Глава 16.
Деникин взял с собой на эту прогулку на фронт к генералу Кутепову военных агентов -- англичанина и француза, чтобы им стало очень неприятно и стыдно за Одессу, Херсон и Николаев, позорно отданные большевикам. Хотя бы регулярная Красная Армия выбила оттуда французов и греков! Мужики, партизаны, на виду у французских эскадренных миноносцев, изрубили шашками в Николаеве целую греческую бригаду. В панике, что ли, перед русскими мужиками отступили победители в мировой войне -- французы, трусливо отдав Херсон, и эвакуировали две дивизии из Одессы... Чушь и дичь! -- испугались московской коммунии. Антон Иванович решил наглядно продемонстрировать прославленным европейцам, как увенчанная эмблемой лавра и меча его армия бьет коммунистов.
У него затаилась еще одна обида: на решение Совета десяти в Париже о назначении адмирала Колчака верховным правителем всея России. Дался им Колчак. В семнадцатом году он сорвал с себя золотую саблю и швырнул ее с адмиральского мостика в Черное море. Об этом сообщили газеты чуть не во всем мире. В это время генерал Деникин был посажен в Быховскую тюрьму, --газеты об этом молчали. В восемнадцатом Колчак бежит в Северную Америку и у них, в военном флоте, инструктирует минное дело, -- в газетах печатают его портреты рядом с кинозвездами... Генерал Деникин бежит из Быховской тюрьмы, участвует в Ледовом походе, у тела погибшего Корнилова принимает тяжелый крест командования и завоевывает территорию большую, чем Франция... Где-то в парижской револьверной газетчонке помещают три строчки об этом и какую-то фантастическую фотографию с бакенбардами, -- "женераль Деникин"! И правителем России назначается мировой рекламист, истерик с манией величия и пристрастием к кокаину -- Колчак!
Антон Иванович не верил в успех его оружия. В декабре колчаковский скороиспеченный генерал Пепеляев взял было Пермь, и вся заграничная пресса завопила: "Занесен железный кулак над большевистской Москвой". Даже Антон Иванович на одну минуту поверил этому и болезненно пережил успех Пепеляева. Но туда, на Каму, послали из Москвы (как сообщала контрразведка) комиссара Сталина, -- того, кто осенью два раза разбил Краснова под Царицыном, -- он крутыми мерами быстро организовал оборону и так дал коленкой прославленному Пепеляеву, что тот вылетел из Перми на Урал. Этим же, несомненно, должно было кончиться и теперешнее наступление Колчака на Волгу -- ведется оно без солидной подготовки, на фуфу, с невероятной международной шумихой и под восторженный рев пьяного сибирского купечества...

Глава IV. Тегеран — Ялта — Потсдам
В гостях у Вильгельма Пика.
Сейчас в странах, бывших нашими союзниками по войне, находятся деятели, которые выступают за объединение двух германских государств — ГДР и ФРГ. Делают упреки по адресу Советского Союза как противника подобного объединения.
Позиция этих деятелей бесчестна. Они в действительности добиваются поглощения Германской Демократической Республики другим государством — Федеративной Республикой Германии. Хорошо знают и они сами, и весь мир, что именно западные державы, грубо нарушив дух и букву Потсдамского соглашения о будущем Германии, втянув ФРГ в военный блок НАТО, не допустили образования единого демократического и миролюбивого германского государства.
Весь этот вопрос имеет и другую сторону. Каждый немец, где бы он ни жил, должен знать правду.А она состоит в том, что только Советский Союз в свое время не допустил расчленения Германии на куски. Именно США и Англия на союзнических конференциях руководителей трех держав предлагали разорвать Германию. Им мерещилась германская государственность в качестве нескольких отдельных небольших стран. Мираж средневековья — со многими мелкими германскими государствами — таким было их видение будущего для немцев.
Об этом сейчас не принято вспоминать на Западе. Но у истории хорошая память. Она не позволит предать забвению то, что было.

