55 лет назад отечественная космонавтика пережила самую загадочную катастрофу в своей истории. Корабль «Союз-11» по возвращении с орбиты мягко приземлился, но, когда спасатели заглянули в люк, все члены экипаж Добровольский , Волков и Пацаев — были мертвы. За их экспедицией на первую в мире орбитальную станцию «Салют-1» следила вся страна. Космонавты провели на орбите 23 дня, а за пару часов до приземления бодро выходили на связь с центром и шутили. Внезапная гибель экипажа породила вал конспирологических слухов — от удара метеорита до НЛО. Реальная причина оказалась не фантастической, а сугубо технической, хотя отдельные детали этой аварии раскрывали десятилетиями.

«Завтра встретимся, готовьте коньяк»

Евпатория, Центр управления полетом. В ночь с 29 на 30 июня 1971 года здесь следили за возвращением Владислава Волкова , Георгия Добровольского и Виктора Пацаева с орбитальной станции «Салют-1».

Экипаж возвращался на «Союзе-11». Казалось, после 23 суток, проведенных в космосе, дорога домой — простая формальность.

В 00:16 на связь с экипажем вышел генерал Николай Каманин , помощник главнокомандующего ВВС по космосу. Он напомнил инструкции на случай нештатной ситуации и попросил космонавтов вести репортаж по ходу спуска. Финальные штрихи отлаженной программы.

Командир Добровольский бодро рапортовал: «Вас понял, условия посадки отличные. На борту все в порядке, самочувствие экипажа отличное».

Инженер-испытатель Пацаев добавил: «У меня виден горизонт по нижнему срезу иллюминатора».

Добровольский уточнил: «Идем по программе. Понемногу появляется Земля. Проверили системы. Все в норме».

Бортинженер Волков был в своем репертуаре:

Завтра встретимся, готовьте коньяк

В ЦУПе эта шутка на миг сняла напряжение. Никто еще не знал, что фраза про коньяк станет последней, которую Земля услышит от экипажа.

Все прильнули к динамикам. В 01:35 включилась тормозная установка, корабль сошел с орбиты и начал снижение. В 01:47 отсеки штатно разделились, капсула с космонавтами понеслась к Земле.

С этого момента связь прервалась, перестали поступать и данные с приборов. Узнать, что с экипажем все в порядке, Земля могла только по голосам в эфире. Но рация молчала.

Из-за огромной скорости спуска капсулу окутала плазма — огненный шар, не пропускающий радиоволны. Радиомолчание на этом этапе было нормой: связь должна была восстановиться, как только корабль выйдет из радиотени.

Расчетное время вышло, плазма рассеялась. Но из динамиков доносилось лишь ровное шипение. Операторы ЦУПа ждали голосов, но эфир безмолвствовал.

Специалист управления полетом Алексей Елисеев встревожился:

Мы просили Добровольского все время вести репортаж, как только войдут в зону связи, а он молчит. Странно, что молчит Волков. В последних сеансах он был очень многословным

Борис Черток «Ракеты и люди. Лунная гонка»

Динамики продолжали шипеть. Капсула летела к Земле в полной тишине.

«Как Волкова ни корми, он все в космос смотрит»

Владислав Волков молчать не любил, как и оставаться в тени. В Звездном городке его прозвали Марчелло Мастроянни . Заядлый шутник, душа компании, гитарист.

Переломным моментом своей жизни он называл майский солнечный день 1964 года, когда Сергей Королев сказал ему, тогда еще сотруднику ОКБ-1, что скоро человек полетит и на Луну, и на Марс, и на Венеру. Эти слова запали в душу молодому инженеру: ему еще не было и тридцати, а за плечами — уже МАИ и работа над «Востоками» и «Восходами» под началом Королева.

В том же 1964-м Волков подал заявление в отряд космонавтов. Жене он тогда объяснял:

Представляешь, каково это — испытать на деле, в космосе, все то, что создавал на Земле?

В 1966-м его приняли. Вскоре он уже крутился на центрифуге вместе с Гагариным. Общительный и остроумный, он быстро стал любимцем коллег — бывалых и новичков.

