Лига гендерных вежливых срачей

Часы с кукушкой на кухне дали понять, что уже три часа ночи. Марина ворочалась, прислушиваясь к ровному дыханию Антона. В эти редкие секунды, когда он был дома и спал, она почти могла поверить, что всё в порядке. Потом её слух сконцентрировался на другом ритме. Кап-кап. Кап-кап-кап. Звук был негромким, но отдавался в ушах.

— Антон, кран течёт.

Он даже не пошевелился, лёжа лицом в подушку. Тёмное пятно от пота на футболке между лопатками. Запах дешёвого мыла и горелой резины.

— Ты слышишь меня? Он опять капает. Я с ума сойду от этого звука.

— Марин… Завтра. Я устал.

— Вчера было «завтра»! Месяц назад было «завтра»! — её шёпот стал резким, шипящим, как пар из чайника. — Ты вообще живёшь здесь? Или только ночуешь?

Он резко перевернулся. Глаза в полутьме были белыми и пустыми.

— Я зарабатываю! На нашу жизнь, на мебель в этой квартире, на бытовую технику! Я могу купить десять кранов, но у меня нет сил его менять, понятно? НЕТ СИЛ!

Тишина после его крика была страшнее, чем капли. Она стояла у кровати, сжав кулаки, и смотрела на чужого мужчину в мятом белье. Пять лет. Пять лет этого тихого ада.

***

Когда-то она любила этот звук. Кукушка в настенных часах в их первой студии, где он, ещё пахнущий не работой, а просто мужчиной, чинил всё подряд своими золотыми руками. Потом появилась ипотека на эту двушку на окраине. Он взял вторую работу. Она – внутреннюю вахту: дом, её офис, дом. Мечты о совместных поездках растворились в графиках. Общие разговоры – в её вопросах «во сколько придёшь?» и его односложных «поздно». Кран начал капать три года назад. Сначала по-доброму, едва слышно. Потом – настойчивее. Как её одиночество.

***

На следующее утро он ушёл, не завтракая. Она перекрыла воду в квартире. Ни умыться, ни чаю. Только тишина. Она сидела на кухне и поняла: он прав. Она тоже устала. Устала быть фоном, проблемой, назойливым шумом в его «настоящей» жизни.

Он вернулся под утро. Увидел её в темноте.

— Что случилось?

— Вода отключена. Чтобы не капало. Мыться нельзя.

Он молча постоял, потом плюхнулся на стул, тяжело, как мешок с цементом. Через 5 минут включил воду в квартире.

— Я всё думал сегодня… — он начал, глядя в стол. — Мы похожи на два разряженных аккумулятора, которые пытаются друг от друга подзарядиться. Но тока уже нет.

— Ты хочешь сказать, что любви нет? — голос её дрогнул.

— Хочу сказать, что от любви осталась одна долговая расписка. И мы оба – в жесточайшем минусе.

Он поднялся, дошёл до балкона, постоял. Смотрел в темноту. Она видела в зеркале его согнутую спину. Спину человека, который нёс слишком много и сейчас решил всё вывалить на обочину.

***

Через неделю он пришёл днём. Неожиданно. В его руках была не рабочая сумка, а папка из зелёного картона, потёртая на углах.

— Садись, Марина. Надо поговорить.

Сердце ёкнуло, упало куда-то в пятки. Она села.

— Я съезжаю, — сказал он ровно, как диктор. — Вернее, ты съезжаешь. Квартира моя.

Она почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Ты… выгоняешь меня? Из моего дома?

— Это не твой дом.

Он молча открыл папку и вынул оттуда не распечатки, а потрёпанную синюю папку с гербовой печатью. Положил её на стол между ними, как обвинительный акт.

— Вот договор купли-продажи. Все квитанции по ипотеке за пять лет. С моей карты. Вот выписка, где видно, что первый взнос — деньги с моего личного счёта, которые были у меня до свадьбы. Прописка твоя ничего не значит. Это не наш дом, Марина. Это моя квартира. Которую я теперь забираю.

Она не кричала. Воздух вылетел из лёгких, и крика не получилось. Только тихий, прерывистый выдох:

— Пять лет… И всё? Из-за крана?

— Не из-за крана! — впервые за вечер его голос сорвался, стал хриплым, надтреснутым. — Из-за каждой твоей фразы, которую я не слышал! Из-за каждого своего «завтра», которое никогда не наступало! Этот кран был последней соломинкой! Я не мог его починить, потому что не было сил!

