Ну чаевых для скорой, может, и нет, а благодарности лечащим врачам - это уже какая-то устоявшаяся норма. Я когда родственника забирал в Москве из больницы, завотделением встала поперек коридора и вытянула руку со словами "Ну Вы же помните, кто Вас из реанимации забирал". Это притом что я родственника катил как раз-таки от молодого лечащего врача, которого мы от чистого сердца действительно поблагодарили.
Такая же тема и с санитарками, которым надо дать, чтобы они зашли и скатали малоподвижного человека в туалет.
Так что отношение ко врачам двоякое после подобных историй, а уж сколько коновалов, которые недолеченных людей выписывают из больниц. У меня так один из самых дорогих людей в жизни умер в день выписки в подъезде от отека лёгких
До всех этих эпизодов был пиетет перед медработниками, а теперь, пожалуй, нет.
Туеву хучу лет назад работал на скорой, пока был молодым и зелёным после универа в городе-миллионнике. С тех пор многое изменилось, но судя по комментам - не чаевые для медиков.
Никто не оставляет чаевые. Особенно, если его заебавшего родственника нужно увезти в больницу с подозрением на рак жопы (такого диагноза по документам нет и бесплатное такси может работать только по существующим стандартам, которые с тех лет уже трижды устарели) или тугосерю полечить сверх нормы, что бы малышу реально полегчало (а не по бумагам), а родители выдохнули спокойно.
Но есть люди, кто говорит "Спасибо". Словами, ротом. В слух. И да, бывает - прилетают ништяки, но от чистого сердца! И каждый такой раз запоминается. ... Потому что в НГ приехали и настаивали на госпитализации, когда подозревали травму позвоночника, хотя внешне всё "Окэй и можно гулять дальше...", и каждому из бригады по карманам распихивают - кто сколько нашёл после организационных мероприятий застолья в частном коттеджном посёлке ... ... Потому что в 4 утра ехали на пересменку на ПС, которая должна была быть 5 часов назад, а ребята с кафе у АЗС про нас всё знают ... ... Когда и вид тебя в саже и крови не внушает радости и восторга, а тебе пихают коньяк 20-летний из скопа пожитков, что удалось спасти с погорелища близких, что все живы ... ... Да та же чашка чая с конфеткой в 7 утра на ночной смене, когда ты просто приехал померить давление любимой пожилой маме ...
Да, это всё материальные блага, нажитые кем-то и куда-то пытаемые передаться. Тем, кому они уже (и сейчас) не имеют значения, но могут именно вам помочь. Вот это и есть благодарность - когда у двух людей возникает коннект на тему "а мне щас не нужно, а тебе-то поможет".
Всех благ, не болейте. Будьте добры, хотя бы словом. Доброе слово и собаке приятно...
Я работаю водителем скорой всего 3-й месяц, но даже за это время успел кое что понять. Скажу со своей стороны, что вроде бы не виноваты оба, а с другой виноваты оба. Мне, за почти 3 месяца работы, постоянно инструктируют: - каким бы вызов не был, а фельдшеры и водитель должны доехать живыми; - ВСЕГДА!! ДАЖЕ НА ЗЕЛЁНОМ светофоре убедиться, что тебя пропускают, особенно когда ты едешь со спецсигналами; Как показала практика (скажу только по своему городу и району) у нас очень много ответственных водителей, пропускающих машину СМП не только когда мы движемся со спецсигналами, но и даже просто так, вот потому что мы едем на вызов. Респект и гигантское уважение этим людям. НО. Есть и те кто не пропускает и не пропустит никогда. Да, их мало, но они всё же есть. Которые видят машину СМП, которые слышат её, но не пропускают, не съезжают на обочину или в сторону. Они были, есть и будут и о них всегда нужно думать. А вообще по ситуации - никто не виноват, так сложились обстоятельства, решат многие. Водитель СМП двигался со спецсигналами, водитель авто двигался на зелёный, но вот получилось как получилось. А я считаю что виноваты оба. Водитель СМП в первую очередь тем, что расслабился. Если время правильное, то ехали они в 3 часа ночи и он мог подумать, что никого не будет в это время, это первая ошибка. Вторая это то, что проезжая красный не от тормозился дабы точно убедиться, что никого нет и никто не едет, особенно как говорят многие комментаторы, если там мешает обзору здание. Так же я видел, что некоторые комментаторы пишут, что он ехал без ЗВУКОВЫХ спец сигналов и поэтому второй водитель мог его не услышать. Скажу так - мог. Вообще по применению спецсигналов есть четкие правила и они строго соблюдаются, в основном днём. Ночью иногда отходим от правил из-за простых людей. Ночью все отдыхают и спят, у многих маленькие дети, которых только уложили, кто-то с тяжелой смены, а кто-то наоборот на смену, поэтому ночью часто скорая едет только на проблесковых маячках (ну в основном это зависит от фельдшеров, т.к. это они говорят как и как быстро ехать, скажет ночью со всей светомузыкой ехать - поедем, скажет без неё - поедем). Водитель кроссовера виноват тем, что спешил, как бы это не звучало, но это так. Сигнал светофора был уже мигающий зелёный и водитель это явно видел, а значит скорее всего ускорился, что бы гарантированно его проехать. А мог бы наоборот притормозить и остановиться под красный. Но что случилось, то случилось. Вообще всех очень жаль в этой истории.
