Отто Либман. – Сапунджиев Евтимий (1886—1943)
...Так, например, он с такой же решительностью отмечает и тот факт, что без пользования основными предпосылками неэмпирического характера невозможны самые психологические эксперименты, невозможно и отстаивание правильности гипотез самого эмпиризма. «Сами эти гипотезы происходят в сфере познающего сознания и подчинены интеллектуальным формам этого сознания». Также решительно и везде проводит Либман и основное положение, что ценность нашей мысли остается фактом никоим образом не выводимым и невозможным для объяснения из механических законов ассоциации, как это хочет вывести эмпирическая психология. Он признает, что содержание суждений мыслящего субъекта доставляется ему непроизвольной механикой представлений. Но этим дано только содержание мысли, но не сама мысль, не само суждение. Психология ассоциации дает нам только соединения и разъединения, но никоим образом не утверждения и отрицания. Это последнее – специфическая функция суждения, и оно может быть выведено только из господствующего над изменениями представлений нашего субъекта.

...Там, где психология встречается с предшествующим всякому познанию «я», она уже достигла своих границ. Там уже начинается та область, где мы должны признать, но в никоем случае научно не обосновывать данного факта, т.-е. факта, что идея «я» лежит в центре нашей духовной жизни и что она теряет свой смысл и свою ценность, если мы пробуем вывести ее механическим путем. «При тираническом самодержавии принципа причинности и в области мысли, при отрицании сверхличных норм истинности исчезает предпосылка всякой науки, исчезает различие между истиной и ложью. Натуралист противоречит самому себе, когда он требует признания истинности своего взгляда, не смотря на то, что, по его теории, всякий взгляд представляется безразличным, причинно обусловленным продуктом природы». «Вывести из механики представления единство личности, говорит Либман, это приблизительно то же самое, что из песку приготовить веревку».

...Таково же отношение Либмана и к проблеме о локализации психических функций в мозгу. И этот принцип признает он почти всецело; он не стесняется идти дальше той границы, которую ставило большинство идеалистов в применении принципа психо-физического параллелизма. Он решительно переходит эту границу, но для того, чтобы поставить ее там, откуда уже больше ее отодвинуть нельзя. Эта непреходимая граница есть опять загадочный факт нашего сознания. Из самого понятия этого тожества ясно, что как бы далеко ни зашла наука о локализации душевных явлений, все-таки не может быть и речи о таком материальном субстрате, который, несмотря на то, что он есть нечто отличное от всякого другого субстрата, является необходимой составной частью субстрата всякого психологического явления вообще и который, несмотря на свою временную ограниченность, выступает как одно и то же независимое от времени идентичное «я».
С полной решительностью и ясностью подчеркивает Либман и ту всегда повторяемую идеалистами мысль, что с точки зрения окончательно проведенного параллелистического принципа остается непонятным само существование логики и что в этом отношении эмпиризм, релятивизм и психологизм наталкиваются на лежащий в самой основе их фактор, самостоятельность которого (в сравнении с физическим) противоречит их собственной теории, а несамостоятельность – уничтожает его собственную ценность и значение. Последовательное приложение параллелистического принципа наталкивается на неразрешимое противоречие, которое существует между причинностью нормативностью известной мысли. Это возражение выдвинуто главным образом Зигвартом, но самое точное выведение более общих следствий из него сделано Либманом. Зигварт ясно подчеркивает, что непонятным является, каким образом соответствующие известной мысли или известному поэтическому или музыкальному творчеству процессы мозга «с одной стороны направляются сообразно с химическими и физическими законами и с строго механической закономерностью и в тоже самое время стоят в зависимости с законами логики, эстетики, теории о гармонии и т. д.». Либман с своей стороны с неумолимой последовательностью ставит крайнему психо-физическому параллелизму такую дилемму, оба конца которой одинаково неприемлемы для всякого релятивиста, так как он ставится в необходимость или отказаться от крайнего параллелизма и признать за логическими законами мысли самостоятельное (от материального мира) значение, или отказаться от всяких претензий на объективную истинность своих логических построений. «Что мы должны принять? – спрашивает Либман. То ли, что соответствующие разумному мышлению состояния мозга направляются не сообразно с законами химии и физики, а сообразно с законами логики, или же то, что мысль направляется сообразно не с законами логики, а с законами физики и химии? Если строгий психо-физический параллелизм должен существовать, то одно из этих двух положений непременно должно быть принято». «Неужели этот сообразно с физическими законами происшедший и сообразно с ними с механической необходимостью действующий мозговой механизм, – спрашивает далее Либман, – чудесно в то же самое время так устроен, как бы действующий не по природным законам, а по законам логики». Следуя за ответами на эти вопросы, Либман с такою же критическою последовательностью идет и дальше и в заключении решительно подчеркивает невозможность параллелизации логики и природной законосообразности с одной стороны и неотразимость потребности в такой параллелизации с другой.

...Здесь и являются возможными для него такие выражения, как следующее: «если разум – продукт природы, то сама природа должна иметь разум» и в основе самого «природного механизма должно лежать нечто эминентно логическое». Здесь же является понятным и отчасти реализуемым и оправдываемым то чисто идеалистическое положение Канта, которое Либман ставит в основе всех своих гносеологических исследований и которое, по Либману, составляет «самую глубокую истину Критики чистого разума»; это положение Канта, что не разум черпает из природы свои законы, а сам предписывает последней таковые.

...Следуя в этом отношении за Райнхольдом, но во многом не соглашаясь с ним, Либман тоже ставит в основе нашего мира не один, а два неизвестные фактора – x и y. «Объективный фактор (у) отличается от Кантовской «вещи в себе» собственно настолько, насколько Либман к нему относит и результаты атомической гипотезы, и вообще насколько его дальнейшее изучение предоставляется у него описательной естественной науке». «Атомы и весь аппарат понятий современной естественной науки, говорит Либман, должны быть рассматриваемы с точки зрения Кантовской терминологии, как явления».