Сегодня утром вернулся из своей первой киноэкспедиции. Почти неделю провели в Ленобласти, километрах в двухстах от Петербурга, на съёмках исторического проекта. Название пока говорить нельзя, поэтому расскажу о том, что обычно остаётся за кадром.
До этого я уже снимался, но экспедиция — совсем другая история. Это не приехал на смену и вечером уехал домой. Здесь ты несколько дней живёшь вместе со всей группой, работаешь, ешь, спишь... ну, точнее, пытаешься поспать.
Смены были по 12–14 часов. Иногда заканчивали уже глубокой ночью. Например, после последней смены мы вернулись на базу только в четвёртом часу утра. Через несколько часов снова подъём, автобус, грим, костюм — и на площадку. Когда смотришь кино, кажется, что самое сложное — сыграть сцену. На самом деле иногда сложнее просто дождаться её в полном обмундировании.
Жили мы (АМС) в хостеле. В пиковые дни в комнате было человек пятнадцать. Кровати, вещи, зарядки, кто-то сушит одежду, кто-то уже спит, кто-то только пришёл после смены. Было шумно, тесно, но весело. Постоянно кто-нибудь что-нибудь рассказывал, подкалывал остальных или вспоминал истории с прошлых съёмок.
Но была одна проблема...
Мой хороший товарищ Саня.
Вернее, его храп.
Я честно думал, что рассказы про людей, которые храпят на весь этаж, — это преувеличение. Оказалось, нет.
Я такого никогда не слышал. Казалось, что он проводит какой-то шаманский обряд. Там было всё: храп, крики, бормотание. Периодически во сне звучало что-то вроде: «Да, да, я иду».
Спасали только наушники с голосом Зеланда. Даже так удавалось вырвать всего 2–3 часа сна в сутки. Засыпал минут на тридцать, просыпался от очередного «концерта» — и всё по новой. За всю экспедицию нормально выспаться удалось только один раз — целых шесть часов. По моим ощущениям, это был уже настоящий отпуск.
Зато на площадке было на что посмотреть.
Это первая историческая картина, где я работал с таким количеством техники и спецэффектов. Настоящие перестрелки, взрывы, пиротехника, оружейники. И да, настоящий немецкий танк. Когда его заводили, ощущалось даже не столько звуком, сколько вибрацией.
Больше всего понравилось наблюдать за работой оружейников и пиротехников. Со стороны кажется, что сейчас просто что-то взорвут — и всё. На самом деле перед каждым дублем всё проверяют по несколько раз: кто где стоит, куда бежит, где будет заряд. Всё спокойно, без суеты. За всё время я не увидел ни одной опасной ситуации.
Удалось немного пообщаться и с актёрами, которые играют главные роли. Особенно порадовало, что на площадке был Михаил Тарабукин. Для меня он в первую очередь тот самый Федя из «Кухни». Забавно видеть человека, которого много лет смотрел по телевизору, а потом спокойно проходить мимо него между дублями.
Самое интересное в таких поездках даже не сами съёмки.
Это возможность посмотреть, как всё устроено изнутри. Сколько людей работает над одной сценой. Как костюмеры бегают с иголками, гримёры постоянно что-то поправляют, реквизиторы ищут нужную вещь, оружейники проверяют автоматы, а ассистенты одновременно разговаривают по рациям и пытаются собрать всех на площадке.
Когда потом смотришь готовый фильм и видишь сцену длиной две минуты, уже понимаешь, сколько людей и сколько часов работы стоит за этими двумя минутами.
Несмотря на недосып, храп Сани и девять тяжёлых смен подряд, я ни разу не пожалел, что поехал.
В следующем посте расскажу, как репетировал свою первую сценическую смерть, почему отбил себе пол-ягодицы и зачем несколько часов учился правильно падать.
Если интересно посмотреть на съёмки глазами обычного АМСника — подписывайтесь. Историй, кажется, будет много.
Завтра будет третья неделя, как я себе это говорю. 15 рабочий день подряд. Чувствую, что устала, но мне кажется, что я себе это придумываю.
Устала-это когда засыпаешь за секунду, а не прокручиваешь кучу мыслей в голове. Это когда даже сил поужинать нет. Но у меня-то есть. Желания нет, а силы есть. А если нет, то просто надо убедить себя, что есть.
Вот всё встало вроде бы на свои места. На новую работу я устроилась, и уже даже отработала две смены. Не скажу что прям очень сильно легко. Очень много мелочей, которые надо учитывать. После первой смены у меня даже очень сильно голова разболелась, типа мигрени, но не мигрень. Я знаю, что это оттого, что "растут" новые нейронные связи в мозге, а старые некуда девать - вот они и разрушаются, и от этого сильно болит голова. После второй смены голова уже не болела.
На ферме у меня и у Васильевны произошла катастрофа: у нас выводки попали под сильные холода с ветром и помёрзли. У меня несколько гусят погибло новых, и утята, которые под уткой сидели с цыплятами. Теперь у этой утки одни цыплята остались. А у Васильевны весь новый выводок погиб, остался только один утёнок и один гусёнок, из инкубатора, которого я ей подарила. У неё электричество есть, она лампу включала, но ночью был ветрище, и видимо, выдуло тепло.
На следующий день зато у нас белая утка привела 13 утят, я была на смене, и Андрей перестраховался, забрал их всех домой в корзине, под уткой только два оставил. Они все выжили. Ему это вообще сложно было сделать, он же без машины, нёс их пешком. Но спас. Сегодня потеплело, мы их обратно под утку запихали. А вчера ещё они дома ночевали.