CONTINUUM — это британский журнал ВИЧ-диссидентов (отрицателей ВИЧ/СПИДа), который издавался в Лондоне с декабря 1992 года по февраль 2001 года.
До сих пор существуют вич-диссиденты. Отрицают болезнь и верят в заговор фарм компаний Был даже журнал таких активистов - CONTINUUM, правда журнал пришлось закрыть, потому что... все его работники умерли от СПИДа.
Детский кардиохирург Павел Теплов / Алексей Снетков / Коллаж АиФ
Павел Теплов стал детским кардиохирургом, чтобы победить болезнь, которая когда-то забрала дочь у его бабушки. Полвека назад ребенку не смог помочь даже легендарный советский врач Евгений Мешалкин — медицина тогда была бессильна. Спустя десятилетия заведующий отделением Федерального кардиоцентра берётся за самые сложные случаи. Свой 2026 год врач начал с экстренных операций двум новорождённым из Бурятии — их доставили в Красноярск спецбортом в критическом состоянии.
О том, как сказать маме, что её ребёнок может умереть, зачем хирургу рисовать сердце в 3D и почему врач должен быть оптимистом — Павел Теплов откровенно рассказал krsk.aif.ru.
Сердце с грецкий орех
Екатерина Беленкова, krsk.aif.ru: Павел, какой в целом возрастной диапазон ваших пациентов? С какими диагнозами к вам обращаются чаще всего?
Павел Теплов: Наш диапазон — дети от 0 до 18 лет. Основной диагноз — врождённый порок сердца. В начале января мы оперировали двухнедельного мальчика из Улан-Удэ.
— Сложно представить, как проходят операции на таком крошечном сердце. Оно ведь размером с грецкий орех?
— Да, но мы к этому привыкли. У нас достаточно сильная команда, и работа с новорождёнными — один из наших приоритетов. Конечно, невооружённым глазом это делать сложно: у меня на голове специальная оптика, которая даёт увеличение в 3,5 раза, плюс мощный свет. Это позволяет уверенно работать с такими маленькими структурами.
Всего у нас проходит порядка 70 новорождённых в год. Это большой объём. Приезжают дети со всей страны, но чаще всего, конечно, из Сибирского федерального округа и Дальневосточного федерального округа — Бурятии, Якутии. Бывают пациенты и издалека, но на Дальнем Востоке есть свой кардиоцентр в Хабаровске, в Сибири — мощные клиники в Томске, Кемерове и, конечно, крупнейший национальный медицинский исследовательский центр имени академика Евгения Мешалкина в Новосибирске. Но работы хватает всем.
— Есть ли правило, когда лучше оперировать: сразу после рождения или подождать?
— Всё зависит от порока. Есть критические, дуктус-зависимые пороки — без операции такие дети с высокой долей вероятности не переживут период новорождённости (первые 28 дней). Их нужно лечить немедленно.