Глава V. Сан - Франциско: У моста «Золотые Ворота»
Сражение за принцип единогласия.
...На конференции в Думбартон-Оксе было согласовано, можно сказать, девяносто процентов всего того, что касалось создания ООН. Оставался несогласованным главный вопрос — о полномочиях Совета Безопасности при разделении прав и полномочий между ним и Генеральной Ассамблеей. Как в фокусе, все это находило отражение в позициях участников по вопросу о принципе единогласия постоянных членов Совета Безопасности. Среди нерешенных был и вопрос исключительной важности: о порядке принятия решений в Совете Безопасности — органе ООН, на который возлагалась бы главная ответственность за поддержание мира. Позиция США в этом вопросе проявилась в их предложении, которое предусматривало, что в тех случаях, когда один из членов Совета Безопасности сам замешан в споре, его голос не должен учитываться при вынесении Советом соответствующего решения. Англия заняла подобную же позицию.
Американское предложение таило в себе серьезную опасность противопоставления великих держав друг другу и, следовательно, подрыва их сотрудничества, без чего ООН как универсальная международная организация не могла бы функционировать, да и вообще не была бы создана. Предложенный США порядок голосования в Совете Безопасности не обеспечивал должных гарантий против превращения ООН в инструмент навязывания воли одной группировки государств другим странам, прежде всего Советскому Союзу.
Такой порядок давал бы западным державам возможность принимать решения о применении санкций, в том числе военных, исходя из своих узких интересов. Державы, которые располагали бы большинством в Совете Безопасности, могли бы поддаться соблазну вместо поиска взаимоприемлемых решений обращаться к силе. А это было бы чревато прямой угрозой вовлечения мира в пучину новой катастрофы.
Советский Союз, последовательно выступая за то, чтобы ООН действительно служила делу международной безопасности, решительно возражал против американского предложения. Он твердо стоял на том, чтобы решения по важнейшим проблемам сохранения мира, поддержания отношений между государствами принимались лишь с согласия трех держав-победительниц (СССР, США и Англии), а также Франции и Китая, которые, по общему мнению, должны были пользоваться такими же правами. Иными словами, основой для эффективной деятельности становился бы принцип единогласия пяти держав — постоянных членов Совета Безопасности.
Во всех трех столицах отдавали себе отчет в том, что предстоит преодолеть трудный барьер. Появилась уверенность, что Франция и Китай проблем создавать не будут и примут согласованный между СССР, США и Англией вариант решения. Но оставалось открытым, каким сделать этот вариант, как к нему прийти. По мере того как над горизонтом все ярче занималась заря победы над фашизмом, требовалось без промедления искать пути к созданию новой всемирной организации.
Учитывая значение остающихся открытыми вопросов, Рузвельт решил сам провести беседу с советским послом и с этой целью пригласил меня в Белый дом.
Всегда собранный и вежливый, Рузвельт умело совмещал корректность с деловым стилем беседы. Не составила исключения и эта наша встреча. После обмена приветствиями Рузвельт заявил:
— Меня беспокоит отсутствие взаимопонимания по некоторым проблемам, связанным с создаваемой международной организацией.
Затем он подчеркнул значение Совета Безопасности в деятельности по поддержанию мира. На это я сказал президенту:
— Ваше замечание общего порядка вполне отвечает и нашему пониманию роли этого органа ООН, но расхождения у нас существуют не по этому принципиальному вопросу.
Рузвельт сразу же изложил позицию в отношении принципа единогласия, которую американские представители отстаивали в Думбартон-Оксе. Он, конечно, хотел повлиять на дальнейшее обсуждение возникшей проблемы и на ее решение. Тем не менее по ходу беседы я не почувствовал, что президент особо заостряет вопрос. Он скорее рассуждал, анализировал проблему, искал пути к устранению трудностей.
Мне пришлось привести Рузвельту наши доводы в защиту позиции Советского Союза.
— Для отступления от этой позиции у нас пространства нет,— заметил я,— так же как не было его у наших войск, сражавшихся в Сталинграде. Так говорили наши воины, знавшие, что отступать на восток от Волги дальше нельзя.
Исход беседы пока не давал основания предполагать, что Вашингтон уже готов изменить свой подход. Но из того, что президент всю эту проблему анализировал, размышлял над ней, думал, как примирить обе позиции, было видно, что поиски соглашения по этому вопросу будут продолжены.
Рубеж, перекрывавший путь к решению вопроса о праве вето, окончательно так и не был преодолен на переговорах в Думбартон-Оксе. Мы тогда шутили:
— Три союзные державы никак не могут овладеть этим рубежом, в то время как их войска успешно преодолевают один за другим укрепленные рубежи фашистских армий и одерживают блестящие победы в боях.
И все же у советской стороны сохранялась уверенность, что и американцы, и англичане внесут коррективы в свою позицию, ибо они не могут не отдавать себе отчет в том, что если этого не сделать, то просто не будет Организации Объединенных Наций. Именно так и произошло. Вопрос о праве вето решила Крымская конференция руководителей СССР, США и Англии. Рузвельт сам внес предложение, которое по своей формулировке в основном отвечало тому, на чем Советский Союз настаивал с самого начала.
В итоге достигли договоренности о том, что по всем важным вопросам, за исключением процедурных, решения в Совете Безопасности должны приниматься только при согласии всех его постоянных членов. Это имело принципиальное значение.
Много говорилось на Западе о том, почему Рузвельт пошел навстречу СССР. Немало по его адресу раздавалось и упреков. Но шаг, предпринятый им, объясняется просто. Он смог более трезво, чем некоторые другие политические деятели Вашингтона и Лондона, оценить ситуацию, осознать, что Советский Союз не может отказаться от принципа единогласия пяти держав при принятии важных решений в Совете. И в этом большая заслуга президента.

