Алёна была настоящая красавица, красная девица, в царском платье, в мехах и шелках, в украшениях, с золотым венцом на голове. Да только вот волосы её были уложены не по-царски: распущенные, длинные. Они были чистые, мягкие, мечта любой современной девушки ("ну может, почти любой, уж не знаю я", — вставила рассказчица). Однако именно из-за этих волос, из-за того что она была простоволосой, Алёна куда больше походила на настоящую колдунью. Так о ней думали в народе, так думали даже и не очень грамотные придворные... Алёна скорее ощущала, чем слышала и видела их косые взгляды, людей, невидимо стоящих где-то в сторонке, скрывшихся в тени, их насторожённость, опаску. "Она ведьма. Колдунья. Её сама Баба-Яга воспитала! А ещё рассказывали, будто бы царица наша раньше была маленькая и зелё-ёная... Как жаба. А может, она и есть жаба! Да тише вы, тише!" — сколько предложений, столько и голосов услышала Алёна. Тихие шепотки, которые не слышали даже стоявшие рядом соседи, сказанные на ухо слова — но, к своему несчастью, всё до единого словечка были слышны прекрасно. Алёна поджала губы и решила не подслушивать больше, а отвлечься на что-либо другое. На что-нибудь. Вот, например, на вкусный, ароматный горячий чай из самовара... И калачи с пышками... Разве лягушки любят такую еду?

Василий тоже был нарядно одет, тоже в венце. Даже на обеденный пир он явился с оружием: при нём неотлучно был волшебный меч, а ещё Алене удалось будто нечеловеческим зрением разглядеть его доспех, скрытый под одеждой. На Василия тоже посматривали недружелюбно. Тоже были шепотки, тоже разные нехорошие слухи. И Алёна всё это тоже услышала.

"Василий Змееборец. Василий могучий, сильный богатырь, да, но всё благодаря мечу. Без своего кладенца он не лучше любого другого юноши. Меч всю работу за него выполняет, а он знай командует. Без меча этого он ничто, вот поэтому так сильно боится оставить его без присмотра, видите?".

Странно, но почему-то Алёна чуть-чуть приободрилась, услышав эти нелестные слова о своём брате. Значит, не только её хают. Значит, не в ней вовсе дело. Недоброжелатели... Те, кто долго был при их родителях, но детей принять не захотел. Или, может, и при прежних царе с царицей уже козни замышляли, кто их там разберёт... Главное, что не удастся им всем поссорить брата с сестрой. Именно к такому выводу пришла Алёна, выслушивая в очередной раз всякие сплетни и байки о собственной персоне. Сами власть захотели к рукам прибрать, видят, что брат с сестрой — молодые люди, неопытные, вот и наседают...

Вот только и помириться им тоже не удавалось. Искренне поговорить, рассказать, поделиться, посоветоваться. Не доверял ей родной брат, но и она тоже довериться никак не могла. И лишь случай мог показать, какие они оба люди, из какого сделаны теста, как друг к другу по-настоящему относятся и к другим людям тоже... Такой случай рано или поздно должен был произойти, но пока что не происходил.

