Marsfield

Опричники это не просто гвардия. Это палачи особое войско, принявшие обет личной преданности царю. По описаниям современников они одевались во всё чёрное, а к седлу привязывают символы, вроде собачьей головы, чтобы выгрызать измену, и метлы, чтобы выметать её. Войско существовало исключительно на добровольных началах, ни копейки не тратя из казны (на словах), а весь их бюджет состоял из конфискаций. Казалось бы, план невероятно надёжный (как швейцарские часы). И цели у них были под стать - сломать хребет (иногда буквально) старой аристократии и любому намёку на самостоятельность.

Начинается Большой Разгром. Первой жертвой почему то всегда становятся самые способные и знатные. Князь Александр Горбатый Шуйский с сыном, казанский герой, был казнён. Митрополита Филиппа (Колычёва), посмевшего обличить беззаконие, задушил Малюта Скуратов в монастырской келье. Новгород, заподозренный в симпатиях к Литве, подвергли тотальному погрому зимой 1569/70 гг. По разным данным, вырезали от 3 до 15 тысяч человек. Цифры спорные, но технология показательная: сначала вырезают верхушку и администрацию, потом купцов и детей боярских, потом просто всех подряд, чтобы ни у кого не осталось памяти о каких-то там вольностях. Кстати, именно в Новгороде Иван впервые применил свой любимый метод, так называемую бочку с порохом, когда подозреваемых сажали на бочку с порохом и взрывали. Психика, что уж там.

Ирония в том, что, ломая боярскую крамолу, опричники породили хаос пострашнее (про это уже писала однажды). К сожалению они очень хорошо знали КНОР ("Как нам обустроить Россию"), но по счастливой случайности были плохими администраторами и ещё худшими воинами. Что и доказала Ливонская война.

Если Казань и Астрахань это триумф, то Ливония это очень болезненный (почти-)провал, растянувшийся на четверть века. Цель была амбициозной: пробить окно в Европу, получить доступ к балтийским портам и контролировать прибыльную балтийскую торговлю. Повод нашли быстро, Ливонский орден не платил дань за город Дерпт (наш старый Юрьев).

Поначалу всё шло как по маслу. В 1558 году русские войска взяли вернули Нарву и Дерпт. Но тут в дело вмешалась Большая Европейская Политика (ничего не напоминает?). Распад Ордена привёл к тому, что его земли ринулись растаскивать все, кому не лень: Великое княжество Литовское (позже Речь Посполитая), Швеция и Дания. Москва из охотника превратилась в рядового участника драки, причём против коалиции сильных противников.

Ключевой стала осада Ревеля (Таллина) в 1570/71 и 1577 годах. Город, который брал царь в известной цитате, на самом деле так и не был взят. Шведский гарнизон и горожане отбились. А потом пришёл Стефан Баторий, король Речи Посполитой, военный гений. Он взял Полоцк в 1579 году, Великие Луки в 1580 и осадил аж Псков в 1581. Опричное войско, разложенное безнаказанностью, оказалось неэффективным. Героическую оборону Пскова держали уже горожане и земские воеводы, и в этом есть своя ирония.

Итог подвёл Ям Запольский мир 1582 года с Речью Посполитой и Плюсское перемирие 1583 года со Швецией. Россия потеряла все завоевания в Ливонии и даже часть своих старых земель на побережье (Ивангород, Ям, Копорье отошли Швеции). 25 лет войны, огромные ресурсы, десятки тысяч жизней, и в результате ноль. Страна была разорена до крайности. Но, справедливости ради, война вышла боком и нашим противникам. Ордену была нанесена такая травма, что он двинул кони, и вся орденская движуха в Прибалтике затихла навсегда. Литва тоже фалломорфировала настолько, что ужалась до части Речи Посполитой. Единственным бесспорным победителем вышла Швеция, которая в лучших традициях заморских стран быстренько подскочила на пирушку и вынесла максимум ништяков.

Но пока на западе горели пожары, на востоке тихо случилось главное приобретение эпохи. И сделали это не царские воеводы, а частные предприниматели, семейство Строгановых, имевших жалованные грамоты на освоение Пермских земель. Чтобы защитить свои соляные промыслы от набегов сибирского хана Кучума, они наняли казацкий отряд Ермака Тимофеевича.