По ветеринарке у меня вчера цыплёнок Филипок чёт приуныл. Все бегают, едят, а он один сидит нахохлившись, и глаза закрыты. Ну я его подняла на руки, посмотрела - поноса нет, носик чистый, зато зоб огромный и там жидкость. Тогда я его взяла за задние лапы, и подняла кверху ногами и вниз головой, стала зоб ему аккуратно массировать подушечкой пальца. Он воду выплюнул, и я сразу ему пипеткой залила две капли подсолнечного масла в клюв. Сегодня он уже ходит, кушает, водичку пьёт (я немного марганцовки туда развела, почти и не видно). Оно, может быть и пользы не будет, но и вреда никакого. А так-то профилактика кишечных заболеваний, но впрочем, если давать мелко тёртую морковь - то это тоже профилактика кишечных заболеваний.
Тут у меня утка сидит с двумя утятами, а сегодня уже с тринадцатью сидит. Не знаю, на ночь забирать или нет. Да ещё и цыплёнок у меня в инкубаторе вывелся полудохлый(сомнительное яйцо подкладывала, поздно нашла, не знала, насиженное или нет). Цыплёнок этот странный какой-то, веса почти нету, казалось бы - откуда силы? Но бегает быстро, я и подумала : "Цыплячья сила равна цыплячья масса на цыплячье ускорение." Массы у него мало, но зато ускорение нормальное - значит сила есть. Потом как-нибудь наснимаю его, он вообще милипизерный.
Да ещё случилась неприятность. Около моей фермы плиты упали, которые туда сосед 15 лет назад поставил. Хорошо, что никого не придавило. Я ему сказала, чтобы убрал, а он не мычит, не телится, только обещает. Вот обещал в пятницу убрать, а сейчас уже воскресенье, он не убирает нифига. В администрацию мне некогда ходить, да и ни к чему, добра я никогда от них не видала, а что-то делать с этим надо. Я теперь туда подъехать не могу, и навоз вывозить сложно. Раньше у меня люди приходили с тележками, забирали бесплатно, а теперь получается, и с тележкой не подойти.
Этот очерк Э.Л. Поляновского был опубликован в «Известиях» в 1996 году. Его герой — Дмитрий Павлович Цуп, художник, чья жизнь пришлась на две эпохи. При советской власти он провел тринадцать лет в тюрьме и ссылке как «враг народа». При новой России он умер на вокзале в Ярославской области — от сердечного приступа, под дождем, без помощи. Похоронили его в безымянной яме, даже без таблички с именем.
Автор очерка пишет по дневникам, письмам и рассказам друзей Цупа. Это просто история одного человека из 1990-х. Всем ностальгирующим по тому времени 1990-м посвящается.
Дмитрий Павлович Цуп. По этому портрету в милиции, в морге, и на кладбище определяли - да, это он (источник фотографии leningradart.com)
«Мы нашу интеллигенцию будем также любить, как любим Красную Армию (бурная овация), а мы очень любим Красную Армию. (Аплодисменты)».
М.И.Калинин.
Из речи на предвыборном собрании интеллигенции Ленинграда 26 ноября 1937 года.
Во мне погибли все, кто только мог
Дмитрий Павлович Цуп умер. Вопреки законам драматургии говорю об этом в первой строке.
Я не знал его. Не знаком и с друзьями, приславшими письмо о кончине. Не зная ни походки, ни поворота головы, трудно приблизить его к читателям, пробудить сострадание.
А почему, собственно, сострадание?
Прожил 87 лет, ни дня не был стариком, и умер — в пути.
Рядом была жена, тоже художник: более 60 лет взаимной старомодной любви.
Природа, к которой усталые люди вырываются раз в год, была его средой обитания.
Любого условия достаточно, чтобы позавидовать.
Но. Небольшое арифметическое действие: из обоих чисел надо вычесть тринадцать — столько лет тюрьмы и ссылки отбыл «враг народа» художник Цуп. 74 оставшихся года можно бы тоже считать приличным временем, если бы жизнь укоротили только в конце.
Ровно год спустя после предвыборного обещания Калинина любить интеллигенцию, тоже в ноябре, вышло постановление ЦК ВКП(б): «Заброшенность политической работы среди интеллигенции привела к тому, что часть наших кадров политически свихнулась, запуталась и стала добычей иностранных разведок».
У Дмитрия Павловича Цупа была вполне конкретная вина: он родился за границей. Отец его — батрак — в 1906 году подался осваивать Дальний Восток. Добирался через Маньчжурию, осел в Харбине.
В 1908 году родился Дмитрий, в 1912-м — Александр.
Из дневника Цупа: «Проснувшись, видел отца, читающем при керосиновой лампе русскую «Ниву», русские книги. Как помню себя, всегда слыхал: «написать домой», «вот вернемся домой». «Дома» — это там, в России… Отец так и был похоронен в чужой земле».
Конечно, умирать нужно в избе с видом на стога.
В 1929 году отец проводил Дмитрия до станции «Пограничная», посадил в поезд, уходящий в Россию.
Через два года отправил на Родину и младшего Александра.
…Александра, начинающего коммерсанта, расстреляли там же, в Уссурийском крае, недалеко от границы, которую он пересек.