А есть пороки, при которых мы стараемся не трогать ребёнка до 3–4 месяцев. Это связано с качеством тканей. Ткань новорождённого очень сильно отличается от ткани ребёнка в месяц жизни, а та — от ткани трёхмесячного. Если речь идет о клапанах сердца, то раннее вмешательство чревато неудачей, а после трёх месяцев вероятность успеха гораздо выше.
Некоторые операции мы откладываем до школы, чтобы сосуды ребёнка выросли, и не произошло их сужения после вмешательства. Но стараемся успеть до первого класса, потому что в школе возрастают нагрузки, и порок может стать опасным.
— Бывают ли в вашей практике уникальные случаи?
— В прошлом году мы оперировали пятимесячных двойняшек с пороком тетрада Фалло. Это большая редкость. Обычно даже если есть генетическая предрасположенность, порок бывает только у одного. А здесь у обоих один и тот же диагноз. Но, несмотря на одинаковое название болезни, в операционной мы увидели две разные картины, анатомия сердец отличалась. Обе операции прошли успешно, сейчас у малышей всё хорошо.
— Тут есть исторический момент. У моей бабушки первый ребёнок погиб от врождённого порока сердца. Это было в 50-х годах, роды проходили дома. Тогда приезжал знаменитый хирург Евгений Мешалкин, смотрел рёбенка, но сделать ничего не смог — технологии того времени не позволяли.
И как-то по мере моего взросления бабушка и дедушка часто говорили: «Вот вырастешь — станешь детским кардиохирургом». Я тогда, может, даже не понимал, кто это, но в голове отложилось. А когда я вырос, закончил мединститут и стал оперировать, бабушка спрашивала: «А лечите ли вы сейчас такие пороки?» Я отвечал: «Да, это теперь привычная операция». Её это успокоило.
— Работа с детьми — это еще и работа с их родителями, которые находятся в диком стрессе. Как вы находите нужные слова?
— Нас учили биоэтике в институте, но единого рецепта нет. Это большая проблема, особенно для молодых врачей. В начале пути они либо не умеют разговаривать с пациентом или родителем, либо считают, что достаточно пары слов. Главное правило — говорить на том языке, на котором мы общаемся каждый день, без сложных терминов. Все мы люди, и хотим слышать только хорошее. Но очень важно до операции проговорить всё честно. Если есть риск гибели, мы так и говорим: «Ребёнок может умереть на операции». Не «летальный исход», не «осложнения», а именно так. Тогда приходит настоящее понимание серьёзности ситуации. К сожалению, даже самая простая операция не является на 100 % безопасной.
Мы никогда не скрываем состояние ребёнка. Если всё хорошо — говорим, что хорошо. Если есть проблемы, но мы пока не знаем причину — так и говорим: «У нас есть сомнения, мы ищем ответы». Если происходит катастрофа, мы сообщаем об этом родителям в любое время дня и ночи.
— Это тяжело. Конечно, со временем мы становимся где-то чёрствыми. Не потому что мы злые, а потому что, если пропускать через себя каждую трагедию, нас надолго не хватит. Но мы обязаны не только радоваться успехам, но и анализировать каждый плохой результат. Даже если кажется, что сделали всё возможное. К сожалению, нельзя привыкнуть к ситуациям, когда что-то происходит не так, как хотелось. Нас этому не учат.
Помогает команда. Я здесь не один, всегда можно поговорить с коллегами, и станет легче. И, конечно, семья. Иногда просыпаешься утром и думаешь: «Зачем всё это нужно?» А потом приходишь на работу, видишь результат — и понимаешь зачем. Дома дети и жена тоже дают силы, к моим командировкам они давно привыкли. Главное — привезти детям подарки, где бы я ни был.
14 часов у хирургического стола
— Сколько длилась ваша самая долгая операция?
— 14 часов. Я её хорошо помню. Это была девочка-подросток. Для нее это уже третья или четвертая операция. Нужно было поменять лёгочный клапан на искусственный. Сложность заключалась не в объёме, а в тканях сердца — мы очень долго останавливали кровотечение.
— Как физически выдержать 14 часов на ногах?