Глава IV. Тегеран — Ялта — Потсдам
Роли определены и распределены.
...Не по всем вопросам тогда было достигнуто согласие. Один из них — о германских репарациях в пользу СССР — так и остался неурегулированным. Более того, позиции участников по нему разошлись радикально.
Сталин и все мы, советские представители, спрашивали себя, о чем думал американский президент и особенно английский премьер, когда обсуждался этот вопрос. Знали ли они, что если бы даже и было достигнуто соглашение о выплате Советскому Союзу 20 или 30 миллиардов долларов, то и тогда это означало бы компенсацию ничтожной доли прямого ущерба, нанесенного фашистской Германией нашей стране? Позднее такой прямой ущерб был оценен в 2600 миллиардов рублей. Да, они знали это, отдавали себе в этом отчет.
Все дело в том, что наши союзники продумали иную линию в этом вопросе и в соответствии с ней действовали. А смысл ее и состоял как раз в недопущении того, чтобы жестоко пострадавшая в войне советская экономика могла бы быстро восстановиться.
Конечно, Рузвельт вел себя в этом вопросе более тонко. Он был готов рассмотреть возможность небольшой компенсации. Но эта компенсация по объему ему представлялась такой, что она носила бы скорее символическое значение.
При обсуждении на конференции вопроса о репарациях каждый из трех глав делегаций высказывался по нескольку раз. Меньше всех говорил президент. Сделав заявление, которое представляло известный жест в пользу Советского Союза, он тем не менее не назвал конкретных цифр, которые могли бы быть рассмотрены. Рузвельт также избегал прямой полемики с Черчиллем, а тот не желал делать даже символических намеков на возможность репараций для СССР.
Когда позиции участников по обсуждаемому вопросу стали проясняться, Сталин наклонился ко мне и вполголоса спросил:
— Как все-таки понять Рузвельта, он действительно не разделяет позиции Черчилля или это тактика?
Вопрос нелегкий. Я дал такой ответ:
— Разница между ними есть, но настораживает то, что президент уж очень корректен в отношении премьер-министра Англии. А ведь он с соблюдением той же корректности мог бы и поднажать на Черчилля, чего, однако, не делал. Едва ли это случайно.
Моя оценка, видимо, не расходилась с мнением Сталина. Когда участники заседания уже покидали зал заседаний, Сталин, поднимаясь со стула, негромко, как бы сам себе, сказал:
— Не исключено, что США и Англия распределили роли между собой.
В последующем — на конференции в Потсдаме — справедливость этого предположения подтвердилась. Там не только англичане, но и американцы не желали обсуждать вопрос о репарациях серьезно. Советский Союз встретил тогда сопротивление со стороны обеих держав. В такой совместной позиции нашел отражение жесткий подход Черчилля, проявленный им в Крыму.
Правда, на Потсдамской конференции был уже не Рузвельт, а Трумэн. Но едва ли недостаточно категоричные высказывания президента США в Ялте создавали неудобства для его преемника в Потсдаме.
Позиция Черчилля также была взята на сооружение лейбористским правительством, пришедшим в Англии к власти во время работы Потсдамской конференции. Между прочим, до этого лидеры лейбористов — Эттли и Бевин — произносили немало добрых слов по адресу Советского Союза, говорили о гибели его людей и материальных потерях, понесенных им в войне. В Потсдаме же они — новые премьер и министр иностранных дел Англии — на такие слова более чем скупились. Лексикон становился иным. Уже подули холодные ветры, они дошли и до Потсдама.