Дмитрий после рабфака поступает во Всероссийскую академию художеств. На первом курсе знакомится с будущей женой — Людмилой Захаровой. В 1935-м едет на ее родину, в Ярославскую область, там собирает этюды к дипломной работе о современных крестьянах. С трепетом разглядывает среднюю Россию, Волгу, которая «в детстве, в Маньчжурии, была символом Родины».
Какая образцовая пара молодых художников для новой Советской власти: сын батрака и детдомовка. Какая важная иллюстрация доклада товарища Сталина на XVIII съезде партии, в котором вождь призвал растить «новую советскую интеллигенцию из рабочих и крестьян».
Руководителя мастерской в Академии арестовали, и Дмитрия Цупа к защите диплома не допустили.
7 июля 1941 года был арестован сам Цуп. По приговору ОСО сослан в Красноярский край.
После возвращения в конце 53-го года «враг народа» Цуп заниматься живописью не может — ни мастерской, ни денег для покупки холста, красок. Живут с Людмилой в семиметровой комнатке, окно упирается в глухую стену, под окном — помойка. Чтобы поддерживать форму, Дмитрий Павлович занимается графикой: уголок стола, бумага и карандаш — все, что ему нужно.
В начале семидесятых, уже на пенсии, ему выделяют мастерскую: чердак пятиэтажного дома — девять квадратных метров, крутая лестница, ни лифта, ни туалета, ни воды. Но художник счастлив.
Вот когда — в 64 года! — у живописца появляется возможность работать по специальности. Они с женой получают однокомнатную квартиру с видом на залив, в хорошую погоду виден Кронштадт.
С опозданием в тридцать с лишним лет они начали жить. Путешествуют на Кубань, в Крым, по Уралу, Сибири. В Ярославской области, в селе Уславцево, где он когда-то впервые разглядел Россию, они приобрели избу.
Он получил возможность писать на природе, к нему вернулась зоркость глаза, твердость руки.
Жив, уцелел — знак любви одичавшего государства к интеллигенту. Правда, как сказал поэт: «Во мне погибли все, кто только мог».
Наверное, Дмитрий Павлович был талантливым человеком. Даже то, чем занялся поневоле, сделало его известным. Имя графика вошло в справочники, альбомы, проспекты, каталоги. Незадолго до смерти Дмитрий Павлович получил письмо из Мюнхена, немцы решили издать справочник лучших европейских художников-графиков и попросили прислать сведения о нем.
Невосполнимым оказалось то главное, ради чего, собственно, и рождается человек. Перед арестом ему было 32 года, ей — 33, они надеялись обзавестись детьми.
Когда вернулся из заключения, ей уже было 46.
Она успокаивала: ничего, останется духовное наследие.
Но Бог прежде всего разделил человечество на мужчин и женщин, только потом кто-то становится талантлив, кто-то нет. Сына не заменит ни один самый гениальный пейзаж на полотне.
Из письма Д. Цупа Эмилии и Василию Коваленко 15 июня 1973 г.:
«Мне положено по чину париться до изнеможения и чтобы из деревенской бани сыновья и внуки вели бы меня, как архиерея, под руки. Но… чего нет, того, к сожалению, нет».
Цуп — личность сильная, жизнелюб. Но еще в 1967 году, когда в запасе были и здоровье, и силы, он записал в дневнике:
«Одному из нас глаза закроют родные руки, а другому — чужие. Я просто боюсь остаться один, но не меньше боюсь оставить одиноким самого близкого мне человека. Уж пусть этим одиноким буду я».
Очарованный странник
Эту Родину ему бы возненавидеть.
А он бродит по земле, как очарованный странник.
Наверное, это извращение славянской души — любить Родину, которая тебя недоубила.
Для цивилизованной, подвижной западной интеллигенции явление русского интеллигента — почти мазохизм, и всякие объяснения тут темны. Что мать любят всякую — и пьяницу, и воровку. Что художник Цуп любил не политическую систему и не государственную власть. У Паустовского старый бакенщик объясняет детям: «Вот она, Родина, — за стогами».
Каждую весну, в мае, они выезжали из Ленинграда в Уславцево и жили там до поздней осени. Но случалось, Людмила задерживалась с выездом или отлучалась, и тогда он вел дневник, общаясь с нею мысленно. Так что после возвращения из ссылки, он с ней 40 лет, можно сказать, не расставался.
«Шел, смотрел, думал, опять шел. Набрал охапку соломы, чтобы поджечь и высушить этюд».
Ему все равно куда идти. Хотел «прокатить» до Углича, но опоздал, подвернулся автобус на Угодичи — сел, поехал: «красивое название». Сколько России в этих именах:
«У меня была цель проехать через Мусорово, мимо Вёсок и по мосту через Мозгу в Стрелку. Едва прошел Малахово, как меня нагнал небольшой моросной дождь».
Душа — свободна и всегда при деле. К одному и тому же дереву художник возвращается на закате, на восходе, в дождь, в туман.
Но, наверное, очарованный странник, окунувшись в глубину России, настоящей-то России и не узнал? Природа — ниша не только экологическая.
Из записей 60—70-х годов.
«Исчезают деревни, на их месте бурьян. Безлюдье при больших полях. От Елизарово, родины людмилиной мамы, осталось пять домов. На месте кладбища, где захоронена мама,— спортивная площадка. Почему мы, русские люди, так относимся к памяти предков?».
«Берега теряются среди затопленного леса, картина тяжелая, как царство смерти. Россия, Россия, богатство твое во вред тебе».