В 1581 году (по другим данным в 1582) отряд Ермака, численностью около 800 человек, перевалил через Урал и вступил в Сибирское ханство. Вооружённые пищалями, они разгромили многократно превосходящие силы Кучума в битве на Чувашском мысу и в 1582 году взяли столицу ханства, Искер (Кашлык). Это был не государственный проект, а частный рейд. Но Иван IV, узнав о победе, мгновенно сориентировался: он простил Ермака и его казаков за все прежние вины, послал подкрепление и объявил Сибирь государевой вотчиной. Так началось великое движение России на Восток. Дорогу проложил авантюрист, а системно закреплять стали уже после смерти Грозного, строя остроги (Тюмень в 1586, Тобольск в 1587). Сибирь стала подарком судьбы для разорённого царства, неисчерпаемым источником пушнины, так называемого «мягкого золота». Но о покорении Сибири от Урала до Камчатки будет отдельный пост, поэтому пока коротко.

Итак, Иван IV умер в 1584 году. Что он оставил после себя? Ну, как минимум, удвоенную территорию государства (у нас же цикл про формирование России-матушки). При нём было присоединено Среднее и Нижнее Поволжье (Казанское и Астраханское ханства) и начато присоединение Западной Сибири. Страна стала огромной евразийской державой. Однако опричнина и затяжная война подорвали экономику, обезлюдели целые уезды (центр страны опустел, люди бежали на юг и восток). Были введены «заповедные лета», первый шаг к крепостному праву, запрещавший крестьянам уходить от помещиков. Была вырезана лучшая часть аристократии и военных. На смену пришли беспринципные исполнители вроде Малюты Скуратова. Место родовитых бояр заняли худородные и худые люди, верные только из страха. Царь в припадке гнева убил своего старшего сына и наследника Ивана Ивановича в 1581 году. Трон достался болезненному и слабовольному Фёдору Ивановичу. Младший сын, царевич Дмитрий, был ещё ребёнком.

Да, Россия вышла из эпохи Грозного как империя-хищник (для Востока), но как надломленное, истощённое и политически больное общество (для Запада). Этот парадокс мы будем видеть весь XVII век - пока Россия будет вести бесконечные войны с западными соседями, по сути разгребая то, что наворотил Грозный, на востоке русские отряды будут проходить как нож сквозь масло, доходя до Монголии и Китая и чуть-чуть не до Аляски. Но внутри страны все институты, кроме самодержавной власти, были сломаны или надломлены. Да и сама эта власть теперь держалась не на законе или традиции, а на страхе и мистической харизме царя. И со смертью Ивана исчез и страх. Следующий акт драмы, Смутное время, был запрограммирован всей политикой первого русского царя.

Но это уже история про то, как страна, которую он с таким трудом собирал, едва не развалилась окончательно. Продолжение в следующей части, подписывайтесь везде, чтобы не пропустить.

Если статья Вам понравилась - можете поблагодарить меня рублём здесь, или подписаться на телеграм и бусти. Там я выкладываю эксклюзивный контент (в т.ч. о политике), которого нет и не будет больше ни на одной площадке.

Советский опыт начинался не в пустом месте: ещё Николай II в 1914 году ввёл фактический «сухой закон» – запрещение продажи крепкого спиртного для населения при сохранении государственной монополии на производство и оптовые операции. Декрет ВЦИК и СНК РСФСР от 19 декабря 1919 года «О запрещении изготовления и продажи спирта, крепких напитков и различных суррогатов» распространил запрет уже в логике новой власти: алкоголь объявлялся социальным злом и «пережитком капитализма», а нарушение каралось в том числе по линии революционного трибунала. Однако экономическая реальность быстро показала, что без «пьяных» доходов жить трудно: уже в начале нэпа производство спирта для технических целей и экспорта легализуется, а дискуссия о частичном восстановлении водочной монополии идёт как спор между идеологическим самоограничением и необходимостью наполнять бюджет.

К середине 1920‑х годов стало ясно, что тотальный запрет не уничтожил потребление, а лишь отправил его в подполье – к самогону и суррогатам. Это фиксировали и милицейская статистика, и медицинские отчёты, и партийные постановления о росте бытового пьянства. В 1923–1925 годах принимается серия решений о возобновлении промышленного производства водки и крепких напитков для внутреннего рынка, при этом ключевым аргументом становится стабильный источник доходов: к концу десятилетия государственные алкогольные поступления занимают одно из первых мест в структуре бюджетных доходов СССР. Важный поворот произошёл  в политике конца 1920‑х: на фоне индустриализации и коллективизации возрождение монополии сопровождается одновременно и усилением борьбы с самогоноварением, о чём свидетельствуют постановления о «мероприятиях по усилению борьбы с кустарным производством спиртных напитков» и ужесточение уголовной ответственности.

Когда в середине 1920‑х годов руководство СССР обсуждало вопрос о восстановлении водочной монополии, речь шла не о «разврате народа», а о способе избежать финансовой зависимости от Запада и заложить фундамент индустриализации. На октябрьском пленуме ЦК 1924 года Сталин напоминает, что партия стояла перед жёстким выбором: либо уступить иностранным кредиторам, отдавая им под залог важнейшие заводы и фабрики, либо самим искать «оборотные средства» за счёт государственной продажи водки как временной меры «необычного свойства» для развития собственной промышленности. В беседах с иностранными рабочими делегациями он прямо формулирует логику этой политики: передача производства водки государству позволяет, во‑первых, не усиливать частный капитал, во‑вторых, контролировать объёмы производства и потребления, и, в‑третьих, сохранить свободу манёвра на будущее, когда появятся иные источники доходов и монополию можно будет отменить.

При Сталине водочная монополия окончательно становится «нормой» социалистического хозяйства: выпуск и продажа водки – прерогатива государства, а доходы от спиртного планируются наравне с налогами и прибылью промышленности. В годы индустриализации алкогольные доходы используются как один из источников финансирования крупных проектов, а в войну появляется символический жест – «наркомовские 100 грамм», официально утверждённые приказами Наркомата обороны: ежедневная выдача фронтовикам порции водки рассматривалась как средство поддержания морального духа. После войны, в условиях массового демобилизационного стресса и разрушений, государство не ставит целью сокращать продажи спиртного; наоборот, расширяются сеть магазинов и ассортимент, тогда как борьба с пьянством остаётся на уровне кампаний по «укреплению трудовой дисциплины» и эпизодических рейдов милиции.

Никита Хрущёв принёс с собой новый язык («борьба с пережитками») алкогольных доходов. В 1958–1959 годах проводятся кампании по ограничению распития на предприятиях и в общественных местах: сокращаются часы продажи, ужесточаются административные меры, вводятся товарищеские суды, рассматривавшие дела об алкоголизме. Параллельно идёт попытка переключить массовое потребление с водки на более культурные напитки – вина и пиво; это отражается в структуре производства: доля водки в общем объёме легального потребления снижается с примерно 75 % в 1960 году до 53 % к началу 1980‑х. Однако системного перелома не происходит: бюджет остаётся «подпитым» водкой, а антиалкогольные инициативы носят скорее воспитательный, чем структурный характер – без радикального пересмотра финансовой зависимости государства от торговли спиртным.

При Брежневе алкоголизация общества становится хронической проблемой, которую все видят, но никто не решается лечить радикально: в 1970‑е – начале 1980‑х годов удельное потребление алкоголя (без учёта самогона) растёт с 4,6 литра абсолютного алкоголя на человека в 1960 году до 10,5 литра к 1980‑му, а реальные оценки доходят до 14 литров с учётом нелегального сектора. Политбюро несколько раз возвращается к теме, в том числе в 1972 году, когда принимается постановление Совета Министров СССР от 16 мая 1972 года, предусматривающее «меры по снижению производства водки и других крепких напитков на 1972–1975 годы», но сами же руководители признают, что планы оказались невыполненными: «кривая потребления пошла ещё выше». Власть экспериментирует с косметическими ограничениями – изменением часов торговли, запретом продажи вблизи предприятий, усилением контроля за самогоноварением, созданием комиссий по борьбе с пьянством при исполкомах и на заводах, однако при этом сохраняет и расширяет государственное производство спиртного, поскольку оно обеспечивает значительную долю бюджетных поступлений.

Приход Михаила Горбачёва совпадает с моментом, когда пьянство уже воспринимается как угроза не только здоровью нации, но и управляемости системы: рост смертности (с 6,9 на тысячу человек в 1964 году до 10,8 в 1984‑м), трудовая дисциплина, преступность – всё это напрямую связывается в партийных документах с алкоголизацией. 7 мая 1985 года выходит постановление Совета Министров СССР «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма, искоренению самогоноварения», ставшее центром последней крупной антиалкогольной кампании: сокращается производство и продажа спиртного, закрываются часть винзаводов и ликёрно‑водочных заводов, резко ограничиваются места и часы торговли, повышаются цены. Внутренние аналитические записки фиксируют масштабность мероприятий: разрабатываются государственные программы, расширяются полномочия комиссий по борьбе с пьянством, усиливается система лечебно‑трудовых профилакториев (ЛТП), ужесточаются штрафы за появление в общественных местах в состоянии опьянения и за нелегальное производство.

Краткосрочный эффект кампании впечатлял: после 1 июня 1985 года зафиксировано существенное снижение легального потребления алкоголя и рост продолжительности жизни, особенно у мужчин трудоспособного возраста; современный анализ демографов и эпидемиологов подтверждает, что кампания «спасла тысячи жизней». Но столь же быстро проявилась и теневая сторона: дефицит легального алкоголя подстегнул развитие самогоноварения, рост спроса на технические жидкости, одеколоны и суррогаты; одновременно резко вырос спрос на сахар (как сырьё для самогона), что отражено в статистике потребительского рынка Москвы и других крупных городов. Финансовые итоги для государства оказались болезненными: падение алкогольных доходов ударило по уже и без того напряжённому бюджету позднесоветской экономики, а разрушение части виноградарства (включая виноградники Крыма, Грузии, Молдавии, Кубани и Ставрополья, подвергшиеся массовой вырубке) стало долгосрочным ущербом для целых регионов. К концу 1980‑х кампания выдыхается: под давлением растущего недовольства населения, кризиса снабжения и бюджетных проблем ограничения постепенно смягчаются, а монополия де‑факто размывается лавиной нелегального и полулегального оборота спирта.

Распад СССР сопровождается формальным демонтажом союзной монополии, но фактически многие практики – от региональных монополий до акцизной зависимости бюджета от алкоголя – перейдут в Россию 1990‑х, где «пьяная» составляющая доходов останется важным фактором бюджетной политики. Таким образом, советский опыт оставил в наследство двойственную традицию: с одной стороны, декларативная борьба с пьянством, выражавшаяся в кампаниях, постановлениях и наказаниях; с другой – структурная зависимость финансовой системы от водки, как от товара, который государство само производило, продавало и одновременно клеймило.

Если свести воедино опыт от нэпа до перестройки, виден устойчивый парадокс: каждое поколение руководителей декларировало борьбу с алкоголизмом, но почти никто – за исключением краткого горбачёвского периода – не был готов разорвать «пьяной пуповины» бюджета и водочной монополии. Сталин утвердил монополию как финансовый инструмент индустриализации, Хрущёв и Брежнев пытались «регулировать» пьянство административными и воспитательными мерами, не трогая основу системы, тогда как Горбачёв впервые рискнул ударить по источнику доходов и столкнулся с цепной реакцией экономических и социальных последствий.

Если статья Вам понравилась - можете поблагодарить меня рублём здесь, или подписаться на телеграм и бусти. Там я выкладываю эксклюзивный контент (в т.ч. о политике), которого нет и не будет больше ни на одной площадке.

Историки, например Наталья Павленко, отмечают, что подобное не было редкостью – дворцовые шуты (или «шермы», как их звали на Руси) служили для развлечения монархов от Англии до Испании. Но Пётр довёл традицию до абсурда – свадьба длилась не часы, а дни, с танцами под скрипки и фейерверками. Карлики, кстати, не жаловались: многие состояли на государственной службе, получали жалованье и привилегии и продвигались в соответствии с «Табелью о рангах» (об этом уже писала у себя).

Был ли это модный гуманизм или просто цирк? Чтобы понять, взглянем на контекст. В Европе эпохи барокко карлик был статусным атрибутом двора – почти как слон у индийских раджей. Людовик XIV держал при себе десятки карликов, Карл II Английский устраивал бои хасбиков карликов с медведями. Пётр же, вернувшись из Великого посольства, перенял моду, но придал ей присущий России размах. Собирал он их не для украшения интерьера (хотя ходили легенды, что они служили «живыми стульями»), а для своеобразного живого театра.

Пётр не просто любил карликов – он коллекционировал «уродов», чудеса природы, как тогда говорили. Его Кунсткамера в Петербурге, основанная в 1714 году, стала первым публичным музеем России. В ней были и скелеты сиамских близнецов, и тела с лишними конечностями, и мумии, и, конечно, заспиртованные младенцы-карлики. Пётр лично закупал экспонаты, рассылал указы в провинции доставлять «необыкновенных людей» и платил за их присылку. Один сибирский воевода прислал «двуглавого младенца» – царь был в восторге.

В конце XVII века вся Европа помешалась на «кабинетах курьёзов» (Wunderkammer). Метте-Марит Норвежская Кристина Шведская имела коллекцию из тысяч редкостей, включая скелет карлика. Лейбниц, тот самый философ, писал трактаты о монстрах как о «божественных загадках». Английский роялист Джон Трауэрни держал коллекцию живых карликов, устраивая для них пиры. Пётр, как прилежный ученик Европы, создал русский аналог. Кунсткамера была открыта для публики, вход – бесплатный, сопровождавшийся лекциями. Народ шёл толпами, глазел и шептался.

Эпоха Просвещения – это также эра расцвета анатомии. В 1690-х анатом Валентин Андреас Штосслер в Лейпциге проводил публичные вскрытия, собирая толпы. Хирург Барбет в Париже сделал сотни ампутаций и публиковал трактаты. Пётр учился у них: в 1712 году пригласил врача Рауля для проведения анатомических демонстраций. Наука уже отвергала суеверия, будто карлик – это демон. Теперь их рассматривали как аномалии природы, а значит – часть её божественного замысла, курьёз или шутку Творца. Пётр, лично оперировавший раненых солдат, видел в таких «курьёзах» доказательство механистичности мира: тело как машина, которую можно разобрать. Он приказывал бальзамировать тела «уродов» и препарировать их. В Кунсткамере хранились сотни экспонатов из его коллекции – включая ампутированные конечности, органы людей с аномалиями развития. Ну, а раз уж речь зашла об этом, то нельзя обойти вниманием и любимую страшилку школьных учителей истории: вскрытия, которые проводил Пётр.

Да, царь был большим энтузиастом медицины и лично участвовал в анатомических секциях. В 1698 году в Амстердаме он с спутниками препарировал труп казнённого преступника – голландцы ему аплодировали. В России Пётр основал госпитали, где сам ассистировал. Во время Северной войны он оперировал солдат, распиливая кости без анестезии. Но пик его медицинского рвения – это, конечно, история с зубами. Пётр терпеть не мог страдающих от зубной боли при дворе. Согласно указу 1698 года, врачам предписывалось удалять шатающиеся зубы у всех подданных. А иногда царь и сам вырывал зубы у бояр.

Пётр собирал карликов не из садизма, а в духе времени, женил их на потеху публике, что, как ни парадоксально, могло подчёркивать их человеческую природу, а трупы препарировал, чтобы научиться лечить живых. В Европе эра публичных анатомических театров сменилась эпохой энциклопедий Дидро, а в России её наследием стали имперские музеи и Академия наук.

Если статья Вам понравилась - можете поблагодарить меня рублём здесь, или подписаться на телеграм и бусти. Там я выкладываю эксклюзивный контент (в т.ч. о политике), которого нет и не будет больше ни на одной площадке.

Идея оросить среднеазиатские пустыни водой Амударьи витала в умах ещё со времён Петра I. Экспедиция князя Бековича-Черкасского в 1717 году, пытавшаяся найти пути поворота реки к Каспию, закончилась трагически (об этом уже было у меня на канале). Мечта оставалась мечтой, пока за дело не взялось социалистическое государство, уверенное, что может перекроить природу по лекалам пятилетнего плана.

В 1950 году проект, названный скромно «Сталинский план преобразования природы», был запущен. Его апофеозом стал Главный Туркменский канал. Грандиозная артерия длиной 1100 км должна была забрать воду у Амударьи у теснины Тахиа-Таш и направить её через безлюдные Кара-Кумы до самого Красноводска (ныне Туркменбаши) на Каспии. Часть пути планировалось проложить по древнему руслу Узбоя – высохшей реке, что добавляло проекту почти мифический налёт: воскресить мёртвое русло, чтобы оживить мёртвые земли.