В 1969-м Волков впервые полетел. После группового рейса сразу трех кораблей («Союз-6», «Союз-7» и «Союз-8») он вернулся на Землю звездой первой величины. Он работал бортинженером на «Союзе-7» вместе с командиром Анатолием Филипченко и инженером-исследователем Виктором Горбатко . За эту миссию Волков получил звание Героя Советского Союза и Золотую Звезду. Были и бытовые привилегии. Жена космонавта, Людмила Волкова, вспоминала:

Государство подарило нам четырехкомнатную квартиру. Этажом выше жил Юрий Никулин, с которым Владислав познакомился на телевизионном «Огоньке»

Тогда ритуальным фильмом перед стартом была «Кавказская пленница». Исполнитель роли Балбеса запросто приходил к Волковым посмотреть футбол по телевизору. Он даже подарил космонавту книгу с такой дарственной надписью: «Как Волкова ни корми, он все в космос смотрит».

Его действительно тянуло на орбиту. Свой первый экипаж Волков считал единым организмом и мечтал дальше летать только в этом составе.

Но у советской космической программы на «Союз-11» были другие планы. Волкову предстояло лететь на орбиту с другими космонавтами.

В драме подбора команды отразились если не капризы судьбы, то зависимость человеческой жизни от пустяковых на первый взгляд мелочей, помноженных на масштабы космической гонки.

От лунной программы — к «Салюту-1»

Волков вошел в семидесятые национальной звездой, но в целом советская космонавтика встретила новое десятилетие в незаживающих ранах: в 1966-м не стало Королева, в 1968-м разбился Гагарин, а США выиграли гонку за первую высадку человека на Луну. Это был жесткий нокдаун, однако лунная программа не сбавляла оборотов.

Страна нуждалась в историческом реванше. Этим ответом должна была стать орбитальная станция «Салют-1».

Однако рывок к первенству сопровождался колоссальным риском. В условиях бесконечной гонки конструкторам приходилось жестко оптимизировать технику. Например, отказались от громоздких спасательных скафандров, занимавших слишком много места в тесной капсуле, и все ради того, чтобы отправить в космос трех человек вместо двух.

Впервые этот трюк провернули еще в 1964-м на «Восходе-1». Тогда Комаров, Феоктистов и Егоров отправились на орбиту в легких полетных костюмах без скафандров.

Разовый риск «престижа ради» быстро стал нормой. Экипажи один за другим летали без защиты: «Союз-6», «Союз-8», «Союз-9». На трехместном «Союзе-7» летал налегке и Владислав Волков.

Для космонавтов его формации слово «опасность» вообще потеряло конкретный смысл, поэтому целесообразность отправки на «Салют-1» экипажа из трех человек без скафандров никем не оспаривалась.

Дурное предзнаменование

Первая в мире орбитальная станция (ДОС) «Салют-1» была готова к весне 1971-го. На орбиту ее вывели 19 апреля ракетой «Протон». Обжить станцию удалось не сразу. Проблемы начались еще на Земле, когда запуск едва не обернулся аварией из-за сбоя мачты обслуживания, но главные трудности ждали в космосе.

Первый экипаж под командованием Шаталова отправился к станции 23 апреля на «Союзе-10». Стыковка прошла успешно, но вскоре начались проблемы с герметичностью.

Экипаж космического корабля «Союз-10»: бортинженер Алексей Елисеев, командир Владимир Шаталов и инженер-испытатель Николай Рукавишников в кабине корабля-тренажера во время тренировки в Центре подготовки космонавтов в Звездном городке

Открывать люки было нельзя. Экипажу приказали возвращаться, и тут станция захлопнула капкан — замки заклинило. «Салют» просто не отдавал корабль. В ЦУПе всерьез рассматривали аварийный план: выдать тормозной импульс и сжечь в атмосфере всю многотонную связку, лишь бы перед самым разрушением экипаж успел отстрелить спускаемый аппарат.

Однако с третьей попытки расстыковка удалась, и космонавты благополучно вернулись. Госкомиссия списала происшествие на «возможное попадание постороннего предмета», угроз не выявила, и было принято решение продолжать программу.

Право «первой ночи» на «Салюте-1» теперь принадлежало Алексею Леонову, уже прославившемуся выходом в открытый космос. С ним готовились лететь Валерий Кубасов и Петр Колодин, их дублеры Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев должны были провожать товарищей на Байконуре. Но за трое суток до старта рентген показал у Кубасова затемнение в легком. Медики заподозрили туберкулез (позже многие специалисты придут к выводу, что причиной могла быть аллергическая реакция), и старт основного состава отменили.