В дневнике — ежедневные расходы.
«Билет на выставку, брошюрка, сыр, колбаса, чай, автобус». «Взял в долг 10 руб.».
Спрос на работы Цупа был, но он, несмотря на скромный достаток, никогда не продавал их, только дарил. Ему важно было, чтобы картина или гравюра попали в хорошие руки. Продажа часто была связана с хождениями в худсовет, так или иначе с конъюнктурой. А он слишком ценил свободу, которую обрел так поздно.
Они оба как бы догоняли упущенную жизнь.
Эмилия Коваленко:
— Дмитрий Павлович сказал однажды: «Эмма, я спокоен за наши похороны, у нас на книжке четыре тысячи». А потом как-то говорит: «Есть возможность по Енисею проплыть, мы там никогда не были. Очень хочется, а деньги страшно снимать». Им было уже за семьдесят. Я говорю: «Поезжайте, у вас есть друзья — на земле валяться не останетесь». И они поехали.
Палата № 6
1991 год — последняя поездка в Уславцево вдвоем.
Летом с Людмилой Михайловной случился инсульт. Сергей Павлович дежурит у постели, обходит врачей, аптеки, готовит еду, стирает белье. Едва поднялась, в октябре — второй инсульт. И он снова ставит ее на ноги. Но через три месяца — она падает прямо в квартире: тяжелый перелом бедра.
Ее положили в шестиместную палату. Ночью — прохладно. Дмитрий Павлович взял дома валенки и с вечера сел в изголовье жены. Когда утром пришли с обходом врачи, в палате № 6 они застали все ту же картину — старик с красивой белой бородой, в пальто и валенках неподвижно сидит у постели больной.
В женской палате, рядом с женой, для него освободили кровать.
Более месяца мучительно «вытягивали» кость. Безуспешно.
«Людмилу увезли, наконец, на операцию. …Разрез ноги — 40 сантиметров!».
В этом году ей исполнялось 85. Она поняла вдруг, что все кончено — выставки, музеи, Уславцево. Она сказала хирургу:
— Жить больше не хочу и не буду.
— А вы о нем подумали? — Хирург кивнул на притулившегося в углу Дмитрия Павловича — Он уйдет за вами вслед.
Старик прожил в женской палате больше двух месяцев. При бессонных ночах.
Людмилу Михайловну, наконец, выписали домой. «Она была беспомощной, ей дали 1-ю группу инвалидности».
Массаж, втирание мази, пихтового масла, сетки из йода, клизмы, марганцевые ванны. Дмитрий Павлович соорудил на кровати две штанги, чтобы поворачиваться на бок. К табуретке приделал колесики и спинку, в этом кресле перевозил ее к окну. Залива уже давно не было видно, его загородил огромный дом, остался лишь кусок неба.
Они почти победили. Людмила Михайловна стала передвигаться на костылях или держась за тележку. У обоих появилось безумное желание поехать в Уславцево. Как-то внести ее в вагон.
Но она снова упала.
«Людмила не держит ложку. Просит меня вытирать слезы».
На балконе он посадил огородную зелень, кусты, молодые березки, и получился как бы маленький филиал Уславцево. Все дни она сидела в коляске у балкона.
Невероятно, но глубокий старик продлил жизнь своей неподвижной жене еще почти на два года. Труднее всего было содержать ее в чистоте и опрятности.
Однажды ей показалось, что муж на последнем пределе.
— Дима, не отдавай меня в приют.
Эмилия Коваленко:
— Я иногда приходила, говорила: «Сходите на выставку или в кино, а я посижу». Он выйдет и — под окнами, кругами, как знаете, одинокие псы или кошки, вокруг опустевшего дома…
После одной из бессонных ночей она дала наказ. «Что собрать для последнего туалета… Сорочка. Темное платье с мелкими светлыми цветочками. Чулки. Платок черный. Гроб обить темно-синей материей. Кремировать и прах отвезти в Уславцево. Я обещал, что, как язычник, положу в гроб рисовальную бумагу, акварель, кисти и карандаши. Выговорить все это я смог едва-едва, и она утешала меня».
Последние две недели она была без сознания.
23 ноября 1993 года, ночью, в 3 часа 15 минут — скончалась.
«…Первый час я был невменяем».
Он закрыл ей глаза. Обмыл. Одел, как просила.
Женщина-врач, приехавшая рано утром, увидела необычную картину: полутьма, прибранная квартира, красиво одетая мертвая женщина, свеча в изголовье и, кроме старика, — никого в доме.
Он умолял врача не отвозить жену в морг, та отвечала, что оставлять не имеет права. В конце концов вопреки запрету и здравому смыслу, как и тогда, в больнице, когда ему разрешили жить в женской палате, врач отступила. Наверное, поняла, что если покойную увезти, старик умрет.
В те последние ноябрьские дни в Петербурге стояли морозы. Он отключил отопление. А по ночам, когда затихали все звуки и гасли огни в окнах, он выносил ее на балкон.
Одиночество
Одиночество тяжелее физического увечья.
Писатель Гаршин, в возрасте Христа, измученный одиночеством, кинулся в лестничный пролет. Кто-то, стоя над изуродованным телом, сказал об адской боли. Гаршин был в сознании:
— Разве это боль? Боль — здесь! — и указал на сердце.
Ни акварель, ни кисти, ни карандаши не сопровождали Людмилу Павловну в гробу, потому что не было и самого гроба: заказать его и отправить в Уславцево Дмитрию Павловичу «было совершенно непосильно по денежным затратам».