Наконец Алёне надоели разговоры, которые всё никак не заканчивались, и она решила выйти из-за стола поскорее. Вышла и пошла прогуляться во дворик. А там поварят видимо-невидимо шастало, поваров тоже, судомоек, чашников, стольников, стряпчих... Зашла она от нечего делать в кухню (Алёна иногда так делала, за завтраки-обеды-ужины простой народ благодарила, с многими была даже знакома, кого-то даже когда-то лечила). И вот среди них вдруг увидела она одного повара, к которому все обращались как к главному повару... Ахнула она и силы тут же потеряла, на забор облокотилась, чуть на землю не сползла. Потому что главным поваром оказался Горыныч. Стоит себе, суп варит в огромном котелке. Даром что змей, а одет как человек, как заправский повар, в белом одеянии вроде халата, в фартуке, с повязанной головой... И никто его не боялся, обращались к нему запросто, причём как взрослые, так и дети-поварята... А он тоже ко всем дружелюбным был, говорить старался негромко — так-то когда Змей заговорит, то сразу гром гремит, земля дрожит, а тут тишь да гладь. Вот один несмышлёныш с тяжёлым ведром воды торопился бежал, споткнулся на ровном месте, сам упал и ведро уронил, вода на огонь под котелком пролилась, и потух огонь. Мальчик перепугался насмерть, лежит и не двигается, думает, вот сейчас мне от Змея от Горыныча бу-удет... И остальные люди тоже замерли, глазеют, что дальше будет... А Змей Горыныч тихонечко к мальчишке подошёл, за руку тронул осторожно, как ты, спросил ласково. Мальчик немного опомнился, приободрился, даже смог выдавить: я нормально. Змей кивнул, отвернулся от мальчика, ведро подхватил, ему в руки сунул, а сам к котелку подошёл. Весь огонь залило. Мальчуган осмелел, спросил: может, дров надо принести? Змей отмахнулся. Пошёл быстро, сам принёс, поменял дрова (а мальчик всё ещё там же и стоял с пустым ведром). Мальчик и спросил опять: а надо огниво принести, или верёвку, или трут? Змей улыбнулся и отказался. Подошёл к котелку, наклонился и дохнул огоньком — загорелись дровишки, и всё стало как надо. А мальчугана уже старушка-задворенка по плечу похлопала, мол, иди куда надо тебе, не мешайся больше. Он и ушёл. И в дверях, когда уходил, с Алёной тут чуть не столкнулись они лбами. "А, это ты, Мишутка", — приветливо сказала Алёна. Мальчик тоже заулыбался: "Да, я, тётенька ворожея. Хорошо ты меня вылечила от красной хвори, у меня ни одного пятнышка красного не осталось! Мне бабуля говорила, обычно все потом в пятнах всю жизнь ходят, а я вот такой..." "Красивый, — дополнила девушка, чем заставила его слегка покраснеть. — Рада за тебя", — искренне сказала Алёна, улыбнувшись тоже искренне. И вот тут-то и увидела Горыныча со двора, Горыныча в поварах! — и обомлела. Немного времени прошло, и как смогла Алёна идти, отдышалась, сердце немножко успокоилось, пошла. Встала в сторонке и ждала. Змей как раз суп свой сварил и по мискам разливал. Вначале большие блюда наполнял, их носильщики тащили по несколько человек, затем блюда поменьше уносили поодиночке, затем просто в тарелки каждому наливал. Тут же и ели все. И Змей с ними — из огромного блюда, в котором обычно целых полбыка помещалось. Ели все и хвалили стряпню Змея Горыныча. "Так ты теперь наш главный повар?" — спросил самый смелый паренёк. "Да, меня сам Василий Змееборец назначил", — ответил ему Змей. "Из-за границы, значит, выписал, из Змеиного царства", — "Да-да". На этом разговор как-то не задался, поскольку нужно было разные дела делать, все поторопились заниматься, все разошлись. И как раз остался Горыныч один у своего котелка. Положил ложку, которая скорее походила на половник, в пустой котёл, обернулся и глянул в упор на притаившуюся Алёну.

— Эй, милая, я ж тебя вижу, выходи.

— Может, сразу замуж? — неловко пошутила та, с трудом отделяясь от стены и бросаясь в объятия Змею. Змей её поймал — совсем силы в девушке не чувствовалось.

Они познакомились давным-давно, ещё при царе Горохе. Лягушонком ещё Алёна была, часто убегала в болота лапочки размять, попрыгать в своё удовольствие, а то держали её родители взаперти в прудике маленьком, который одним хорошим пирожком перемахнуть можно было... Однажды заметили слуги верные, которые за ней следили, что лягушечка царственная куда-то упрыгала прочь, и доложили царю с царицей. Когда она вернулась, был ей нагоняй. Запретили по болотам дочке своей шастать. А на болоте её как-то раз замприметил Змей Горыныч, тогда ещё змеёныш... Они вместе играли на болоте, вот и нравилось там царевне-лягушке. А нынче запретили совсем... Тосковала она, горевала, не хотела даже и муху языком словить, вот настолько подавлена была лягушечка, как тут прилетела стрела к ней, рядом вонзилась. Лягушечка совсем не испугалась, а стрелу осмотрела: там записочка была маленькая. Лягушка её вытащила и прочитала (читать умела, родители научили грамоте): скучаю по тебе, твой змей. Рассердилась тут она — муху мигом словила, схавала, да и попрыгала опять на болото. Слуги за ней в погоню помчались, да только где им за лягухой успеть! Она им в руки прыгнула, с рук на головы, и вот так по головам и упрыгала от них... Кстати, как раз после того памятного случая родители царевны-лягушки задумались наконец серьёзно о том, что не получится всю жизнь царевне в прудах да в болотах прыгать и пора бы уже меры принять, так и додумались к Яге обратиться...

— Не могу я на тебе жениться, — вздохнул Змей, — Сама понимаешь. Что люди твои подумают. Что подумают о Змеином царстве.