Байконур затрясло от споров военных и гражданских специалистов. Военные предлагали нарушить жесткое правило неделимости экипажа и оставить Леонова с Колодиным, заменив Кубасова Волковым. Конструкторы настаивали на замене команды целиком и отправке дублеров.

Пока наверху решали судьбу экипажа, Леонов и Волков успели провести совместные тренировки. Они быстро поняли, что работать вместе будет непросто. В итоге Госкомиссия постановила отправить на орбиту дублеров в полном составе. Отношения между экипажами резко испортились.

Спешная замена сказалась на психологическом климате. С Волковым отправлялись интроверт Пацаев и дисциплинированный военный летчик Добровольский, космонавт-дебютант. Именно его назначили командиром. Амбициозный Волков не горел желанием подчиняться новичку.

Эти трения не сказались на профессионализме и не стали причиной катастрофы, но изрядно выматывали. Инженер-исследователь Пацаев как мог сглаживал углы в этом разношерстном трио.

Вот такой команде, связанной одной судьбой и скрытыми конфликтами, предстояло лететь к строптивому стыковочному узлу «Салюта-1» и сделать то, чего не удалось предшественникам.

«Что же такое несовместимость?»

6 июня 1971 года в 07:55 утра с Байконура стартовал «Союз-11». Спустя сутки, 7 июня, Добровольский, Волков и Пацаев вплыли в отсеки «Салюта-1». Первая в мире орбитальная станция приняла людей.

Она встретила экипаж сюрпризами. Перегорели два вентилятора, и отсеки наполнились едким дымом паленой проводки. Первые ночи пришлось спать в «Союзе-11», пока фильтры очищали воздух. Когда проблему устранили, началась вахта длиной в 23 дня.

Жили аскетично и под контролем ЦУПа. Сон в спальных мешках, пришнурованных к переборкам. Обязательные два часа изматывающих тренировок на беговой дорожке, чтобы мышцы не атрофировались в невесомости. Питание из алюминиевых туб. Ежедневный забор крови, спектральная съемка горизонта, калибровка приборов.

Они чувствовали себя победителями, но первоначальная эйфория быстро сошла на нет. Скрытое напряжение просилось наружу. Неугомонность Волкова давила на Добровольского. Командир записал в дневнике: «Если это совместимость, то что же такое несовместимость?» Дело было не только в разнице характеров. Объем «Салюта-1» составлял не более 84 кубометров. В столь сжатом пространстве будто бы не хватало кислорода и крепла раздражительность.

В один из дней ЦУП напомнил, что на корабле ключевые решения принимает командир, на что Волков жестко отрезал: «Мы все решаем экипажем, мы сами разберемся, как нам быть». Этот ответ взбесил генерала Каманина. В ЦУПе посчитали, что Волков переоценивает себя. Но разбор полетов отложили до приземления.

Техника тоже испытывала их на прочность. 16 июня из главного пульта пошел дым. Плавилась изоляция. Космонавты приготовились к аварийной эвакуации, но ситуацию удалось взять под контроль, отключив питание поврежденных контуров.

Однако случались и светлые моменты. 19 июня космонавты отпраздновали 38-летие Пацаева. На вопрос из ЦУПа, как отметили, именинник ответил: «Владислав (Волков) пронес на борт луковицу и лимон. Мы разделили их на три части».

Это доказывало, что они оставались командой, несмотря на внутренние трения. Но к концу третьей недели изоляция все-таки взяла свое, истощив ресурс космонавтов.

27 июня Волков сделал в дневнике запись:

Почему-то эти два дня сплю очень мало. В общей сложности спал всего часа три. Никак не могу себя заставить. Вчера даже решил перед сном почитать «Евгения Онегина» и так увлекся, что протянул после отбоя целый час. Но и книга не помогла

29 июня миссия на «Салюте-1» наконец подошла к концу. Экипаж перенес в тесную капсулу «Союза-11» кассеты с кинопленками, пробирки с биоматериалами и бортжурналы. Люк переходного отсека задраили. И тут же на пульте загорелся сигнал «Люк негерметичен». Небольшая паника.

К счастью, тревога оказалась ложной — барахлил концевой выключатель. Космонавты выдохнули и заняли места в ложементах. Они были готовы вернуться на Землю, оставив все мучения позади.

Почему Волков замолчал?

30 июня 1971 года в 02:18 капсула «Союза-11» приземлилась в казахской степи, в двухстах километрах от Джезказгана. Идеальная посадка в нужной точке.