— Когда встаёшь к операционному столу, ощущения времени и собственных физических потребностей притупляются. Кажется, что всё идет в одном темпе. Усталость наваливается только потом, когда выходишь из операционной. Вот тогда понимаешь, что сил нет совсем. Но та операция прошла успешно, и это главное.
Первая пациентка детского отделения пришла поздравить врачей с 15-летним юбилеем кардиоцентра. Когда она лечилась в кардиоцентре в 2010 году, ей было пять лет. Фото: Федеральный Центр сердечно-сосудистой хирургии в Красноярске/ Алексей Снетков
— А дети? Они вас боятся?
— У нас в отделении есть правило: если ребёнок начинает сам есть, улыбаться и бегать — значит, его можно выписывать. Это отличный стимул для детей: они начинают активно кушать и играть, чтобы скорее попасть домой.
— Когда ребёнок улыбается после операции — на сердце теплее?
— Конечно, это очень приятно. К нам приходят больничные клоуны, волонтёры. Они творят чудеса. Часто мама тяжёлого ребёнка находится в депрессии, но приходят клоуны, и она оживает, начинает понимать, что с ребёнком можно играть, взаимодействовать. Это очень помогает лечению.
— Следите ли вы за судьбой своих пациентов?
— Фрагментарно. Иногда приходят взрослые ребята, которые оперировались у нас в детстве. Недавно заходил парень-фокусник, он занял второе место на конкурсе лучших детских иллюзионистов России. Показывал нам фокусы, собирал детей в отделении. Это было очень трогательно.
Есть спортсмены, есть те, кто просто живет обычной жизнью. Иногда наши бывшие пациентки приходят уже беременными, советуются, как вести роды. У меня есть коллега, которая работает в УФСИН. Периодически спрашивает, что им делать с нашими детьми, которые попали к ним. Даже это радует. Наши дети по мере взросления живут полноценной жизнью, как если бы болезни никогда в ней не было.
Разрезать сердце в 3D
— Как изменилась детская кардиохирургия за последние годы? Появились ли новые технологии?
— Глобальных переворотов нет, но идёт постоянное совершенствование. Моя цель прежде всего была в том, чтобы убрать кардиохирургию из раздела профессий «элиты», когда один врач всё делает, а остальные только смотрят. Спустить её до уровня рутинной операции для всех. Мы этого добивались на протяжении семи лет. Я могу похвастаться тем, что я в операционную хожу не каждый день. Сегодня две операции, я не участвую ни в одной. Завтра я тоже не буду участвовать ни в одной. На себя я стал брать уже редкие сложные большие операции, а сейчас работают мои коллеги и ученики.
За последние 10 лет сильно улучшились материалы — протезы, клапаны. А еще мы активно применяем 3D-моделирование. У нас есть доктор, который сам освоил язык программирования. Он создаёт для нас 3D-модели сложных сердец. В чём суть? На операции мы не можем разрезать сердце как угодно, чтобы посмотреть, что внутри. Мы ограничены безопасным доступом. А на 3D-модели мы можем заранее «разрезать» орган в любой плоскости, увидеть анатомию изнутри, спланировать заплаты. Это огромный шаг вперед, который мы используем регулярно.
— Искусственный интеллект применяете?
— Довольствуемся естественным. Искусственный интеллект пока применяем только для обработки научной литературы, чтобы не заниматься библиотечным поиском, как это делали раньше. Особенно, если это касается современных работ. Мы должны быть в курсе мирового опыта, знать, что делают и о чем пишут наши коллеги.
— Можно ли узнать о пороке заранее?
— Да, для этого существует пренатальная диагностика, то есть УЗИ плода. Конечно, увидеть всё на 100% сложно: ребёнок может неудачно повернуться, мешают ткани матери. Но главная цель — исключить критические пороки, чтобы мама рожала там, где ребёнку сразу окажут помощь.
Если мы видим проблему, женщина должна рожать в перинатальном центре, где рядом наши кардиохирурги. Транспортировать маму с ребёнком в животе легко — хоть на ракете. А вот везти новорождённого в критическом состоянии — это уже искусство и огромный риск.
«Мы все верим в чудо»
— Стало ли детей с пороками больше?