Снова польский вопрос.
...Западные державы, игнорируя Временное правительство, тем не менее понимали нереальность постановки вопроса о возвращении из Лондона эмигрантского правительства в Польшу. Поэтому Рузвельт и Черчилль выступили в Ялте с предложением об одновременном роспуске обоих существовавших польских правительств — буржуазного и народного — и создании нового временного правительства Польши с включением в него основных деятелей реакционной эмиграции. Оба лидера Запада — Рузвельт и Черчилль — упорно отстаивали эту позицию. Они отдавали себе отчет в том, что она будет представлять для Запада хотя и арьергардный бой, но довольно острый.
Стремясь к достижению договоренности, СССР пошел на известный компромисс в этом вопросе. Однако настоял на том, чтобы указанное правительство создавалось все же на базе существующего Временного правительства. Для нашей страны это представлялось главным. Советский Союз и демократические силы Польши согласились на то, чтобы Временное польское правительство пополнилось за счет включения в его состав нескомпрометировавших себя политических деятелей из самой Польши и польских эмигрантских кругов.
Именно такой подход лег в основу принятого на Крымской конференции решения о создании Временного правительства национального единства. В соответствии с этим решением США и Англия признавали его и порывали отношения с эмигрантским правительством, после чего последнее прекращало свое существование. В этом заключался большой выигрыш от достигнутого компромисса в пользу справедливости.
На конференции в Ялте Сталин сделал заявление о подходе нашей страны к вопросу о соседней Польше:
— Дело не только в том, что Польша — пограничная с нами страна. Это, конечно, имеет значение. Но суть проблемы гораздо глубже. На протяжении истории Польша всегда была коридором, через который проходил враг, нападавший на Россию... Почему враги до сих пор так легко проходили через Польшу? Прежде всего потому, что Польша была слаба. Польский коридор не может быть закрыт механически извне только русскими силами. Он может быть надежно закрыт только изнутри собственными силами Польши. Для этого нужно, чтобы Польша была сильна. Вот почему Советский Союз заинтересован в создании сильной, свободной и независимой Польши.
Такой подход Советского Союза, продемонстрированный в Ялте, остается неизменным и сегодня. Польша сильная, Польша независимая, Польша, дружественная Советскому Союзу, Польша социалистическая — вот гарантия польской государственности.

О Сталине на конференциях.
...Что бросалось в глаза при первом взгляде на Сталина? Где бы ни доводилось его видеть, прежде всего обращало на себя внимание, что он человек мысли. Я никогда не замечал, чтобы сказанное им не выражало его определенного отношения к обсуждаемому вопросу. Вводных слов, длинных предложений или ничего не выражающих заявлений он не любил. Его тяготило, если кто-либо говорил многословно и было невозможно уловить мысль, понять, чего же человек хочет. В то же время Сталин мог терпимо, более того, снисходительно относиться к людям, которые из-за своего уровня развития испытывали трудности в том, чтобы четко сформулировать мысль.