Спасательные вертолеты сели рядом практически одновременно. Через две минуты к лежащей на боку капсуле бежали люди, в первую очередь — военный врач.

Внешне не было никаких повреждений. Постучали по стенке — никто не откликнулся. Быстро открыли люк. Все трое сидят в креслах в спокойных позах. На лицах синие пятна. Потеки крови из носа и ушей

Борис Черток «Ракеты и люди. Лунная гонка»

ело Добровольского было еще теплым. Врачи начали делать ему искусственное дыхание и массаж сердца. Тщетно. Все  мертвы, хотя капсула была абсолютно целой. Когда в Центр управления полетами передали эту информацию, там кто-то глухо произнес: «Разгерметизация».

Что именно произошло, восстанавливали по крупицам. Генерал Николай Каманин в своих дневниках «Скрытый космос» оставил такую реконструкцию аварии:

«…Слышится хлопок — есть разделение! <...> Давление в кабине начинает быстро падать… Разгерметизация! Отстегнув привязные ремни, Добровольский бросается к люку. Люк герметичен, но <...> слышен свист уходящего в космос воздуха. Из-за шума <...> невозможно понять: где же свистит воздух? Волков и Пацаев <...> выключают радиоаппаратуру. Свист воздуха слышится над креслом командира <...> Добровольский и Пацаев пытаются закрыть вентиль, но, обессиленные, падают в кресла…»

Вот как выглядела схватка экипажа за жизнь. На высоте 150 километров, в момент разделения отсеков перед спуском, неожиданно открылся вентиляционный клапан. Тот самый, что должен был выровнять давление и впустить в кабину земной воздух на высоте четырех километров. Но он открылся в космосе.

Воздух со свистом начал вырываться в вакуум. Из-за резкого падения давления кабину заволокло густым туманом. Космонавты мгновенно поняли, в чем дело. Чтобы спастись, нужно было найти двухсантиметровое отверстие и заткнуть его либо перекрыть вентиль вручную. Только вот каждый испытывал перегрузку порядка 10g — то есть ощущал вес, увеличившийся почти в десять раз, — и подняться было сложно.

Пацаев успел отстегнуться от кресла и дотянуться до крана, но чтобы закрыть его, требовалось около двух десятков оборотов.

Волков так и остался пристегнутым в кресле. Медицинские датчики зафиксировали у него зашкаливающий пульс. Командир Добровольский держался дольше всех.

Барабанные перепонки у всех разорвало. Давление падало критически быстро. Космонавты пытались переговариваться, но из-за разреженного воздуха уже не слышали ни себя, ни товарищей. Через несколько десятков секунд взрывная декомпрессия привела к острейшему кислородному голоданию, и все трое потеряли сознание. На то, чтобы убить троих крепких мужчин, космосу потребовалось меньше двух минут.

Именно поэтому словоохотливый Волков внезапно замолчал во время спуска. И пока капсула неслась к Земле в штатном режиме, ЦУП все оставшееся до посадки время продолжал посылать команды мертвым космонавтам.

Информацию о трагедии засекретили на несколько часов — наверху решали, как подать новость миру. В итоге ограничились сухой формулировкой: «Героически погибли при исполнении долга».

Правительственная комиссия под руководством Мстислава Келдыша быстро выяснила причину: внеплановое открытие клапана из-за ударной волны от пиропатронов. Многократные последующие тесты в барокамерах так и не смогли повторить этот сбой. Это был один случай на миллион.

Как позже напишет в мемуарах конструктор Константин Феоктистов , «оказалось невозможным кого-либо винить за нерадивость, беспечность или низкий профессионализм».

Винить было некого, кроме порочной практики. Будь космонавты в скафандрах, они бы с высокой долей вероятности выжили. За эту ошибку пришлось заплатить жизнями троих профессионалов. После гибели «Союза-11» полеты в СССР заморозили на два года. Экипажи сократили до двух человек, чтобы освободить место для скафандров.

После этой трагедии в СССР все пилотируемые старты и посадки стали выполняться в скафандрах. Позднее, после катастрофы «Челленджера», к аналогичным требованиям пришли и в США.

***

Многое осталось за кадром. Вдовы Добровольского, Волкова и Пацаева — Людмила Тимофеевна, Людмила Александровна и Вера Александровна — больше не вышли замуж.