— МОИ люди? — с горечью повторила Алёна. — Я для них тоже не совсем... человек. Я колдунья, ведьма, нечистая сила. Я жаба зелёная. Змея подколодная.

— Да, ты и моя змейка, и моя лягушечка, и всё что хочешь, — польстил Змей. Не вовремя он сказал это, конечно...

— Ну вот что, — будто пропустила мимо ушей его выходку Алёна, — Я вообще-то теперь царица, нет, царевна, пока замуж не вышла. Да и Василий тоже не царь, а царевич —по той же причине. Но у него на примете пока никого нет...

— Ты справишься быстрее, — подытожил Змей. Впрочем, он говорил это всё так же добродушно и немного заискивающе, шутя.

— Вот именно, — вдруг сказала Алёна. Не шутя, а серьёзно. Змей оторопел даже от её слов и от свирепого блеска её зелёных глаз.

— Чччто? — переспросил он. Будто кролик какой-то перед удавом. Хотя кто был кроликом, а кто удавом...

— Если мы с тобой поженимся, то Василий не сможет занять трон, — прошептала Алёна. — А мы, мало того что объединим два извечно враждующих царства, так ещё и уважать меня станут — может быть, даже бояться. Потому что за мной будете стоять вы, змеи змеевичи, горынычи, змиулановичи, зилантовичи и все остальные, кто у вас там есть. Василий же...

— А он не будет против? Всё же вы одна семья, — вставил словечко Змей.

— Василий вроде желанием не горит и не горел никогда. Ему, как мне кажется, вообще всё равно. Он царь своей собственной армии, и это ему нравится. А править царством... Нет, не думаю, что он будет противиться. Разве что... — и глянула на Змея. — Он может не захотеть, чтобы моим мужем был именно ты. Потому что это будет значить, что я самая настоящая ведьма и знаюсь с нечистью. И он тогда точно от меня отвернётся...

— Может, мы просто спросим его?

— Ты умом тронулся, Зме́юшка?

Помолчали. Такой же неловкой паузой, как и прежде в компании с Василием.

— И к тому же... Змеище ты моё, не хочу я спрашивать никого. Ни Василия, ни моих якобы людей, ни всё моё якобы царство. Я хочу за тебя замуж, и всё тут.

— Говорю же тебе: пойдём к Василию.

— Ну что нам в этом Василии? И думать про него не смей. — Сказала как отрезала. Не решился ей перечить больше Змей Горыныч. Пока никого не было, потянулась она к нему на цыпочках и поцеловала в чешуйчатую щеку. А он протянул свою лапищу, чтобы погладить её длинные волосы, но Алёна отшатнулась и возмутилась:

— Ты только что ел суп, Змеюшка.

— Ладно, ладно, — вздохнул тот, — никак мне свои волосы потрогать не даёшь... Гордость твоя.

— Ага.

Вошёл вдруг Василий. Один. Посмотрел удивлённо на обоих, благо что хоть не в обнимку уже были.

— Благодарю за твой чудесный суп, старший повар, — нашлась что сказать Алёна и поспешно вышла, напряжённо и натянуто улыбаясь, прошла мимо брата, и как прошла, ещё пару раз споткнулась... Наконец вышла. А Василий дверь за ней закрыл (она забыла) и к Змею:

— Змей, послушай, у меня к тебе очень серьёзное поручение. Надо будет приготовить праздничный пир на весь мир. Всем миром будем жениха моей сестре выбирать. Созову юношей со всего царства. Она старше меня на год, так что трон по всей справедливости ей причитается.

— Алёна... — проговорил Змей, а больше ничего не смог. Поник.

— Да, Алёна. Такое красивое имя. Раньше я её Алёнкой называл, Алей даже. А ещё прозвище у неё было — Аленький цветочек.

— Потому что красивая? — не подумал, что говорит, Змей, но Василий ничего не понял: недогадливый был жуть.

— Ну да, и это тоже. У неё всегда был здоровый цвет лица, румяный, вот её и прозвали так.

— Ты любишь свою сестру? — спросил Змей.

— Конечно... Только вот остерегаюсь, говорят всякое... Между прочим, те же ведьмы замуж и не выходят, сами живут. А если её замуж выдать, так станет она семейным человеком, пойдут детишки, займётся делами, заодно царством править будет... И постепенно, надеюсь, станет своей, станет нашей. Обыкновенной девушкой, а не ведьмой.

— Обыкновенной царицей, — покивал Змей.