В мае он повез в Уславцево урну с прахом. Художник сильно ослаб, и его сопровождал друг, агроном Александр Иванович Пирожков. За два года земля на огороде высохла, трубы в избе забились сажей, саму избу обокрали.
Лиственницу для могильного креста нужно было валить еще зимой, когда древесина стойкая, но подвел сосед и теперь пришлось рубить крест из сырого дерева.
«Для меня важно сделать все своими руками. Крест, надпись, ограда, скамья. Тишина, приют. Здесь осталось место и для меня».
Художника охватывает беспокойное чувство:
«Сознание близости ухода из этого мира заставляет задумываться: — КУДА? Как счастливы были наши предки, верившие, что душа бессмертна, у них было утешение на встречу в ином мире. Пусть это только иллюзия, но зато какая отрадная, как она может скрасить остаток дней.
Мне были привиты нормы нашей жизни. Представить встречу с Людмилой в ином мире я не умею, и это неверие гнетет меня».
«Я сижу на скамейке и подолгу беседую с Людой».
Читая страницы дневника, я вижу, как Цуп уже ступил на лестницу Гаршина и идет вслед за ним. Писатель ведь не сразу решился на самоубийство: оказавшись на лестнице, он, словно сдерживая себя, начал быстро спускаться вниз, проскочил целый марш, как бы надеясь спастись от самого себя, и только потом шагнул через перила.
Дмитрия Павловича удерживала на земле память о жене.
В Петербурге он организует персональные выставки Людмилы в Союзах художников и архитекторов, отбирает ее работы для «Блокадной выставки» в музее города.
После дневных забот вечером опять один. В пустой квартире готовит кашу, согревает постель бутылкой с горячей водой. Тревога, подавленность, угнетенность.
Эмилия Коваленко:
— Он за последнюю зиму трижды падал на улице по дороге в магазин. Я говорила: поживите у меня — комната свободная. Он — нет: «Пока я жив, буду справляться сам». Таких людей, как он, больше нет. В январе 95-го года я очень хотела пойти на концерт хора — там моя знакомая поет. Но — сломала руку. Сорвалось. Вдруг открывается дверь — Дмитрий Павлович с двумя билетами: «Собирайтесь. Едем слушать хор». Он потом и обратно меня проводил. Одна только дорога заняла у него часа четыре. Это в 86-то лет! У Доспехова — врача он до последних дней водил семилетнюю девочку в музеи, на выставки, концерты, давал ей уроки рисования. Он ни одного человека не оставлял без внимания. Как-то очень опаздывал ко мне, я разволновалась. Оказывается, по дороге увидел пьяного на скамейке. А морозно. Он пытался его поднять, потом побрел в милицию и не ушел оттуда, пока не выслали наряд.
Одинокий человек в огромном шумном городе, более чем кто-либо нуждающийся в участии и утешении, продолжает оставаться нравственной опорой для других.
В ночь на 1 января он шел встречать Новый, 1995 год к знакомым.
«У станции метро «Василеостровская» — оживленная толчея последних часов уходящего года — с сумками, пакетами, свертками, все радостные, торопятся. В этом водовороте я почти столкнулся с пожилой, скромно одетой женщиной, она двигалась опустив голову. Вся ее фигура и печальное лицо выделяли среди всех, она была погружена в себя. Я не выдержал, остановил ее:
— Мадам! Поздравляю вас с Новым годом! — сказал что-то еще. Она поблагодарила: «Вы добрый человек, пусть у вас будет счастливый год!».
В этот год Дмитрий Павлович Цуп умер.
Враги
В мае 1995-го Дмитрий Павлович снова отправился в Уславцево — «к Людмиле».
На этот раз он оставил друзьям завещание.
«Близкие мои, дорогие мои… Мы по-семейному знаем друг друга не один десяток лет, это дает мне право обратиться к вам с просьбой — похороните меня… Если я умру в городе, то прах мой после кремации похороните в могиле Людмилы на кладбище в с. Уславцево».
Умирать он, конечно, не собирался, чувствовал себя неплохо.
Друзья ждали его возвращения в октябре, готовились 14 ноября отметить день рождения Дмитрия Павловича — 87 лет! В начале ноября, обеспокоенные, связались с Уславцево, соседи ответили, что художник уехал в Петербург еще где-то в двадцатых числах октября.
Именно 20 октября, днем, без четверти одиннадцать на второй платформе станции Ростов Ярославской железной дороги наряд милиции обнаружил сидящего на перроне старого человека, голова его была опущена на вещевой мешок. Накрапывал дождь. На вопрос милиционеров человек ответил, что ему плохо — тошнит и кружится голова. Потом выяснится: приступ ишемической болезни сердца. И еще выяснится по записям в журнале, что какая-то медицинская служба ехать на вызов отказалась — «не ее территория». А «по территории» только через полчаса прибыл врач линейной амбулатории Теркин. Укладывать больного на носилки врач Теркин не стал, а, наоборот, поднял на ноги и под дождем повел его… в транспортное отделение милиции, расстояние немалое.
Три документа было при нем — паспорт, удостоверение члена Союза художников СССР и «репрессионное» свидетельство. В милиции он еще успел сообщить кое-какие сведения о себе, и, когда, наконец, врач начал измерять давление, — скончался.