Людмила Волкова описывала свое состояние так:

У меня даже не было слез… Пустота разъедала изнутри: было ощущение, что между прошлым и будущим стоит стена

Дочь Добровольского Марина вспоминала, что жизнь «как бы разломилась пополам». Ее мать Людмила Тимофеевна пережила мужа всего на 15 лет. Вдова Пацаева Вера Александровна нашла утешение в работе, посвятив себя увековечиванию памяти экипажа.

Станция «Салют-1» больше не приняла ни одного человека, экипаж Добровольского остался первым и единственным в ее истории. Спустя полгода ее вывели с орбиты и сожгли в плотных слоях атмосферы над Тихим океаном. Кратерам на обратной стороне Луны дали имена героев.

Катастрофа «Союза-11» стала рубежной трагедией, изменившей мировую космонавтику. Члены экипажа «Союза-11» де-юре и де-факто — единственные люди в истории, погибшие непосредственно в космосе (выше линии Кармана — 100 километров над уровнем моря). Позже мир содрогнется от крушения шаттлов «Челленджер» и «Колумбия», но их астронавты погибли в атмосфере Земли при разрушении кораблей, спасательные скафандры им не помогли бы.

Эта катастрофа осталась единственной в своем роде. Она изменила правила полетов, практически исключив гибель экипажа из-за разгерметизации.

В 1975 году состоялся исторический советско-американский полет «Союз — Аполлон». С советской стороны кораблем командовал Алексей Леонов — человек, чья жизнь была спасена заменой экипажа за несколько суток до старта. С американской стороны — астронавт Томас Стаффорд, который в 1971 году прилетал в Москву проводить в последний путь Добровольского, Волкова и Пацаева.

ПРУФ

В результате мутации стабильно наследуются и передаются следующему поколению. Больше не нужно ждать годы селекции — достаточно одного сезона, чтобы потенциально изменить геном всего урожая. А «курьерами» для этих вирусных пакетов, согласно общей концепции программы, выступают обычные насекомые. Тля, цикадки и белокрылки превращаются в автономные биологические шприцы, которые можно незаметно распылить над любой территорией. Сам патент использует агроинфильтрацию — введение через шприц в лист. Но он выполнен в рамках программы DARPA, где параллельно финансируются проекты по доставке вирусов именно через насекомых.

Программа «Насекомые-союзники» технически решается через трехступенчатую систему:

1. Модификация вирусов — создание вирусов, несущих нужные гены.

2. Оптимизация насекомых-векторов — превращение тли, цикадок и белокрылок в переносчиков этих вирусов.

3. Генная терапия зрелых растений — доставка и редактирование генома непосредственно в поле.

Этот патент относится именно к третьему компоненту — созданию эффективного инструмента редактирования (усиленных sgRNA), который может быть доставлен вирусом.

Представители DARPA заявляли, что программа создается для защиты США от агротерроризма и климатических шоков. Спикеры агентства клялись, что все риски проверены, а программа «не собирается редактировать зародышевую линию» — то есть не создает наследуемых изменений. Но опубликованный патент ставит это под сомнение.

Еще в 2018 году, когда программа только анонсировалась, группа европейских ученых и правоведов опубликовала статью в журнале Science, заявив, что «Насекомые-союзники» нарушает Конвенцию о биологическом оружии. Их аргумент был в том, что насекомые — это средства доставки биологических агентов, и даже если агент «полезный», эту систему мгновенно можно перепрофилировать для враждебных целей. Профессор международного права Силье Фенеки (Университет Фрайбурга) назвала технологию «легко манипулируемой и потенциально катастрофической». А Гай Ривз из Института эволюционной биологии Макса Планка добавил, что «почти нет публичных дебатов о последствиях» и что программа «в значительной степени неизвестна даже в экспертных кругах». В ответ DARPA заявила, что «все проверила» и что их цель — исключительно мирная.

Однако патент нацелен на создание наследуемых мутаций. Документ описывает методы доставки sgRNA в зародышевую линию и получения стабильно передающихся изменений. Это означает, что публичные заверения DARPA о том, что программа «не нацелена на зародышевую линию», как минимум, не соответствуют техническому содержанию финансируемого ими патента.

А теперь представьте военный потенциал. Если вы можете доставить «полезный» ген, ничто не мешает вам доставить «вредный». Вирус может сделать растения противника стерильными, остановить их рост или убить за месяц до сбора урожая. И никто в мире не сможет доказать, что внезапный голод — это не результат природной эпидемии.