Глава III. На посту посла в суровые дни войны
Так мыслил Рокфеллер.
...Рокфеллер как бы между прочим затронул и такой вопрос:
— Какой выйдет из войны Германия? И ответил сам себе:
— То, что она в значительной мере будет разрушена — не подлежит сомнению. Как с ней быть впредь? От этого вопроса союзники никуда не уйдут.
Оговорившись, что это его личное мнение, Нельсон Рокфеллер сказал:
— Если Германия восстановит свой экономический потенциал, то в ее лице США будут иметь серьезного конкурента. Опыт прошлого показал, что она способна быстро восстановить свою промышленность. Однако союзники могут подрезать ей крылья. Особенно если будут действовать согласованно.
Рассуждения Нельсона Рокфеллера во многом были резонны. Но события после окончания войны получили иное развитие. США, сделав своим союзником ФРГ, немало поработали над тем, чтобы не только экономический, но и военный потенциал этого государства был использован в интересах НАТО. Получилось, пожалуй, нечто прямо противоположное тому, что виделось Рокфеллеру в ходе войны.
Справедливость требует признать, что в будущем, даже когда в 1974—1977 годах Рокфеллер был вице-президентом, его отношение к нашей стране было корректным. Он, конечно, был человеком другого социального полюса, но никогда не опускался до проявления открытой вражды к Советскому Союзу, не эксплуатировал «проблему прав человека» и исходил из того, что СССР и США должны сосуществовать в условиях мира.

...По окончании обеда Рокфеллер не изменил своей привычке и высказал пожелание кратко поговорить со мной наедине. Сели мы в углу комнаты, каждый с чашкой кофе. Он сказал откровенно:
— Я заметил поправение американского общественного мнения в отношении Советского Союза.
Посмотрел на меня, а затем развил свою мысль:
— Я сам даже не ожидал такого явления. Полагал, что тенденция поддержания корректных отношений с Советским Союзом будет более устойчивой. Но умер Рузвельт, а с ним умерла и та решимость, которая была в достаточном запасе у администрации покойного президента в вопросах отношений с вашей страной.
Сейчас начали дуть другие ветры,— заявил Рокфеллер,— которые неизвестно, куда нас с вами вынесут. Я в ответ сказал:
— Советская политика в отношении США остается прежней — на поддержание добрых отношений с этой страной. И не Москва виновна в том, что подули другие ветры у нашего бывшего союзника по войне.
Я спросил Рокфеллера:
— А знаете ли вы, что при решении вопроса о том, где быть штаб-квартире ООН — в Европе или США, Советский Союз, а вместе с ним и его европейские друзья проголосовали за США и что именно благодаря этому США были избраны местом пребывания штаб-квартиры только что созданной всемирной организации? Когда я был на конференции в Сан-Франциско во главе советской делегации, то получил из Москвы телеграмму о том, что следует проголосовать за США, если будет решаться вопрос о местопребывании штаб-квартиры ООН.
Я задал ему и другой вопрос:
— Знаете ли вы, каким мотивом Москва руководствовалась, когда давала такое указание делегации?
Рокфеллер ответил:
— Ничего определенного по этому поводу я вам сказать не могу.
— Москва,— заявил я,— в качестве мотива указала на то, что поддержка американцев в вопросе о штаб-квартире будет сохранять их интерес к международным делам. Иначе говоря, у Москвы были опасения, что США могут уйти в изоляционизм. А в таких условиях неизвестно еще, в каком направлении повернут свою политику некоторые европейские государства. Вот какая имелась у Советского Союза вера в добрые намерения той политики, основы которой заложил Рузвельт. Рокфеллер сказал:
— Сталин действительно проявил последовательность и в известном смысле благородство, если он придерживался тех взглядов относительно США, о которых вы мне только что сказали.