Они помолчали, но на этот раз тишина не была неловкой. Скорее, наоборот, умиротворяющей.

— Я всегда хотел ей только добра, Змей Горынович, — грустно сказал после продолжительных раздумий Василий, — Но мне и правда не хватает чуткости, или внимательности, не знаю уж, как и быть... Не могу я с ней заново породниться, как ни стараюсь. Что-то всё стоит между нами, будто стена непроницаемая, темнота непроглядная...

Змей опустил глаза. Что он мог сделать? Что мог сказать на это? Он-то и был этой самой стеной непроницаемой и темнотой непроглядной... Оставалось молчать в тряпочку.

— Уже и всем во дворце наказывал её не обижать, и ни единого слова дурного ей не говорить, про ведьмовство да всё это... прочее... И даже нашёл тех, кого она когда-то вылечила, их слугами своими сделал, во дворец пригласил, вот только месяц назад поварёнка-мальчишку взял, чтобы Алёнке было с кем на улице повидаться, кто бы в неё пальцем не тыкал, чтобы её из народа благодарили и чтобы за неё одни заступались перед другими... Эх, не повезло же ей в жизни — лягушкой быть... Ладно бы обычная девушка, но будущая царица... Это намного хуже.

— Послушай, Василий, а ты с ней бы сначала поговорил, — предложил Змей, — Посоветовался бы. Вдруг у неё уже кто-то есть на примете? Если это так, тогда зачем ей кого-то выбирать, когда он уже давно есть?

— Твоя правда, — сказал тогда Василий, — Об этом я не подумал. Если у неё уже есть жених, тогда мы его найдём и поженим их, и все дела. Кто он, я не знаю, так что созову всех юношей — не только из знатных вельмож, бояр, но и из кого похуже, да что там, я могу позвать всех юношей, кто только живёт в нашем царстве. Обяжу каждого явиться. По переписям населения проверять буду. Устроим смотр женихов, если понадобится, несколько раз, но дождёмся, пока все прибудут... Так мы и найдём его.

Змей Горыныч запротестовал:

— А если он... из чужого царства?

— Алёна никогда не бывала в других землях. Не может он быть из чужого царства, — без тени сомнения отрезал Василий.

Змей уже понял, что спорить бесполезно. Вздохнул только чему-то. Понятно, чему ("Вам понятно, а Василию непонятно", — зачем-то пояснила рассказчица очевидную вещь, волновалась, видимо).

— Ладно, тогда пойду начну амбары смотреть, запасы вытаскивать. Пир на всё царство готовить... На это недели две уйдёт.

Василий кивнул Змею и собрался уж было уходить, но перед этим сказал ещё:

— Хорошо поговорили. Так-то больше и поговорить мне не с кем, если честно. Все меня недооценивают из-за моего меча, думают, я сам по себе слабый... А вот ты меня всегда понимал и поддерживал. Ты не просто мой повар, Змей, а брат мой названый. Никогда не забывай об этом.

— Жаль, другим ничего нельзя рассказать, — грустно улыбнулся Змей. Василий улыбнулся тоже.

Василий познакомился со Змеем несколько лет назад, когда в Змеином царстве воевал. Змей был сыном самого царя того царства, но с отцом не сильно дружил, да и с другими собратьями тоже. Странным его все считали. Мало того что только одна голова на плечах вместо традиционных трёх (как минимум!), так ещё и слишком добрым был. Скот воровать не хотел, девиц красных в темницы заточать не желал. Царь змеев горынычей велел ему в бой вступить с царевичем, чтобы решить рад и навсегда спор между двумя царствами: кто победит, то и царство победит. Договорились так. Змей Горыныч у царя змеев сильный был сын: любил он готовить, поэтому знал он секрет сильной воды, умел такую воду приготовлять и пил перед боями. Прославился даже своей силой по сравнению с другими змеями, и даже среди змеев богатырской силы он был сильнейшим — всё благодаря этой чудесной воде. Так что царь змеев был уверен, что его сын победит любого противника... Однако Змей в битве грядущей с царевичем не захотел подличать, нечестно биться. Взял да и признался, что вода сильная у него есть. И ещё признался, что на этот раз не выпил ни капли. Василий был впечатлён его честностью и проявил честность в ответ: попросил себе другой меч для боя вместо меча-кладенца, а кладенец пошёл отдал своему надёжному слуге. Бились они со Змеем, и Василий его победил. Но царь змеев не захотел соблюдать условия сделки. Прогнал прочь он Василия, да и сына своего слишком честного вместе с ним. Это уж потом вернулся Василий с многотысячной армией, чтобы биться со змеиным царём... Змей же Горыныч остался в царстве людей: его приняли хорошо, кормили знатно, он стал поваром, как и мечтал всю свою жизнь, чего ещё надо для счастья? Потом постепенно своим мастерством добился положения признанного повара, все заговорили о нём, и вот тут про него Василий тоже вспомнил и к себе позвал, главным царским поваром сделал... Так и продолжилась их дружба. Но то, что Змей не слугой Василия был, а равноправным другом, держалось в строжайшей тайне. Все думали, что Василий победил Змея и сохранил ему жизнь из великодушия, сделал своим слугой, но правда была в том, что и Змей был великодушен к царевичу...