А тут вдруг оказалось, что планета такими темпами на очередном витке цикла может и закончиться. И тут, конечно, на смену всем прежним схемам и мнениям сквозь борщевик начали пробиваться нежные ростки эколого-ориентированных и пост-ростовых моделей (не спрашивайте, как им это удалось, - то ли борщевик не такой страшный, то ли ростки не такие нежные).

Что ж… посмотрим, что тут за четыре самые известные модельки у нас.

Первая и самая логичная реакция: не можем расти – давайте съёживаться. Работаем меньше, потребляем меньше, дышим и смотрим на небо – больше.

Корни направления уходят в так называемую «термодинамическую экономику» Георгиску-Рёгена, доказывавших, что экономика как хозяйственная жизнь общества – не вечный двигатель, а костёр, неотвратимо выжигающий ресурсы биосферы. Современные сторонники этого побега экономической мысли говорят прямо: «зелёный рост» – это миф и сказочка для самоуспокоения. Невозможно распараллелить рост ВВП и разрушение экологии.

Что предлагают? Радикальное сокращение материального потока. Меньше одноразовых вещей, меньше бессмысленного потребления. Вместо погони за выпуском – смещение фокуса на стабилизацию занятости, сокращение рабочего времени (четырёхдневка, привет!) и расширение так называемых секторов воспроизводства (care economy) – медицины, образования, заботы о детях и стариках.

Как это финансировать без роста ВВП? Посткейнсианцы тут же подсказывают: через жёсткое перераспределение доходов. Вводим прогрессивный налог на богатство, ставим «потолки» для сверхдоходов, а базовые блага (жильё, транспорт, медицину) вообще выводим из-под рыночного ценообразования. Да ещё государство гарантирует каждому трудоустройство в общественно полезных сферах.

В чём подвох(куда без него)? Во-первых, если просто затормозить инвестиции без идеальных компенсаторных механизмов, экономика свалится в дефляционную спираль и коллапс. Во-вторых, как быть с развивающимися странами Глобального Юга? Им-то расти нужно, чтобы банально накормить людей и построить элементарную инфраструктуру. Богатый Север предлагает им затянуть пояса? Без списания долгов и гигантских климатических трансфертов это попахивает эко-колониализмом. Ну и третий риск – институциональная ловушка «эко-авторитаризма». Когда чиновники начнут принудительно ограничивать потребление во имя спасения планеты (все равны, но некоторые ровнее… кажется, мы это уже проходили однажды, отличный эксперимент получился), социальный контракт быстро превратится в тыкву.

Последствия, как обычно, так себе.

Второй нежный побег, почти уютный, да – «экономика пончика» Кейт Рауорт/Раворт (везде, везде трудности перевода). Правда, это он так только выглядит. На самом деле – ничуть не менее революционен.

Пончик тут не ради ощущения безопасности (запах свежего хлеба, как известно, снижает уровень тревожности. Вместе с критическим мышлением). А ради визуального каркаса.

Внутреннее кольцо сего кондитерского изделия – это социальный фундамент, отсылающий нас к 12 целям устойчивого развития ООН. Еда, чистая вода, образование, здравоохранение, равенство, право голоса. Если кто-то голодает или лишён медицины – он проваливается в дырку от бублика… ой, то есть пончика, извините.

Внешнее кольцо – это экологический потолок, те самые планетарные границы (изменение климата, закисление океана, потеря биоразнообразия), через которые нельзя перешагивать, иначе планета нам этого не простит.

Задача человечества – научиться жить строго внутри самого теста, в «безопасном и справедливом пространстве». Модель уже вовсю тестируют на муниципальном уровне в Амстердаме, Копенгагене и Брюсселе. Составляют специальные «пончиковые дашборды» для городских бюджетов и госзакупок, стимулируя кооперативы и локальные зелёные инициативы. Пока как дополнение к уже существующим правилам игры, но.

А тут в чём подвох?

Картинка-то красивая, спору нет. Но… где, собственно, внятные макроэкономические инструменты? Как именно фискальная, монетарная и торговая политики будут удерживать нас внутри этой красотищи? Без жёсткой привязки к бюджетам и законам эта концепция рискует остаться не более, чем компонентом презентаций крупных структур, которые обожают заниматься «гринвошингом» (зелёным камуфляжем своего обычного шкурного интереса). Да и на Глобальном Юге расширение социальных основ неизбежно вызовет (временный?) пробой экологического потолка, если развитые страны не поделятся технологиями-образованием-etc бесплатно.

