Кремниевая долина берет на вооружение «реакционный футуризм»
Главный вопрос не в том, будет ли научная фантастика влиять на реальность — этот процесс уже идет. Вопрос в том, чья версия возобладает ИА Красная Весна
Мауриц Корнелис Эшер. Четвертый день творения. 1926
Американские техноолигархи последовательно используют мифологию научной фантастики для легитимизации собственной власти. Это позволило им стать популярными не только в США, но и в России. Однако при внимательном рассмотрении этой политической практики оказывается, что отсылки к научной фантастике очень двусмысленные. Суть происходящего — в присвоении эстетики при полном отказе от морального ядра научной фантастики.
Этот политический феномен активно обсуждается в западной социологии. Ниже представлен частичный перевод статьи «Разграбление научной фантастики», в которой Али Раза Таскале развивает концепцию «реакционного футуризма».
«Реакционный футуризм» — это использование эстетики научной фантастики для возвращения идеализированного жестокого прошлого — периферийного капитализма XIX века с радикальным индивидуализмом и отрицанием демократического управления, но с дронами и цифровыми технологиями XXI века. Статья опубликована на портале Aeon в июле 2026 года.
Таскале — преподаватель факультета социальных наук и бизнеса в Университете Роскилле в Дании, где он недавно завершил постдокторскую стажировку в рамках программы «Действия Марии Склодовской-Кюри» по изучению того, как финансовые и технологические элиты превращают спекулятивные нарративы в оружие.
Разграбление научной фантастики
В январе 2026 года Илон Маск предстал перед министром обороны США и руководителями Пентагона на базе SpaceX Starbase в Техасе. Маск заявил им: «Мы хотим сделать сериал „Звездный путь“ реальностью, ясно? Мы хотим сделать Академию Звездного Флота реальностью. Чтобы это не было только научной фантастикой, но чтобы однажды научная фантастика стала научной реальностью, и наши космические корабли ходили бы по просторам космоса. Большие космические корабли!».
Маск нарисовал яркую картину: исследование инопланетных цивилизаций, расселение человечества по звездам. «Вот в чем цель! — заключил он. — И, я думаю, именно об этом думает общественность, когда речь заходит о Космических силах!» Это была значимая попытка продать Пентагону научно-фантастическую идею.
Заявка Маска фатально отличается от того, что изображено в фильме. «Звездный путь» изображает общество, преодолевшее капитализм, в котором давно решена проблема дефицита и упразднены деньги, а человечество стремится к коллективному процветанию. Федерация «Звездного пути», придуманная Джином Родденберри, была построена на принципах равенства и стремления к познанию ради знаний, а не ради прибыли или военного превосходства. Маск взял из фильма эстетику: большие космические корабли, встречи с инопланетянами, эпические приключения. И оставил без внимания политическую подоплеку.
В 2021 году, когда Марк Цукерберг объявил о ребрендинге Facebook (организация, деятельность которой запрещена в РФ) в Meta (организация, деятельность которой запрещена в РФ), он взял название из романа Нила Стивенсона «Лавина» (1992), в котором описывается «Метавселенная» — виртуальная реальность, где аватары людей перемещаются в цифровом пространстве. Но «Лавина» — один из самых острых сатирических романов за последние полвека. Стивенсон написал его как предостережение.
Его Метавселенная — это утешительный приз для общества, которое потерпело крах. Федеральное правительство распалось, повседневную жизнь определяют корпоративные франшизы, даже доставка пиццы стала спецоперацией под контролем мафии. Главный герой романа — разносчик пиццы и хакер на полставки. Его аватар сражается на мечах в виртуальном мире, и это — единственное место, где он может чувствовать себя достойно.
Стивенсон хотел, чтобы контраст между цифровым гламуром и материальной бедностью вызывал ужас. Он считал, что создал роман-предостережение о возможном будущем, в которое может завести человечество платформенный капитализм. Презентация Цукерберга не затрагивала эту тему. Платформенная экономика, в которой корпорации защищены от подотчетности обществу и государству, но при этом предоставляют жизненно важные услуги, в точности повторяет модель Стивенсона, и Цукерберг увидел в ней источник вдохновения.