В его глазах стояла не злоба. Отчаяние. Такое же, как у неё.

***

Она уезжала в субботу. Он молча носил коробки в лифт. В опустевшей квартире стоял гул. Последней она взяла свою сумочку.

— Антон.

Он стоял у окна, спиной.

— Скажи честно. Ты мог починить его в любой день?

Он обернулся. Лицо было серым, как пепел.

— Мог. Но ты видела, что я прихожу без сил. И могла вызвать сантехника, чтобы починить кран.

Она кивнула. Поняла. Щёлкнула замком. Дверь закрылась, отсекая целую жизнь.

***

Он остался один. Прошёл по пустым комнатам. Зашёл на кухню. Включил кран.

Вода хлынула ровной, мощной струёй.

И тогда он её услышал.

Не кап-кап. А тишину. Когда не стало тех самых часов с кукушкой, что висели на кухне ещё с их первой студии. Он никогда не замечал этой тишины раньше. Кукушка всегда заглушала её голос, её шаги, её немой укор. Теперь тишина заполнила собой всю квартиру.

Он сел на пол, прислонился к холодильнику и закрыл глаза ладонями.

Зачем я ждал 5 лет, чтобы остаться в тишине?

Илья Большой

Ха, подержите и моё пиво тоже.

Я вот сейчас стала невольным наблюдателем ситуации, такой же, как у автора. Приходилось мне пообщаться со всеми тремя сторонами конфликта, ещё до того, как я поняла их взаимоотношения, по этому можно сказать, что я беспристрастна. У меня на даче сосед (он же отец в истории), дядечка где-то грубоват и брутален, но не злой, пакостей и подлостей не делает, по соседски помогает. Детей «строит», как приедут - сразу чем-то припаханы, жене - не перечит, овчарку свою и внуков обожает. По всей видимости и маме своей перечить не мог, но там вся семья ей перечить не могла. Кстати, тот самый отобранный сын внешне на него похож как 2 капли. И была у моего сына учительница, сначала это был математический кружок, а потом занималась с ребенком как репетитор, приходя к нам домой. Мимилейшая миниатюрная на первый взгляд женщина, к которой дети бежали на занятия. По факту - это жесточайший манипулятор, и я поняла это только через 2 года, когда она начала манипулировать мной, до этого наше с ней общение было минимальным и формальным. Когда я поняла, что мной пытаются грубо манипулировать, мы завершили занятия. Ругаю себя, что так долго этого не замечала и игнорировала все звоночки. Эти 2 года ребёнок,  ранее не болеющий, болел как никогда, месяцами, мы катались на скорой, пили тоннами антибиотики и прочее. По началу, перед приходом учителя, сын натурально забивался под кровать. Она его уговорами выманивала и занималась. Всё общение с ребёнком происходило за закрытыми дверьми, мне не разрешали присутствовать и подслушивать. В её словах ребёнок был молодец, но уставать и не хотеть заниматься он не мог (не было у него такого права). И о чудо, после отмены репетитора, у ребёнка наладилось и здоровье, и самодисциплина, и даже успеваемость. Но маленький мальчик для неё ведь ерунда, она, встретив своего уже взросло сына, залюбила его так, чтобы в нём не осталось ничего мужского, напоминающего отца, который когда-то её сильно обидел. Натурально, он поменял внешность и сексуальную ориентацию. Я очень надеюсь, что сын не повторил историю и не увёз своих детей от мамы заграницу. Я не знаю, почему отцы не могут нормально растить детей, и показывать им, что они их любят. Я бы хотела это и у своего отца спросить, но он уже умер. А ещё, что самое неприятное, я обнаружила, что я сама такая мама. Есть обида на мужа, есть сын, которого очень люблю и который папина копия по темпераменту и внешне. Но я гашу в нём мужские черты, потому что считываю их как опасность. Я этого точно не хочу, я даже не понимаю, какими фибрами души это делаю. Как это исправить? Сама ищу ответ. Кажется, разойтись с миром - лучший вариант, и непременно с миром, потому что как бывает с войной - и я и автор описали.

А по поводу дачного соседа. Он ходит в церковь и носит фамилию первой жены. Наверное, где-то в глубине души он надеется на примирение с ней. Пока люди живы, можно разговаривать и менять ситуацию.