Так, на пути из дома в дом умер Дмитрий Павлович Цуп. Спасти человека врачам оказалось не так важно, как засвидетельствовать его смерть: не прошло и пяти минут, как примчалась «Скорая помощь», врачи подтвердили факт смерти и отвезли тело в морг.
В тот же день, 20 октября, начальник линейного отдела внутренних дел подполковник милиции Н.Н.Тургенев отправил телеграмму в Петербург, в 30-е отделение милиции: «Цуп Дмитрий Павлович скончался от остросердечной недостаточности. Тело находится в морге Ростова-Ярославского».
Ответа не пришло.
26 октября уже транспортная милиция Ростова шлет повторную телеграмму.
Снова — ноль внимания.
В морге холодильника нет, хранить покойного невозможно.
Тело художника Цупа валяется уже две недели.
Врач морга бомбит телеграммами всех: что делать?
2 ноября Дмитрия Павловича похоронили. Его отнесли на ту часть кладбища, где сваливают безродных и бомжей.
Неприкрытое тело художника засунули в целлофановый мешок, скинули в яму и прибросали землей. Даже на три буквы короткой фамилии не потратились.
Так не хоронят даже бомжей. Над ними по крайней мере вместо фамилии втыкают номера. Здесь не сделали и этого.
Так не хоронят даже хозяйских псов.
Странно, что нашлись еще люди, которые об этой смерти написали в «Известия». Ну какой это по нынешним временам сюжет, тем более тема? Пожалуй, московская городская комсомольская газета дала бы две строки под заголовком «Старичок дал дуба» и то — в скандальной хронике, если бы Цуп не умер, а вслед за Гаршиным шагнул в лестничный пролет. Или «Старушка окочурилась» — о Людмиле, если бы дали ей покончить с собой. Понадобилась гибель в собственных журналистских рядах, чтобы называть смерть по имени.
Странные, странные люди написали в газету. А как еще иначе могли похоронить художника в стране, где в зарплату люди приносят с работы унитазы, посуду, гвозди; где воры в законе готовы платить надзирателям; где без всякой Чечни каждый день убивают безнаказанно оптом и в розницу сотни людей, а тысячи — пропадают без вести; где детей, родившихся живыми, но не выхоженных, прямо из роддомов выбрасывают на свалку; где в конце концов одного из главных бандитов Петербурга по кличке Степаныч, убитого в разборке, хоронят в Псково-Печерском монастыре среди святых. Как еще иначе могли похоронить интеллигента в стране, где жизнь — копейка, а смерть — еще дешевле.
Как живем, так и помираем, как помираем, так и хоронят.
Какая нынче главная беда в России — повальное равнодушие. Нас сегодня уже нечем удивить, что бы ни случилось. Произошла духовная зачистка, говоря военным языком.
Зачистили, но все же не до конца, и безвластие еще не окончательно растлило людей. Те самые, странные люди, друзья Цупа, узнав о его смерти, съехались в Ростов. Приехали из Петербурга, Пскова, Владимира. Они обошли работников транспортной милиции, прокуратуры, санэпидстанции, морга, кладбища. Всюду они показывали каталог персональной выставки Цупа в 1988 году, на котором был портрет художника (этот портрет и публикуют сегодня «Известия»), и все отвечали — в милиции, в морге, на кладбище — да, это он.
Могилу Дмитрия Павловича отыскали не сразу. За две недели безымянных могил прибавилось. Два копача, рывших яму, вспомнили: «Вот здесь два бомжа в одной яме лежат, а рядом — старик с белой бородой».
Санэпидстанция перезахоронить в могилу жены запретила: тело разложилось, трогать нельзя год.
Была пятница, день клонился к концу. Оказалось, что вещи и документы их друга в транспортной прокуратуре Ярославля. Позвонили, следователи согласились подождать.
Эмилия Коваленко:
— Мы не все поехали, а вдвоем с Шуляковским, архитектором из Пскова. Рабочий день кончился, и они нас больше часа ждали. И я так была благодарна им. Открываем вещевой мешок Дмитрия Павловича и прямо сверху — знакомая синяя тетрадь, которую он всегда возил с собой, там адреса и телефоны его друзей. Смотрю — моя фамилия первая, вторая — как раз Шуляковского и так далее. Сидит напротив меня следователь — мальчик, лет около тридцати, очень обходительный. Мне плохо стало: я говорю, как же вы, не получив ответа из 30-го отделения милиции Петербурга, не позвонили нам, любому. Вы же ЧЕЛОВЕКА искали! Он отвечает:
— А может, это адреса врагов!
А под тетрадью оказалась коробка, в которой лежали наши теплые письма к Дмитрию Павловичу с теми же нашими адресами.
Они туда, в этот вещевой мешок, даже не заглядывали…
Эмилию Владимировну мучает вопрос: как же так — хорошие ведь люди, и вдруг… Все просто: молодой следователь прокуратуры усвоил, что за небольшую зарплату он может работать и хорошо, и плохо. И ничего ему за это не будет. А если что — его с радостью возьмут коммерческие структуры.
Это-то и опасно, когда плохо работать начинают не плохие, а хорошие работники.
Вот они — «враги»:
Эмилия Владимировна Коваленко, которую я уже давно цитирую, но не представил. Бывший литературный редактор. Глаза устали, а на пенсию не проживешь, она прирабатывает в медрегистратуре. С мужем разошлась.