Трогательные встречи на американской земле.
...Это было спонтанное чувство простых американцев к советским людям, которое Трумэн стал всячески приглушать. Позже начало твориться насилие над историей, глумление над чувствами взаимных симпатий между обоими народами.
Но даже после того, как 5 марта 1946 года Черчилль в присутствии Трумэна выступил в Фултоне (штат Миссури, США) с речью, которая явилась как бы сигналом для сколачивания широкого антисоветского фронта с участием США, одно выступление еще не могло радикально изменить настроение американской общественности и насадить вражду к стране социализма в той степени, на которую рассчитывали реакционные круги в США. Им понадобилось поднять волну массированной пропаганды, чтобы сдвиги в общественном мнении стали ощутимыми.
Следует сказать, что и во время войны в подходе официального Вашингтона к Советскому Союзу нередко проявлялось отношение, не отвечавшее духу союзничества. Подтверждением тому мог служить такой пример. В Вашингтон прибыли три советских летчика-героя — М. М. Громов, Г. Ф. Байдуков, А. Б. Юмашев, перед которыми была поставлена скромная задача: попытаться получить хотя бы один американский самолет с бомбоприцелом компании «Спэрри», не представлявший к тому времени особого секрета, так как он уже имелся у гитлеровцев.
Изрядное время находились наши летчики в столице США. Но возвратились домой с пустыми руками. Кто блокировал решение этого вопроса? У политиков, которые могли бы его решить, если бы того пожелали, руки до этого вопроса, как нам заявили, не доходили. Ясно, что не доходили руки потому, что не позволяла им этого голова.
Можно привести также немало других фактов. В частности, показать, как решались вопросы ленд-лиза. Ведь для того, чтобы добиться поставок из США по ленд-лизу, неизменно требовалось приложить огромные усилия. Американская деловитость в этом случае исчезала, и ее место занимали сознательная волокита, намеренный саботаж и махровый бюрократизм.
С осени 1941 года Управление по осуществлению закона о ленд-лизе возглавил Эдуард Стеттиниус (это произошло еще до его назначения государственным секретарем в ноябре 1944 года). Мы поддерживали с ним соответствующие контакты. Но и Стеттиниус тоже не всегда мог довести до положительного исхода решение того или иного вопроса, даже когда, как нам казалось, он стремился к этому. Почти всегда выдвигалась масса всяких оговорок, делались ссылки на многие ведомства, которые неизменно пользовались правом вето при рассмотрении вопросов ленд-лиза.
Тем не менее в то время гораздо более характерными для настроений как общественности, так и значительной части политических кругов США, поддерживавших политику Рузвельта, стали проявлявшиеся открыто и в массовых масштабах чувства симпатии по отношению к Советскому Союзу. Показателем может служить, в частности, то, что на приемы, которые устраивались в посольстве СССР, кроме приглашенных стремились попасть сотни людей, не имевших пригласительных билетов. Они хотели лично продемонстрировать свое доброе расположение к Стране Советов. К сожалению, желающих всегда оказывалось больше, чем мы могли позволить себе пригласить. Эти приемы охотно посещали представители администрации, высшего военного командования, сенаторы, члены палаты представителей, бизнесмены, деятели науки и культуры.
Приведу любопытный факт. Ни в одно посольство не ходила на приемы вдова бывшего президента Вудро Вильсона — одного из главных творцов Версальского мирного договора, который, как известно, так и не был ратифицирован сенатом США. А советское посольство она посещала.
— Почему? — задавали ей вопрос.
— Чтобы,— говорила эта пожилая интеллигентная женщина,— поклониться советскому народу за его стойкость и мужество в борьбе против общего врага.

Могучий голос Поля Робсона.
— А знаете,— сказал Поль Робсон,— кажется, американские власти собираются лишить меня возможности выезжать за границу даже в краткосрочные поездки. Чувствую, что дело идет к этому.
Собеседник оказался прав. Запрет вскоре вступил в силу. Вот вам и права человека. А в Вашингтоне даже не ощутили никакой неловкости.  Их спрашивали: — А как же все это сочетать с пресловутыми американскими свободами?
Ответа не было. Причем не один Поль Робсон оказался объектом гнева властей.
В последние годы жизни Робсон был лишен возможности выезжать из США куда бы то ни было. Ему просто не давали разрешения на выезд. Это враждебное отношение распространялось не только на него самого, но и на членов его семьи.
А  мериканцы, особенно негритянское население США, долго будут помнить талантливого, умного певца, великого артиста и патриота — Поля Робсона. А мы, советские люди,— доброго, честного друга и сторонника хороших отношений между двумя государствами.
Он любил обе страны, хотя и по-разному.

Представители некогда союзных наций в Туле.

Тула, последние дни 1915 года

Городские газеты анонсируют, с размахом, подобным приезду государя-императора, новый высочайший визит — приезд иностранных военных атташе. Цель: «осмотр расположенных в г. Туле заводов, работающих на оборону».

Идет Первая мировая война.

«В числе прибывающих бельгиец генерал Де-Риккель, итальянец полковник Марсенго, представители французской, английской и др. наций», — писала «Тульская молва» в № 2428 за 16 (29) декабря 1915 г.

Гостей ждут поездом, ранним утром 17 (30) декабря на Курском (ныне Московском) вокзале. «Однако, отъезд в город для осмотра заводов назначен не ранее 10 час. утра», — уточняет корреспондент, добавляя, что «вечером военных атташе ждет спектакль в Новом театре (ныне Тульская областная филармония им. И. А. Михайловского. — С. Т.). Пойдет „Евгений Онегин“ в исполнении артистов Большого театра. Для почетных гостей отведены особые места перед первым рядом».

Пребывание гостей в театре, несомненно, придаст спектаклю особую парадность, считает издание. Оканчивается широковещательный анонс «Тульской молвы» так:

«Мы, конечно, выразим чувства наших читателей и вообще всех жителей города, обратившись к прибывающим сегодня в Тулу представителям союзных наций со словами искреннего привета и скажем им:

— Добро пожаловать, дорогие гости!»

Состав делегации

С военной точностью, ровно в заявленные ранее 6 час. 12 мин., поезд с военными атташе прибыл в оружейную столицу Империи. Днем позже тулякам сообщили полный состав «представителей доблестных союзных армий»:

Генерал маркиз де Лагиш, представитель французской армии «до войны бывший в течение трех лет военным агентом Франции в России». Генерала сопровождает помощник капитан Бюксеншютдем.

Генерал Хэнбери-Уильямс, представитель армии Великобритании «бывший командир одной из индийских дивизий, впоследствии прикомандированный к штабу лорда Китченера». Рядом с ним помощник полковником Робертсонсон. А также адмирал Филлимор — представителей английского военного флота со своим помощником лейтенантом г. Парсонсом.

Знаменитый полковник Марсенго от итальянской армии «до войны занимавший пост военного агента в Испании».

Генерал барон де Риккель, представитель бельгийской армии «бывший начальник генерального штаба бельгийской армии».

Полковник Лонткиевич, представитель сербской армии «бывший военный агент во Франции».

От Русской императорская армии представителей союзных держав сопровождали: «подполковник генерального штаба П. А. Базаров, капитан 2-го ранга Бертенсон и капитан генерального штаба Б. К. Андерс».

Также указаны лица, по уважительным причинам отсутствующие: представитель Японии генерал Накадзима — убыл из России на торжества коронации микадо (устаревший титул для обозначения японского императора), что случилось с представителем Черногории неизвестно, уточняется только, что «в настоящее время он находится на родине».

Тостующие и тостуемые

В парадных одеждах почетных гостей города встречали заблаговременно прибывшие на Курский вокзал «главноначальствующий в Тульской губернии д. с. с. А. Н. Тройницкий, командир ополченского корпуса генерал от инфантерии Бандровский, начальник штаба корпуса ген[ерал]-майор Гадзяцкий, начальник губернского жандармского отделения ген[ерал]-майор Н. А. Иелита-фон-Вольский, начальник оружейного завода ген[ерал]-майор Третьяков, начальник эвакуационного пункта ген[ерал]-майор Львов, полицмейстер шт[абс]-кап[итан] С. А. Толпыго и много других лиц», — сообщала «Тульская молва» в № 2429 от 17 (30) декабря 1915 г.

Представления гостям заняло почти час. На оружейный завод убыли в 11.

На легендарном ТОЗе гости посетили мастерские, интересуясь выделкой ружей и пулеметов. «В офицерском собрании гостям был предложен завтрак, во время которого произнесено было несколько тостов в честь Государя Императора, монархов союзных держав, за дорогих гостей — как представителей дружественных армий и пр.».

