей подругой. И это — твой выбор.
Развернулась и ушла, оставив Ксению с недопитым латте и чувством, которое та не могла назвать — ни стыдом, ни победой. Просто пустотой, в которой звенело: «твой выбор».
Сегодня вечером Анна сидит на балконе новой квартиры. Море шумит внизу, пахнет солью, водорослями и свободой. На столе — суши на одного. Она включает сериал, который он ненавидел, — про женщину-детектива, которая всегда находит правду.
Телефон молчал. Но теперь это молчание не давило, а звучало как тишина после долгой бури. Не было его оправданий, его вранья, его вечных «задержусь». Была только тишина, в которой наконец слышно себя.
Она взяла вилку, попробовала суши. Вкусно. Не так, как в тех пафосных ресторанах, куда он водил «для галочки». Просто. Честно.
«Одиночество?» — подумала она, глядя на огни вдали, на тёмную воду, на звёзды, которые здесь видно куда лучше, чем в городе.
Нет. Одиночество было раньше — когда он лежал рядом, а она чувствовала себя за тридевять земель. Когда она улыбалась гостям, держа его за руку, а внутри кричало: «Я так устала».
А сейчас… сейчас она просто дышала. И в этом дыхании не было его храпа, запаха чужого парфюма, тяжести ожидания новой измены.
Было только море. Ветер. И свобода — полученная не скандалом, не слезами, не унижением. Полученная чеком, который оказался билетом в новую жизнь.
Анна подняла чашку с чаем — обычную белую, без позолоты. Посмотрела на горизонт, где вода встречалась с небом.
— За тишину, — сказала она просто в воздух, и слова растворились в шуме прибоя.
И улыбнулась. Впервые за много-много лет — искренне, глубоко, до самого донышка души.