— Он очень хороший человек, мой муж. Ну, художник, ну, влюбился, что тут поделаешь. Он тоже очень переживал этот уход, и с ним случился инсульт. А у новой жены его — астма, и она часто уезжает под Москву к своей больной тете. И тогда я на целый месяц, остаюсь возле него дежурить. Помогаю им. Понимаете, жизнь сложна, и нельзя людей проклинать из-за того, что она у тебя не сложилась. Денег на поездку в Ростов у меня не было, дал сын.
Виктор Викторович Михайловский, архитектор. Ленинградец. В Нижнем Новгороде у него тяжело больна мама, и он уехал туда, несмотря на трудности, нашел там работу — реставрирует соборы и вот уже три года ухаживает за больной мамой.
Нина Владимировна Мухина, педагог из Владимира. После смерти мужа она себя плохо чувствовала, и ее повез в Ростов сын. Именно Мухиной художник Цуп завещал квартиру в Петербурге. А избу в Уславцево — верному Пирожкову — агроному, который последние годы провожал Цупа в деревню.
Странные люди. Из прошлого. Если любят, то по 60 лет, до конца жизни. Если разводятся, то виноватых нет. Ни матерей, ни друзей не оставляют.
Это очень тонкий озоновый слой интеллигенции, который пока еще спасает страну от одичания. Посмотрите на профессии этих людей — педагог, художник, архитектор, редактор, агроном. Они на свои сбережения не смогут купить один гроб на всех, из тех, в которых хоронят себя после разборок новые русские. Они и сами написали: «Мы бедны, как церковные крысы».
Не в том главная беда, что рождаемость в России падает, а в том, что не рождаются — от лучших.
Истончается защитный озоновый слой.
Мы появляемся на земле на краткий миг, чтобы исчезнуть навсегда. И поскольку на земле — прописка временная, а там, во тьме, — постоянная, может быть, это одно из главных прав человека — быть погребенным по-человечески. Глядя на предвыборные судорожные маневры властей — вот и зарплату стали стараться платить, и стипендии выросли, и пенсии повышены, все думаешь, дойдет ли дело до кладбищ. «Картины того, как захоранивают бездомных в засиженных мухами картонных гробах, а то и в полиэтиленовых мешках, мы не раз наблюдали на кладбищах нашего блистательного Петербурга, — пишут друзья Цупа. — Почему в бюджете нашего «правового» государства не находится денег на достойное погребение любого, да, именно любого своего гражданина, не говоря уже о личности такого масштаба, каким был Дмитрий Павлович Цуп. Почему?».
Потому что мертвые — не электорат.
Итак, жил художник при Советской власти, умер — при демократической.
Ах, какое наглядное пособие для нынешних главных соискателей Власти, двух главных противоборствующих сил, ах, как рвали бы они тело и душу несчастного художника на самые мелкие болезненные части.
— Это вы изломали всю его жизнь, сделали одиноким. Вы лишили его даже надежды на загробную жизнь, не дав ничего взамен.
— Зато вы бросили его на край нищеты, и это вы, вы скинули его в яму.
И все были бы правы — в порядке очереди.
Все правы — выбирай, интеллигент, какая власть милее. И ты, власть, выбирай своего интеллигента.
А все-таки, почему Михаил Иванович Калинин, 27 лет стоявший во главе верховного органа Советского государства, сравнил интеллигенцию именно с Красной Армией?
Он хотел поставить ее в строй, по шеренгам — так легче управлять образованными людьми. Интеллигенция в массе своей и выстроилась — лепили скульптуры, рисовали, пели, писали в традициях социалистического реализма. Традиции шеренги остались незыблемы. Правда, вождей и партий стало много, и интеллигенция четко, по-армейски разделилась по казармам — кому служить; левым, правым, центристам; законодательной власти, исполнительной; власти нынешней или будущей — впрок. Каждый несет свой талант своему вождю, вслед за ним — на самолетах, поездах, автобусах.
— Свободно жить не стыдно, — провозгласил в одной из миниатюр наш знаменитый первый юморист.
Я думаю — кому как…
Пару лет назад в середине жаркого дня я ждал поезда на подмосковной станции Новый Иерусалим. На перроне появилась странная процессия. Трое волокли одного. Впереди два милиционера просунули веревки под плечи несчастному, а сзади затрапезный мужичонка подцепил брючным ремнем ноги. Бледное лицо мужчины было опущено, колыхающийся живот из-под расстегнутых брюк и выбившейся рубашки волочился по наждачному перрону, покрываясь густыми полосами грязи и крови. Только по безразличному лицу можно было понять, что мужчина мертв.
Так не перетаскивают даже мебель. Казалось, что мертвеца волокут до ближайшей помойки. Никто на перроне даже не оглянулся на них.
И время не совпадает, и место действия, а мне все кажется теперь, что это был художник Дмитрий Павлович Цуп.
С этого дня я решил перестать мучать хозяйку так как она в прошлый раз сказала что выкинет меня из дома если я продолжу себя вести как собака,хотя я же кот...,короче решил я просто лежать днями и ночами,начну пожалуй сейчас...
Ну поспал я короче часов 5 по ощущению и пошёл у хозяйки еды просить,а там она на кровати своей спит под ручку с котенком а раньше то со мной она спала,ну всё котёнок,в тот раз предал ты а я решил не мстить,в этот раз я из тебя шаурму сделаю!
С этого момента я начал максимально мешать котёнку жить в нашей квартире,заниматься лоток ЧАСАМИ...,воровать корм и прочие методы как я ему мешать решил...,котёнок разозлился и цапнул меня,началась драка где победителем стал..... а точнее стала хозяйка которая закинула нас опять в тёмную большую коробку и заперла.... спасибо блин!