— Статистика из года в год одна и та же. Самый первый врождённый порок сердца был зафиксирован у мумии ребёнка египетского фараона. У него был самый тяжёлый, самый страшный порок сердца — синдром гипоплазии левых отделов сердца. Пороки сердца сопровождают человечество всегда. Мы не можем уменьшить их количество, но мы можем научиться их исправлять так, чтобы дети жили долго и счастливо.
— Ваш коллега, Иван Афанасьев, как-то сказал, что врачу нужно быть оптимистом. Вы — оптимист?
— Конечно. Мы все здесь оптимисты. Все верим в светлое будущее. Вы встречали на улице людей с врождёнными пороками сердца — детей и взрослых. Это 100 %. Просто вы об этом не знаете, потому что они вам не сказали. Это и есть суть нашей работы.
Погибли водитель и медик. Ночь 17.10. Скорая ехала с включёнными спецсигналами на красный сигнал светофора, выживший водитель кроссовера не заметил.....
История о том, как система, которая должна спасать, может цинично добить. И о том, как страшно остаться один на один с болезнью, когда тебе не верят.
Всё началось с гортани. Я напрягла её (случайно, так вышло), и начался ад. Спазм, риск асфиксии. Я реально чувствовала, как слюна стоит в горле комом, и на несколько секунд я просто не могла глотать. Это животный ужас — понимать, что ты можешь задохнуться дома, и никто не приедет.
Вызов №1.
Приехали. Жалобы на гортань. Что сделали? Послушали лёгкие (не туда смотрели!), сняли кардиограмму (максимум усилий!) и сказали: «А что мы сейчас можем сделать?» И уехали.
Вызов №2.
Стало хуже. Глотать не могу. Вызвала. Приехали другие. Вместо помощи — допрос с пристрастием:
«А что вы так часто вызываете?» Напугали бабушку, сказали ей, чтобы я «не вызывала по пустякам». Серьёзно? Риск удушья — это пустяк?
Врач даже в комнату зайти не соизволил без напарницы, сказал, что места мало. Ещё спросил какая была Бригада (до них в подробностях мужчины или женщины приезжали..).
Вызов №3. Это был Треш.
8 утра. Приезжает парень и девушка.
Выбегаю встречать в футболке, меня колотит от холода и спазма. Они видят, что меня трясёт. Предложили зайти в машину? Нет. Осмотр — на улице, на скамейке. Когда мне холодно 👍
Отказ в госпитализации: «Идите сами в больницу».
Но самое дно — они решили, что я наркоманка.( Сказали адрес больницы Потом оказалось что это наркологическая клиника потом я когда погуглила они мне не сказали честно )
Голословно, без анализов, сказать что я наркоманка..
Это оскорбление, и нарушение прав У меня никогда не было зависимостей.
Под давлением подписала отказ. «Так и будем подписывать бумажки», — сказали они.
Кстати их водитель плюнул на траву. Мерзко. Нет воспитания. Тут добавить нечего
И только последний вызов — адекватный . Попались ребята, которые просто выслушали и сразу предложили госпитализацию. Без нотаций, без ярлыков. Спасибо им огромное...
По итогу
Наша скорая — это русская рулетка. Один выстрел — и ты дома умираешь, потому что врач решил, что ты «не по профилю» или «наркоманка». Второй выстрел — и тебя спасают. Это будет всегда, дальше хуже
Жаль, что хороших работников всё меньше. Но еще страшнее, когда безразличие и высокомерие становятся частью системы... Вот это печально
если просто температура, просто давление и прочие небольшие проблемы, можно разгрузить скорые, заказав доставку из аптеки на дом. Посоветоваться с 103 по телефону или с нейросетью, сообщив, что если в моём случае можно обойтись таблеткой, я закажу доставку на дом из аптеки.
Мне лень искать и писать, есть ли такая возможность ночью в маленьком городе, Сила Пикабу, нормальная, рабочая ли это идея, или утопия? Если рабочая - напишите кто-нибудь алгоритм поподробнее
На "Такси" в аптеку ночью поехать можноо но если грипп - нежелательно, чтобы не распространять инфекцию
тут написано, но нет например как в 2 ночи получить парацетамол или моксонидин через полчаса после заказа:
