Здание расположено в Подколокольном (ранее Подкопаевском) переулке, на исторической территории Белого города Москвы. В его основе — богатейшие каменные палаты середины XVII века, принадлежавшие на тот момент стольнику и воеводе Емельяну Бутурлину. В последующие десятилетия дом сменил нескольких владельцев из дворянских и военных чинов.

К началу XX века перестроенное и расширенное здание, выходившее фасадом на торговые ряды Хитровской площади, служило доходным домом дочери архангельского губернатора Платона Степанова Елизаветы, жене химика Василия Ярошенко. В нем располагались дешевые комнаты, ночлежки для бездомных и трактир «Каторга», где кутили воры, спившиеся интеллигенты и беглые каторжане из Сибири. Гиляровский водил сюда «вдохнуть трущобного духу» своих друзей из творческой интеллигенции. Здесь же в «писучей» квартире селились разорившиеся дворяне, зарабатывающие на жизнь перепиской пьес и рукописей – «мозг Хитрова рынка» по определению Станиславского. Вместе с Немировичем-Данченко, художником Симовым и артистами Московского художественного театра он вдохновлялся местным бытом «низов» для постановки пьесы Горького «На дне».

После революции рынок ликвидировали, а ночлежки в доме Ярошенко переделали в «коммуналки». В разные годы здесь жили и работали советские ученые, литераторы и художники.

Хотя дом с 2009 года охраняется государством как объект культурного наследия, реставрационные работы в нем проводились силами активистов и неравнодушных горожан. В 2020 году были восстановлены рельефные изразцы и кирпичная кладка XVII века, старинная мостовая и белокаменный цоколь.

Предки нашей заказчицы жили в доме Ярошенко с конца XIX века вплоть до 1930-х годов. Все началось с того, что трое братьев, выходцы из бывших помещичьих крестьян, приехали из Тульской губернии в Москву на заработки, обзавелись тут семьями. Они были старьевщиками – занимались перепродажей поддержанных вещей, а в родной деревне имели усадебные наделы. Все братья прошли военную службу, один из них держал чайные (об этом – в следующем посте). Казалось бы, картина благополучия, особенно на фоне прочего контингента Хитровки. И все же, возможно, именно нездоровое соседство возымело свои последствия. Один за другим братья умерли молодыми от чахотки: прапрадед заказчицы (в 37 лет) и его брат (в 42 года), – а несколько детей последнего скончались в младенчестве.

По семейной легенде, прабабушка заказчицы родилась в Москве, а ее родители до революции владели чайной в районе улицы Солянка. В ходе изучения различных источников мы обнаружили, что прабабушка на самом деле родилась в 1915 году, в деревне в Рязанской области, в семье крестьян. А чайную держал дядя ее мужа, один из тех трех братьев, которые жили в доме Ярошенко. Т.е. семейная легенда нашла подтверждение, но относилась она к другому фамильному роду. Так часто бывает, что яркая история откладывается в семейной памяти, но детали утрачиваются с прошествием времени.

В справочниках «Вся Москва» мы нашли информацию о том, что брат прапрадеда заказчицы до 1915 года владел чайной лавкой в Подколокольном переулке, в доме, также принадлежавшем семье Ярошенко. В 2022 году на фасаде этого дома были обнаружены и отреставрированы фондом «Вспомнить всё» четыре старинных рукописных вывески: «Пиво», «Чайная», «Столовая», «Воды». Доподлинно установить, когда они были сделаны, невозможно, но по шрифту в стиле модерн можно с уверенностью утверждать, что они создавались в первой половине XX века. Части букв не сохранились, а от вывески «Чайная» фактически осталась только буква «Ч». Однако, благодаря однотипности букв всех вывесок, реставраторы смогли дорисовать недостающие элементы. Возможно, это вывеска той самой чайной, которую держали предки нашей заказчицы.

Из справочника за 1916 год известно, что чайная лавка предка заказчицы переехала на улицу Домниковская (ныне улица Маши Порываевой). «Домниковка» был также злачный район с доходными домами, притонами и домами терпимости. Здесь располагались знаменитые Домниковские бани, а также бюджетная гостиница «Москва», преобразованная в жилищное товарищество и упомянутая Ильфом и Петровым в романе «Двенадцать стульев». На этом переплетения этого фамильного рода с историческим домом не заканчиваются.

Прапрадед заказчицы несколько лет с начала 1900-х прожил с семьей в доходном доме Кулакова в Певческом переулке.

«Кулаковкой» (или «Свиным домом», по имени бывших владельцев из рода Свиньиных) именовали не один дом, а комплекс владений. Лицевое строение звалось «Дом-утюг» – это переделанная и надстроенная бывшая усадьба, а трехэтажные зловонные корпуса за ним – «Сухой овраг». Отсюда пошли и клички его обитателей: «утюги» и «волки Сухого оврага».

В 1887 году дом приобрел почетный потомственный гражданин, купец Иван Петрович Кулаков, о котором ходила противоречивая молва. По свидетельствам одних современников, он был благотворителем. Владимир Гиляровский же называл Кулакова королем хитровского ночлежного бизнеса, поднявшимся из трактирных буфетчиков. Доходный дом его стал самым чудовищным притоном Хитровки, который даже полиция обходила стороной.

«Многие из товарищей-литераторов просили меня сводить их на Хитров и показать трущобы, но никто не решался войти в «Сухой овраг» и даже в «Утюг». Войдем на крыльцо, спустимся несколько шагов вниз в темный подземный коридор — и просятся назад».

После смерти Кулакова, в 1911 году, владение перешло к его дочери Лидии Ивановне Кашиной – женщине образованной и разносторонней, которой Есенин посвятил стихотворение «Зеленая прическа».