Стив Возняк, соучредитель Apple, выразил эту общую для техноолигархов идею в 2017 году, сказав: «Мы — люди, которые воплощают фантазии в реальность». Звучит вдохновляюще, но важно понимать, какие части этих фантазий они выбирают, а какие оставляют за бортом.
Когда Маск представял Tesla Cybertruck в 2019 году, он так описал инвесторам то, что они должны были вот-вот увидеть: что-то «по-настоящему футуристичное, в стиле киберпанка „Бегущего по лезвию“». Маск продавал снаряжение для выживания в разрушающемся мире, в версии Лос-Анджелеса из «Бегущего по лезвию». Эстетика воплотилась в жизнь. А вот предупреждения остались незамеченными.
Маск рассказывал о том, как научная фантастика сформировала его амбиции. Он утверждал, что серия книг «Основание» Айзека Азимова особенно важна для него и для его работы в SpaceX. Романы Азимова повествуют о Хари Селдоне, математике, который предвидит падение галактической империи и создает Основание для сохранения знаний в грядущие темные века. Романы Азимова — поистине выдающиеся произведения демократической научной фантастики.
Главная идея Азимова заключается в том, что выживание цивилизации зависит не от гениев-одиночек, а от коллективных институтов, распределенных знаний и демократического обсуждения. Самый важный поступок Селдона — не его пророчество, а основание Второго Основания, тайной сети ученых, которые сотрудничают друг с другом на протяжении веков. Нравственная структура романов очевидно антиавторитарна: каждый раз, когда харизматичный персонаж пытается взять на себя руководство миссией, возникает катастрофа.
«Основание» находит отклик в сердцах читателей благодаря своей эмоциональной щедрости по отношению к обычным людям. «Психоистория» Селдона работает не потому, что один человек, ее создатель, гениален. А потому, что она моделирует поведение миллионов людей, которые постоянно делают выбор, зачастую — анонимный, в пользу человечества как целого.
Маск отвергает все это. К 2024 году он стал прямолинеен: «Выход на межпланетный уровень имеет решающее значение для обеспечения долгосрочного выживания человечества и всего живого в том виде, в котором мы его знаем». Такая риторика преподносит проекты SpaceX как цивилизационный императив и делает их неприкосновенными для критики.
А самого Маска превращает в псевдо-Селдона: в одинокого провидца, который видит то, чего не видят другие, который имеет право и обязанность что угодно объявить препятствием на пути к выживанию человечества. Однако эти предпосылки легко могут быть оспорены как с научной, так и с моральной точки зрения. Даже при самом благоприятном сценарии терраформирования Марса в атмосфере останется концентрированный CO₂, которым люди не смогут дышать, а воспроизвести миллиарды лет совместной эволюции биосферы Земли и ее обитателей в любом временном масштабе, значимом для выживания человечества, просто невозможно.
С моральной точки зрения, за призывом Маска к освоению Марса ради «спасения человечества» скрывается поразительная хитрость: его гипотетическая целевая группа из 1 миллиона марсианских колонистов составляет всего 0,014 процента от нынешнего населения Земли. В то же время создание такой колонии приведет к гигантским экологическим проблемам на Земле.
Маск оправдывает создание марсианской колонии тем, что она является «общественным благом». Что космические инвестиции приносят пользу всем. В экономике это называется «просачивание благ сверху вниз». Если цель — решить реальные проблемы, то программа исследований, направленная непосредственно на эти проблемы, будет более эффективной, чем надежда на то, что деньги, потраченные на Марс, дойдут до нуждающихся.
Маск хочет быть Селдоном, но без Основания, который, как знал и верил Селдон, ему необходимо создать.
Аналогичным образом Джефф Безос финансирует проекты космических поселений, вдохновленные книгой Джерарда К. О’Нила «Высокий фронтир» (1976). Концепция О’Нила была одной из самых амбициозных и гуманистических в научной фантастике XX века: огромные вращающиеся космические колонии, которые снизят нагрузку на окружающую среду Земли за счет переноса промышленности за пределы планеты, с демократическим управлением и широким распределением благ. О’Нил представлял эти колонии как следующий великий коллективный проект человечества — подлинное расширение демократических границ в космосе.
Безос подходит к этим проектам избирательно. Он берет инженерное видение и масштаб амбиций, но оставляет за бортом демократическое управление и всеобщее благо, которые легли в основу проекта О’Нила. Как и в случае с амбициями Маска по освоению Марса, космические колонии Безоса представляют экологические кризисы на Земле не как проблемы, требующие коллективных действий, а как ограничения в ресурсах, которые можно преодолеть за счет экспансии.
Научно-фантастическая идея становится лазейкой для бегства от реальности, финансируемой за счет частных средств и управляемой частными интересами.
О’Нил представлял эти колонии как демократическое будущее человечества, а Безос предлагает их в качестве следующего рубежа для Amazon.
Питер Тиль, соучредитель PayPal, Palantir и других компаний, назвал научную фантастику своим политическим ориентиром. В частности, он ссылался на роман Роберта Хайнлайна «Луна — суровая хозяйка» (1966). В романе лунная колония восстает и создает либертарианское общество с минимальным государственным вмешательством.
В подкасте New York Times с Россом Даутатом в 2025 году Тиль поделился своими трансгуманистическими взглядами. На вопрос о том, должна ли человеческая раса в ее нынешнем виде существовать, он ответил не сразу, прежде чем сказать «да». Такое выборочное прочтение делает акцент на антиправительственной эстетике и игнорирует экономическую основу эксплуатации.
Но роман Хайнлайна заслуживает большего, чем то, как его интерпретировал Тиль. «Луна — суровая хозяйка» — это не либертарианский памфлет, а по-настоящему сложный политический роман. Лунные колонисты Хайнлайна — не предприниматели, а заключенные, депортированные и их потомки, люди, которым нечего терять, построившие хрупкое сообщество на основе общих лишений. Ими движет не стремление к эффективности или прибыли, а любопытство и желание быть частью чего-то большего.
Хайнлайн был искренне увлечен противоречием между индивидуальной свободой и социальными связями, которые делают свободу возможной и ценной. Тиль отказывается замечать что-либо подобное. Луна в романе Хайнлайна — это исправительная колония: либертарианское общество было построено на труде ссыльных заключенных. Кремниевая долина подходит к этому вопросу избирательно: она берет антиправительственную эстетику и отбрасывает экономическую основу в виде принуждения и эксплуатации.
В своем эссе «Воспитание либертарианца» (2009) для Института Катона Тиль писал: «Я больше не верю, что свобода и демократия совместимы… С 1920 года в связи с резким увеличением числа получателей социальных пособий и расширением избирательных прав для женщин — двух групп населения, которые, как известно, не жалуют либертарианцев, — понятие „капиталистическая демократия“ превратилось в оксюморон».
В «Манифесте технооптимизма» (2023) Марка Андриссена также упоминается влияние научной фантастики: автор сетует на утраченное будущее летающих автомобилей и изобилие энергии, которые не состоялись из-за государственного регулирования. Он пишет: «Мы верим в акселерационизм — сознательное и целенаправленное стимулирование технологического развития… Мы верим, что любое замедление развития ИИ будет стоить человеческих жизней. Смерть, которой можно было бы избежать благодаря ИИ, не появившемуся на свет, — это форма убийства». Манифест трактует скорость как моральный абсолют — любая пауза, любое регулирование, любая предосторожность переосмысливаются как соучастие в смерти.
Научная фантастика 1950-х представляла летающие автомобили, изобилие энергии и многое другое — но так было до аварии на АЭС Три-Майл-Айленд (крупнейшая авария в истории коммерческой атомной энергетики США, произошедшая 28 марта 1979 года), до Чернобыля, до того, как мы узнали, часто через катастрофы, что происходит, когда скорость превыше безопасности. Те нормативные рамки, которые Андриссен хочет разрушить, возникли в результате выстраданных уроков.
Оптимистическая эстетика заимствована; знания отброшены
Пожалуй, нигде это не прослеживается так явно, как в названии компании Palantir Technologies. «Властелин колец» Толкина — это развернутое размышление о развращающей природе власти. Главная мораль книги не в том, что зло может быть побеждено правильным героем, владеющим правильным оружием, а в том, что сама по себе власть развращает, что Кольцо не может быть использовано во благо кем бы то ни было и что единственное спасение — полностью отказаться от стремления к господству. Толкин создал целую мифологию, чтобы доказать эту мысль.
В романах Толкина палантиры — это камни-провидцы или хрустальные шары, которые позволяют их владельцам видеть на большие расстояния. На первый взгляд они кажутся нейтральными инструментами, вроде технологий наблюдения. Но на самом деле это инструменты разрушения: палантир Сарумана связывает его с Сауроном и приводит к его падению; палантир Денетора доводит его до безумия и самоубийства. Палантиры не просто позволяют видеть — они дают возможность манипулировать и контролировать тех, кто ими владеет.
Антиутопия стала достаточно комфортной, чтобы в нее можно было записаться. Американская компания Palantir Technologies предоставляет инструменты аналитики и наблюдения правительствам, военным и Службе иммиграции и таможенного контроля США. Ее название выполняет политическую функцию: оно превращает инвазивное отслеживание в мистическое прозрение, представляя алгоритмическое наблюдение как мудрое предвидение, а не систематическое вторжение.
В своей книге «Технологическая республика
» (2025) генеральный директор Palantir Technologies Александр Карп и его юрисконсульт Николас Замиска описывают работу компании на правительство в военных терминах. Они позиционируют инструменты наблюдения как то, что удовлетворяет фундаментальную потребность человека в воинском братстве. Отсылка к Толкину обеспечивает эстетический авторитет, а дистанция от реального морального видения Толкина дает свободу действовать без оглядки на него. Назвать компанию, занимающуюся слежкой, в честь устройств, которые развращают и предают своих пользователей, — это не дань уважения, а присвоение эстетики при отрицании морального стержня.
В романе Уильяма Гибсона «Нейромант» (1984) впервые появился термин «киберпространство», придуманный самим Гибсоном. Главный герой, Кейс, — хакер, чья нервная система была повреждена бывшими работодателями в качестве наказания. Выгоревший и изгнанный из киберпространства, он скитается по залитому неоновым светом городу Тиба как «консольный ковбой», которому некуда идти. Киберпространство в романе принадлежит огромным корпорациям и контролируется ими; отдельные хакеры — не герои, а инструменты, которых нанимают и от которых избавляются ради интересов, которые они даже не понимают. Видение Гибсона было откровенно антиутопическим: мир, в котором демократизирующий потенциал цифровых сетей был сведен на нет еще до того, как он мог проявиться, захвачен капиталом и превращен в инструмент его собственной экспансии.
В 2025 году в приемной штаб-квартиры OpenAI в Сан-Франциско будет звучать энергичная электронная танцевальная музыка, а удобные кресла, декоративные подушки и циперус создадут атмосферу, которую генеральный директор Сэм Альтман называет «уютным загородным домом», а не «корпоративным научно-фантастическим замком». Хром и грязь киберпанка — пропитанное неоном предупреждение о том, что корпоративный захват цифрового пространства будет жестоким и бесчеловечным, — уступили место скандинавской мебели и кофе ручной работы. «Галлюцинация по обоюдному согласию» Гибсона была переименована в уютную домашнюю обстановку.
Антиутопии не удалось избежать, но она стала достаточно комфортной, чтобы на нее можно было подписаться и жить в ней
Сам Гибсон уловил иронию. В интервью журналу Wired в 2012 году он признал, что киберпространство «Нейроманта» мало похоже на ранний интернет, который он не смог предвидеть: на период с 1990-х по 2000-е годы, когда подросток в своей спальне мог по-настоящему конкурировать с корпорациями, когда сеть на какое-то время казалась открытой и демократичной. Гибсон не предвидел этот этап. Но он полностью оказался прав в том, что касается конечного результата. Корпоративные платформы — Google, Meta (организация, деятельность которой запрещена в РФ), Amazon, — которые сегодня доминируют в цифровой жизни, невероятно близки к реальности, описанной им в книге.
Гибсон с самого начала представлял киберпространство как пространство корпоративного доминирования; Кремниевая долина сначала создала открытый интернет, а затем все равно пришла к антиутопии. Разница в том, что в «Нейроманте» эта конвергенция была катастрофой, которой нужно было противостоять. Кремниевая долина же превратила его предостережение в дорожную карту продукта.
Это не значит, что научная фантастика предшествует этим проектам или является их причиной. Она является частью когнитивной и институциональной структуры, в рамках которой определенные амбиции становятся мыслимыми, а захват власти воспринимается как нечто само собой разумеющееся.
Сегодня центр притяжения Кремниевой долины смещается от «калифорнийской идеологии» — слияния контркультурного либертарианства и цифрового утопизма 1990-х годов — к тому, что профессор коммуникативистики Фред Тернер недавно назвал «техасской идеологией»: слиянию эксплуатации ресурсов и милленаристского христианства, убеждению, что провиденциальная судьба оправдывает покорение природы и извлечение ее богатств.
Если в предыдущую эпоху основное внимание уделялось созданию сетей и платформ, то в новой модели данные рассматриваются как добыча нефти в период нефтяного бума — природный ресурс, который добывается на огромных серверных фермах, требующих огромных площадей и электроэнергии. Гигафабрика Tesla в Остине, штат Техас, — это «крепость за стеной размером с ранчо для разведения крупного рогатого скота», как выразился Тернер. По его словам, это будущее, созданное людьми, у которых «хватит силы воли, чтобы обуздать силы технологий» и «извлечь прибыль из земли».
В декабре 2024 года Маск объявил, что переносит штаб-квартиру SpaceX из Калифорнии в Техас. Старбас, объект SpaceX в Южном Техасе, воплощает эту идею: город частной компании, где SpaceX устанавливает правила, рабочие живут в корпоративном жилье, а местное самоуправление подчиняется корпоративным приоритетам. Это путь выборочной научной фантастики, воплощенной в политической реальности, — технологический прогресс как прикрытие для социального регресса.
Этот путь находит свое философское выражение в «лонгтермизме», ответвлении движения эффективного альтруизма (ЭА), которое активно финансируется за счет технологических компаний и таких людей, как Сэм Бэнкман-Фрид, отбывающий срок за мошенничество с криптовалютами. Применяя жесткий утилитаристский подход, сторонники ЭА, такие как Уильям Макаскилл, утверждают, что благополучие триллионов потенциальных будущих людей — которые могут появиться, если мы колонизируем космос, — математически перевешивает потребности 8 миллиардов человек, живущих сегодня.
На практике это означает, что предотвращение гипотетического «исчезновения ИИ» в следующем тысячелетии важнее, чем борьба с неравенством или вынужденной миграцией из-за изменения климата, и что технологические лидеры должны тратить миллиарды на исследования «согласования ИИ», сопротивляясь при этом регулированию алгоритмических систем, которые уже управляют нашей повседневной жизнью.
Происходящее сейчас — это триумф спекулятивного научно-фантастического сценария над человеческой солидарностью. Зачем исправлять мир, в котором мы живем, если можно потратить миллиарды якобы на предотвращение восстания роботов, которое существует только в нашем воображении? Пытаясь направить политические дебаты в сторону далеких катастрофических сценариев — роботов-убийц, вышедшего из-под контроля искусственного интеллекта, экзистенциальных рисков, — индустрия отвлекает внимание от регулирования систем, которые уже причиняют вред: алгоритмической предвзятости при найме, расового неравенства в системах распознавания лиц, распространения экстремизма на платформах.