Цифры поражали воображение даже на фоне других «великих строек коммунизма». Ожидалось оросить и освоить 1,3 млн гектаров земель, в основном под хлопчатник. Обводнить 7 млн гектаров пастбищ. Построить три ГЭС общей мощностью 100 тысяч киловатт. Объём земляных работ оценивался в 600–700 млн кубометров грунта. Авторы брошюры 1952 года с гордостью сравнивали: Суэцкий канал (164 км) строили 11 лет, Панамский (81 км) – 20 лет. А этот, втрое длиннее Суэца, планировалось завершить за семь лет, к 1957 году. «Темпы, недоступные капиталистическому миру!» – гласил текст. Но о цене авторы умолчали...

Технический оптимизм зашкаливал. Воду Амударьи воспевали как «более плодородную, чем Нил» – с вдвое большим содержанием ила и питательных веществ. Мечтали, что канал не только напоит хлопковые поля, но и создаст судоходную магистраль, связывающую Среднюю Азию с Каспием, а через Волгу и Волго-Донской канал – с Чёрным, Балтийским и Белым морями. Из «преобразованной пустыни» в Москву и Ленинград поплывут хлопок, фрукты, нефть. Пустыня превратится в «цветущий край» садов, виноградников и даже субтропических культур – маслин, гранатов, хурмы. Не забывали и о науке. Особый пиетет – к «мичуринской агробиологии», отрицающей «мальтузианские лжеучения» о пределах роста и провозглашающей: «Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у неё – наша задача». В этом был весь пафос эпохи: природа – не храм, а мастерская, и человек в ней – хозяин.

Но что же пошло не так? Почему вместо канала мы сегодня знаем в основном Каракумский канал, построенный позже и по другой трассе?

1) Цена воды. Проект игнорировал простой вопрос: а что будет с Аральским морем, которое и так питалось Амударьёй? Забирая до 600 кубометров воды в секунду (четверть её стока!), канал неминуемо приближал экологическую катастрофу Арала, что позже и случилось, хоть и по другим причинам. Уже тогда некоторые гидрологи, возможно, ворчали в кулуарах о водном балансе, но их голоса тонули в хоре одобрения.

2) Солёное проклятие. Опытные агрономы знали, что масштабное орошение в засушливых зонах ведёт к засолению почв. Грандиозные же планы часто разбиваются о прозу жизни: дренажные системы дороги, их строительство отстаёт, вода застаивается, соль поднимается – и вот уже плодородный оазис превращается в солончак. Проект канала предлагал борьбу с засолением, но в масштабах миллионов гектаров это была бы титаническая и вечная война.

3) Экосистема. Преобразование природы мыслилось как инженерная задача: есть вода – будет жизнь. Но пустыня – не пустое и мёртвое пространство, это сложная, хрупкая экосистема. Масштабное изменение гидрологического режима могло привести к непредсказуемым последствиям: подтоплению одних территорий, опустыниванию других, исчезновению уникальной пустынной флоры и фауны. В погоне за хлопковой независимостью этим легко было пренебречь.

4) Экономика гигантизма. Стройка века требовала не только героического труда, но и чудовищных ресурсов. Тысячи единиц техники, миллионы тонн цемента, десятки тысяч рабочих. В условиях послевоенной страны, где нужно было поднимать и промышленность, и сельское хозяйство в обжитых регионах, такой проект был астрономической нагрузкой на экономику. Не потому ли после смерти Сталина в 1953 году проект был тихо свёрнут, а вместо него начали строить более скромный Каракумский канал? Ирония истории в том, что мечта оживить пустыню водой Амударьи в чём-то осуществилась – но иным путём и с тяжёлыми последствиями. Каракумский канал, построенный позднее, стал жизненной артерией Туркменистана, но также внёс свою лепту в усыхание Арала и засоление земель.

Главный Туркменский канал остался памятником своей эпохе – эпохе безграничной веры в мощь техники, централизованного планирования и победы человека над стихией. Это был дерзкий, грандиозный, даже красивый в своей амбициозности проект. Он отражал желание не просто выживать в пустыне, а превратить её в рай. Сегодня, глядя на него, мы можем восхищаться размахом инженерной мысли и одновременно скептически поднимать бровь, думая об экологической цене, экономической целесообразности и о том, что природа имеет свойство преподносить сюрпризы тем, кто считает её покорённой.

Если статья Вам понравилась - можете поблагодарить меня рублём здесь, или подписаться на телеграм и бусти. Там я выкладываю эксклюзивный контент (в т.ч. о политике), которого нет и не будет больше ни на одной площадке.