Третий наш росток – циркулярная экономика/экономика замкнутого цикла/биоэкономика.

Тут вокруг нас оказывается поле индустриальной экологии и эволюционной теории. Что предлагается? Отказаться от варварской линейной схемы «добыл – произвёл – использовал – выбросил». Вместо этого материальные циклы нужно замкнуть.

Вещи должны служить долго, легко ремонтироваться, а потом – полностью перерабатываться во вторичное сырьё или замещаться био-материалами.

Появляется модная бизнес-модель: product-as-a-service («продукт как услуга»). Человеку ведь, по большому счёту, не нужна стиральная машина как кусок пластика и металла, занимающий место в ванной. Ему нужна чистая одежда. Вот пусть и берёт стиралку в аренду, а производитель пусть сам думает, как её чинить и утилизировать. (У меня опять дежа вю, ну что ты будешь делать, а.) Государство при этом помогает: вводит расширенную ответственность производителей, материальные паспорта для товаров и субсидирует «зелёные» НИОКР.

Всё вроде хорошо?

Но нет.

Здесь зарыта чудесная мина под названием парадокс Джевонса (или эффект отскока). История экономики показывает: как только мы делаем использование какого-то ресурса более эффективным и дешёвым, его совокупное потребление... вырастает! Сделали лампочки, которые тратят в три раза меньше энергии? Отлично, теперь мы будем освещать ими целые стадионы и круглосуточно подсвечивать витрины, сжигая ещё больше электричества. И это вовсе не то, чего хотелось добиться.

И четвёртая моделька.

Green New Deal, «зелёный новый курс». В отличие от радикалов из лагеря антироста, сторонники GND рост как таковой не отвергают. Они предлагают его переформатировать, сделать управляемым, контролируемым… кем? Государством, конечно. Модель вдохновлена «Новым курсом» Рузвельта 1930-х годов (привет, кейнсианство!) и опирается на идеи Хаймана Мински (теория функциональных финансов) и Марианы Маццукато.

А значит, именно государство вливает триллионы через государственные банки развития в зелёную инфраструктуру, создаёт миллионы качественных рабочих мест, координирует работу Минфина и Центробанка. Растёт госдолг? Не беда, говорят сторонники этой концепции. Если долг инвестируется в продуктивные климатические активы, экономика его переварит. Главное – защитить права трудящихся при переходе от грязной энергетики к чистой (так называемый just transition – справедливый переход).

Что может пойти не так?

Во-первых, «зелёный корпоративизм».  Тут мне ветряки в Шотландии вспоминаются, внутри которых дизель-генераторы стояли.

Огромные государственные субсидии и контракты могут радостно расходовать рыночные структуры, «забыв» о реальном снижении выбросов. Да и с эффективностью такой поддержки всё непросто: государство свернуло субсидии электромобилям, и их продажи резко упали.

Во-вторых, это мощнейшее инфляционное давление. Где взять столько квалифицированных инженеров, строителей и сетевых мощностей прямо сейчас? Рост спроса без мгновенного ответа со стороны предложения неизбежно толкнёт цены вверх. Ну и геополитическую фрагментацию никто не отменял.

Итого. Всё хорошо, конечно. Но что там за серые железобетонные стены на пути к светлому зелёному будущему стоят?

Первая.

Измерительный парадокс. ВВП считать легко, это просто сумма рыночных стоимостей. А как оценить «достаточность», «регенерацию» или «качество свободного времени»? Пока нет чётких, верифицируемых макрометрик, чиновники не могут привязать к ним бюджетные правила.

Вторая.

Координационный провал. У политиков электоральный цикл – 4–5 лет. У предприятий горизонт планирования – до следующего квартального… ну хорошо, годового – отчёта. А климатические изменения и экологические последствия разворачиваются на дистанции в 50–100–и далее в бесконечность лет. Как заставить систему принимать решения в интересах будущих поколений? Непонятно вообще.

И третья.

Глобальная асимметрия. Пытаться ввести экологические ограничения на Глобальном Севере, игнорируя долги и бедность Глобального Юга, – это путь к глобальному конфликту, а не к устойчивости.

…куда же шагать? А кто его знает.

Мы ж с вами только беглым взглядом в ожидании экономического гения имеющиеся плечи оглядываем. Те, на которых он будет стоять. Когда придёт.