«Гарри Поттер и методы рациональности» Элиезера Юдковского (2010) — масштабный фанфик, в котором Гарри Поттер предстает рационалистом, применяющим научное мышление к магии, — является основополагающей работой для сообщества специалистов по безопасности ИИ. Эта работа демонстрирует, как даже любительская спекулятивная фантастика формирует представления Кремниевой долины о будущем, предоставляя технологическим лидерам нарративные рамки, которые кажутся им более реалистичными, чем реальные знания в области социальных наук или политики.
Эта научно-фантастическая ориентация уходит корнями в далекое прошлое. В 1990-х годах поклонники научной фантастики, трансгуманисты и сайферпанки объединялись в онлайн-сообществах, таких как Extropians и списки рассылки сайферпанков, закладывая концептуальную основу для таких технологий, как биткоин, задолго до того, как финансовый кризис 2008 года сделал криптовалюту необходимой. Компьютерный инженер Вэй Дай, чье предложение «b-money» напрямую повлияло на разработку биткоина, был активен в обоих сообществах.
В политических кругах цифровое будущее не обсуждалось. Это обсуждалось на форумах, где люди сравнивали эссе Вернора Винджа о технологической сингулярности 1993 года и «Криптономикон» (1999) Нила Стивенсона — роман, в котором криптографы создают цифровую валюту, — с реальным кодом. Будущее формируется не в ходе демократических дебатов, а с помощью крайне избирательного, зачастую реакционного, фантазирования.
В совокупности все описанные выше случаи представляют собой то, что я называю «реакционным футуризмом»: использование эстетики научной фантастики для продвижения антидемократических политических проектов. Он использует хромированную эстетику нового времени, чтобы вернуть идеализированное, жестокое прошлое — фронтирный капитализм XIX века с радикальным индивидуализмом, нерегулируемыми рынками и отрицанием демократического управления, но с дронами и алгоритмами XXI века.
В эссе Тиля, опубликованном в 2009 году, это выражено предельно ясно. Объявив свободу и демократию несовместимыми, он заключил: «Судьба нашего мира может зависеть от усилий одного человека, который создаст или распространит механизмы свободы, которые сделают мир безопасным для капитализма». Не демократии, а капитализма. И не коллективных усилий, а усилий одного человека.
Научная фантастика служит эстетическим прикрытием для этого антидемократического мировоззрения. Она превращает отказ от демократической подотчетности в «сверхсветовой» прогресс, экспансию на фронтир и цивилизационное выживание. Будущее формируется не в ходе демократических дебатов, а с помощью весьма избирательного, зачастую реакционного фантазирования.
Согласно этой модели, национальное государство не просто отходит на второй план, но и активно разрушается, уступая место корпоративным городам-государствам и частным цифровым юрисдикциям.
Главный вопрос не в том, будет ли научная фантастика влиять на реальность — этот процесс уже идет. Вопрос в том, чья версия возобладает.
Власть Кремниевой долины зиждется на представлении узкой реакционной фантазии как неизбежного прогресса. Но возможны и другие варианты будущего, и другие научно-фантастические произведения. Когда Тиль, Маск, Цукерберг и Андриссен черпают вдохновение в научной фантастике, они не находят единственно возможное будущее. Они выбирают тот нарисованный образ будущего, которые оправдывает их власть. Мы должны признать избирательное использование научной фантастики политическим действием.
Рассматривать милитаризованный дрон и приватизированную хартию города не как нейтральные инструменты, а как воплощение конкретных, узких представлений о власти. Мы должны задаваться вопросами: чье будущее создается? Кому это выгодно? Кто платит по счетам? Будущее — это не хромированный фасад. Задача — перестать быть второстепенными персонажами в чужом сценарии и начать писать — и создавать — свой собственный.