В итоге открыла нам выход только на следующий день,мы объявили друг другу мир а хозяйке решили мстить вместе,хоть и рискованно но а че она...
Что-ж,наконец-то меня выпустили из очередной запертой коробки и за время моего существования там я смог познакомиться со своим другом-врагом а именно... мышкой,мышь даже принесла мне 1 кусочек моего сухого корма,хотя зачем мне 1... ну да ладно,теперь мы с мышкой друзья и решили отомстить хозяйке в очередной раз,но на этот раз всё будет по другому)
Мы с мышкой поговорили моего нового "брата" котенка чтобы он помог нам а взамен мы поможем ему когда нибудь потом,но помогать ему я никогда и не буду,мы в троём решили обгадить все труднодоступные углы чтобы она это вытирала это днями а мышку я подговорил еще и друзей своих к нам в квартиру привести,надеюсь она знатно испугается,в этот раз надеюсь опять же,не сяду я в очередную запертую комнату...
Вот и наступил день "x" ой,то есть,день "мяух",мы сделали всё что и планировали а мышка привела своих друзей и я смотрю на улицу а уже и темнеет на улице а это значит что хозяйка скоро будет дома,хехехехе
Ну.... мне не понравился результат...моего друга мыша и его друзей мышей она затравила из какой то банки тощей а мне она пригрозила что еще раз я что то подобное вытварю - на улице со своими мышами буду кайфовать,котенок на расслабоне лежит на диване и его гладит хозяйка,это уже ни в какие ворота не входит!
Спасибо за то что продолжаете читать мои мини истории,хоть и бредовые они иногда
Как-то выпал я из эфиров, хотя происходящее лето достойно описаний и богато событиями. Но если я вам, дорогие мои, по прежнему интересен, расскажу максимально кратко и весело. По-чеховски.
Июнь был жарок и удушлив. Отключали воду. Спасался баней у друга-художника и велосипедными утренними прогулками.
Влюбился в продавщицу Елизавету из КБ. На кассе она спросила паспорта у молодых людей, покупающих пиво. А у меня не спросила. Я возмутился и сказал что мне в душе 13 лет. Она не растерялась и ответила что ей 7, чем покорила меня до глубины души. Весь июнь перебрасывались улыбками и остроумили всякое и узнали о друг друге многое. Намекала на то что как была бы счастлива хлобыстнуть винца холодного вместо работы, но на моё предложение забрать её немедля ответила что сын не отпустит. Я погрустнел и она, вероятно, поняла меня неправильно. И пропала.
С работой туго. То мелочёвка, то кидки непонятные. Но весело. Верстаю замечательной бабушке книгу. Много с бабушки само собой совесть взять не позволяет, но читать её рассказы — одно удовольствие. Когда верстаешь, поневоле читаешь. Умилительно. Особенно рассказ про спизженные у соседки три ведра картошки особого сорта, которым она отказалась поделиться просто так. Посаженная картошка не взошла. А потом явился бабуле во сне священник и сказал: «купи!». И купила бабушка у соседки ведро картошки, и та уже «заколосилась».
История напоминает старые немецкие сказки. отдельно смешно что три ведра таки спиздила, а заплатила только за четвёртое...
Бодрая бабка, достойная отдельного рассказа. Приятно видеть человека, который хоть и ударился в религию, но не выжил из ума. Сохранил критическое мышление, если подтолкнуть в правильном направлении. Как же легко насрать в уши человеку... Поражаюсь. Но благодаря харизме и авторитету разубедил её что Ленин не вводил приставку "бес" в русский язык, чтобы было больше бесовщины...
Хорошего товарища сбила фура. Катались на велосипеде до Подъяково с другим моим другом купаться. И на обратной дороге, но не переживайте. Ключица, операцию уже сделали, все в порядке. Просто ударило по рулю передним бампером. Задело бы дальше, затянуло бы воздушным потоком под фуру, был бы пиздец. В рубашке родился.
Пишем с камрадом Александр Командин экзистенциальную повесть «Потеющий Дождь». В духе мистического реализма. Это будет почище «Сингулярности Вагина», писаную в соавторстве с Лёхой Алексей Гагач . Спойлеров не будет.
Под конец недели подустал. Созванивались с капитаном Смоллетом. Почему то именно с ним у меня ассоциируется камрад Олег Монах. В вчера уже не было сил на общение. Шел дождь. Сидел у окна, тупил и радовался прохладе. Олег хотел ещё пообщаться, а я был вял и не отреагировал должно. Мне было "млостно". Но он не обиделся и написал прекрасное стихотворение.
* * * Всë спасает подоспевший дождь От тоски, от робости, от страха Что на теле вымокнет рубаха И себя под нею не найдëшь
Всë спасает вдруг внезапный дождь От неловких пауз в разговоре От эмоций в неуместном споре От того что станет словом "ложь"
Всë спасает дождь! Среди чудес Мало чистоты таких явлений ~ Эликсир из слëз и озарений!... Значит он не зря идëт с Небес..
(с) Олег Монах
За сим всё. Чего-то я распизделся. Не теряйте, короче.
Лайфхак: чтобы уснуть за 2 минуты, нужно перестать думать. Я знаю, звучит как [чтобы разбогатеть, надо иметь деньги ]. Но серьезно, как вы боретесь с ночными мыслями? Делитесь!