Скоро Алёна узнала о том, что придумал её брат. Ей Змей всё рассказал, как пришло время ужинать и Алёна к нему поспешила... Для неё это оказалось настоящим ударом. "Остепениться мне, значит, детей нарожать, в домашних делах погрязть? И про ведовство своё забыть? А как же моё лечение? Как же всё это? Я деревни все обхожу, скотину от нечисти огораживаю, малых деточек только родившихся — тоже, да и старикам помогаю, которые сами уже с трудом с самой жизнью справляются... Как же так? Я путешествую по царству, нельзя мне во дворце надолго оставаться, захирею я от тоски, уже начала хиреть, а ведь я тут совсем недолго... Обсуждают все. Ладно, чёрт со всеми, но и брат туда же! Не будет так, как он хочет". Напрасно Змей её увещевал, уговаривал, что Василий ей добра желает, не поверила... Служанок всех выгнала, в своей комнате сама заперлась и долго рыдала там... А потом вот что решила: пусть созывает всех юношей, она ни одного не выберет, и всё тут! "Давай Василию расскажем!" — уговаривал её Змей, пока она зарёванное лицо умывала — так она ещё замахнулась на него рукомойником... И Змей опять смирился. Только одну вещь придумал сделать, как начнут жениха выбирать, а Алёне не сказал».

Рассказчица сглотнула. Хотелось пить, да и обедать уже было пора. Слушатели чувствовали то же самое. Пошла рассказчица, всем воды принесла, по чашкам разлила, печенья подала, булочек, пышек, калачей. Хотя бы перекус... Какая-то бабулька сказала ей:

— А ты опять на сказочный язык перешла, не получается у тебя по- современному. Но оно и хорошо, — ободрила девушку, — Кто же старые сказки новым языком говорит? Только если сами сказки новые, тогда ещё ладно, а у тебя, по-моему, всё же старая сказка, хоть и твоя собственная. Ты её из народных сказок сделала, как будто склеила коллаж.

— Ещё можно это назвать нарезкой, монтажом, — поддакнул молодой парень.

— Фанфиком, — сказала какая-то девочка-школьница.

— Но нам всё равно хочется дослушать, — поторопился утешить приунывшую было рассказчицу тот самый дедок, который прежде сделал ей замечание, то самое, про косноязычие. — Вот только чаёк допьём...

Продолжение следует...

Про окна и двери в школе я, кстати, никогда не задумывался. Скорее всего потому, что реальных неудобств не испытывал — писать меня переучили, и среда казалась «нормальной».

А вот в техникуме был однокурсник-левша. Ему было действительно неудобно. Писать приходилось, разворачивая тетрадь под определённым углом, иначе рука постоянно смазывала чернила. На свет из окна он, скорее всего, уже не обращал внимания — ему и без того было непросто.

Есть ещё версия, почему левшей исторически меньше. В бою щит обычно держали в левой руке, а оружие — в правой. Левша оказывался в невыгодном положении: при зеркальной стойке у него чаще оставалась открытой левая сторона груди, где находится сердце. Такие ранения чаще были смертельными. Это не строгий научный факт, а одна из гипотез, но она хорошо показывает, как среда и правила боя могли влиять на выживаемость.

UPD: Дедушка был левшой. Он же меня и переучил — просто привязав левую руку. Не жалуюсь. Но примечательно другое: сам дедушка, будучи левшой, писал и ел правой рукой.

Повзрослев, я понял, почему он так поступил. Первая причина — религиозная: в исламе левая рука считается нечистой, ею не едят и не совершают определённые действия.

Вторая причина — социальная. Нужно было быть «как все» и не выделяться. Это была норма советской системы: леворукость воспринималась как отклонение, которое следовало исправлять.

Так что переучивание было не личной жестокостью, а сочетанием убеждений, времени и среды.