Далее был Патронный завод, принадлежавший в те годы Бельгийскому Анонимному Акционерному Обществу Тульского меднопрокатного и патронного заводов. То есть фактически в Туле встречали подлинных хозяев оборонного предприятия. К слову сказать, за годы первой мировой войны в русскую армию туляками было поставлено до четверти(!) патронов от их общего количества за всю войну.

Во время осмотра мастерских «гостям был предложен чай, фрукты и шампанское, причем провозглашено было несколько тостов».

Так дошло дело и до обеда.

«Молва» не поскупилась печатной площадью, подробно описав меню союзничков; названия приведены на французском языке: «1. Hors dʼoeuvre (аппетизер, закуска — блюдо, которое подавалось перед основным, в 1915 году это канапе, крудите, тартлеты, кабуки, шаркутери, мини-пироги и пр. — С. Т.) 2. Consommé Bariatinsky (именное блюдо — телячий бульон с оттяжкой телячьим фаршем, которое в 1913 году было включено в меню обеда в московском Английском клубе. — С. Т.), Petits pates (закуски из пасты, мяса, рыбы или овощей, которые запекают и подают холодными. — С. Т.) 3. Poisson (рыбное блюдо. — С. Т.) 4. Gibier (блюда из дичи. — С. Т.). 5. Légumet (сегодня это мы называем овощной нарезкой. — С. Т.) 6. Plat doux (французский десерт. — С. Т.) 7. Fruits, café, liqueurs (фрукты, кофе, ликеры. — С. Т.).

Обед прошел очень оживленно. Произнесены были речи и тосты». Количество последних не указано, но с учетом продолжительности обеда — до глубокого вечера, есть повод полагать, что здоровьем участники трапезы обладали отменным.

В Новом театре

Здание Тульского дворянского клуба, оно же «Новый театр», построенное тремя годами ранее по проекту модного московского архитектора Иллариона Иванова-Шица, как никакое другое подходило для встречи дорогих гостей и одновременной презентации облика провинциального городка. К знаменательному событию «вестибюль был украшен флагами и транспарантом с гербом г. Тулы, на котором было написано: „Добро пожаловать“».

Представители союзных армий прибыли с обеда около 9 час. вечера «и были встречены на лестнице советом старшин благородного собрания, причем старшиною собрания А. А. Гвоздевым была сказана приветственная речь такого содержания:

„Я счастлив, что на мою долю выпала честь приветствовать вас от совета старшин тульского благородного собрания и засвидетельствовать вам наше глубокое уважение и удовольствие видеть представителей союзных государств, присутствие которых здесь подтверждает нашу надежду и уверенность в победоносном конце войны, губящей цивилизацию и благополучие всего человечества“».

Приведенная цитата — перевод «Тульской молвы», так как А. А. Гвоздев говорил на французском, коим в совершенстве владел.

Следом путь иностранцев «при входе в театр» преградил директор Н. О. Платонов с артистами А. Д. Лавровым-Орловским, В. Д. Муравлевым-Свирским и администратором М. А. Разумовским.

А. Д. Лавров-Орловский также посчитал своим долгом сказать несколько слов. Французским артист не владел, переводил речь сербский полковник Лонткиевич:

«От лица дирекции тульского Нового театра и русской труппы драматических артистов приветствую дорогих гостей. Мы бесконечно счастливы видеть вас в стенах нашего театра и благодарим вас за ту высокую честь, которую вы делаете нам вашим посещением. Посещение это мы сохраним вечно в памяти нашей как радостное знамение грядущего братского единения народов всего мира».

Растроганный встречей и словами встречающих подданные британской короны взялся отвечать; стенограмму адмиральского алаверды «Тульская молва» приводить не стала.

«Когда гости вошли в зал, то оркестр сыграл Русский и гимны союзных держав, исполнение которых сопровождалось овациями по адресу представителей той армии, гимн которой исполнялся», — это был самый духоподъемный и одновременно трогательный момент поездки атташе.

В антрактах представители союзных армий стали предметом живейшего любопытства переполнившей театр публики. Представители тульской элиты того времени в большинстве своем свободно говорили на одном или нескольких европейских языках.

«После 3-го акта почетные гости покинули театр, а вслед затем и Тулу».

* Цитаты адаптирована к современной русской орфографии.