В 1920-х годах ночлежки сломали, а «Дом-утюг» реконструировали и надстроили еще два этажа. В таком виде он стоит и по сей день и охраняется как объект культурного наследия.

Кто такой подпоручик в Российской империи? Почему это звание было одновременно и проклятием, и мечтой для молодых офицеров? В этом видео мы разбираемся, какое место занимал подпоручик в военной иерархии царской армии, почему этот чин считался самым сложным этапом в карьере и как из вчерашних юнкеров вырастали великие генералы.

Никто не заботился о раненыхъ … не было ни одной повозки для поднятія тяжело раненыхъ, такъ что начальника дивизіи, ген.-лейтенанта Квицинскаго, болѣе 7 верстъ несли на носилкахъ.
Александр Петрович Хрущов о бое на Альме (в котором командовал Волынским полком)

Свидетельства ещё одного участника сражения на р. Альме — Георгия Дмитриевича Щербачёва: «Рядом со мной шёл раненый солдат Московского полка; у него была оторвана рука: рана причиняла ему сильные страдания, он ужасно стонал и вскоре упал; к довершению несчастья, сзади нас разорвало гранату, осколок которой попал ему в ногу. Хотя мне жаль было бросить этого несчастного, но измученный усталостью и жарой и к тому же с больной ногой, я решительно не мог тащить его на себе. Заметив, что по полю, в разных направлениях, шли другие раненые, я успел собрать некоторых, которых раны были не так тяжелы, и с помощью их довёл первого до лазаретного полуфурка.
Сцены, которых я был тут свидетелем, останутся мне памятны на всю жизнь. Более ста человек раненых, плавая в лужах крови лежали около полуфурка, оглашая воздух самыми ужасными стонами; страдания некоторых были так велики, что они умоляли скорее их приколоть; другие, томясь жаждой, просили, как благодеяния дать им глоток воды, но воды не было. Фельдшер, при них находившийся (врача же не было), не имел ни средств, ни времени всем подавать помощь; нередко он подходил к раненому в то время, когда он испускал последний вздох. Я позабыл и о жажде и о голоде, которые перед тем чувствовала позабыл и об усталости, и решился отойти от зрелища раздиравшего сердце».
При нехватке врачей и фельдшеров, особенно в начале войны, женщины Севастополя — матросские жены и дочери, которые в городе помогали возводить укрепления, должны были взять на себя и заботу о раненых.

Вернёмся к воспоминаниям Г.Д. Щербачёва: «Отъехав около 10 вёрст от Севастополя, я увидал в поле лежавших в разных местах раненых, которые шли вероятно всю ночь с поля сражения и обессилев упали; все они были в крови, а некоторые обратились уже в трупы. Около этих раненых стояли элегантные экипажи с дамами и двумя военными врачами, которые, переходя от одного раненного к другому перевязывали раны, а дамы им давали водку и разные съестные припасы, как например булки белого хлеба, бутерброды, пирожки, привезённые с ними в больших корзинах. Некоторых раненых клали в фуры, следовавшие за экипажами; а другие, подкрепившись, имели достаточно сил чтобы идти пешком. Объехав всё поле, я видел, что некоторые дамы выходили из экипажей и, стоя на коленях перед ранеными, помогали докторам делать перевязки. В особенности я обратил внимание на одну молодую красивую особу, которая приехала не в элегантном экипаже, а на извозчике и, подавая доктору бинты и корпию, заливалась горькими слезами…»

Первой «фронтовой сестрой» стала матросская сирота Дарья. Единственное, что точно можно о ней сказать, — это то, что сказать точно нельзя почти ничего: достоверной информации очень мало, даже её настоящее имя было установлено в 80-х гг. ХХ в. (до этого она была Дарья Александровна).

Этот пост основан на статье Ершова А. Е., Сорокиной Т. С. «Даша Севастопольская: подвиг, легенды и реальность» (https://bulleten-nriph.ru/journal/article/view/1590)

…А у насъ теперъ какая-то Дарья, говорятъ, очень много-съ помогала-съ и даже перевязывала сама раненыхъ подъ Альмою... /слова А.С. Меншикова/
Севастопольские письма Н.И. Пирогова

Родилась Дарья Лаврентьевна Михайлова в 1836 г. (возможно в 1828 г.), в семье матроса 10-го Ластового экипажа Лаврентия Михайлова. По одним данным родилась в селе Ключищи Казанской губернии[8], а по другим — на Корабельной стороне Севастополя. К началу обороны Севастополя Даша была круглой сиротой: отец или был убит в Синопском сражении [1] в ноябре 1853 г. или «умер за месяц до высадки союзников»[2], а мать умерла ещё раньше. Девушка «вела довольно проблематическое существованіе»[3], «занималась она рукодѣліями, ходила работать поденно» [4],  «многіе нехорошо говорили про сироту Дарью»[5]. После известия о высадке неприятелей, Даша продала «жиду» всё своё «обзаведение» (кроме дома в Сухой Балке) «безь чего-то за 20 рублей, а въ придачу далъ ей куртку да штаны матросскіе, положенные въ залогъ какимъ-то весельчакомъ»[4]. На вырученные деньги купила лошадь (с повозкой?). И опять есть два варианта: первый — Даша сразу решила помогать раненым на поле боя; второй — она решила попробовать себя в роли маркитантки — торговки припасами и мелкими товарами при армии в походе, но, увидев ужасы боя, стала помогать раненым, не оставляя без помощи ни своих, ни чужих бойцов.
Какой бы ни была цель, Даша, обрезав косу и надев наряд матроса, 7 сентября 1854 г. прибыла на Альминскую позицию.

«Но вот повалили раненые в тыл, на перевязочные пункты, а иных несли на скрещенных ружьях, покрытых шинелями






.
Тогда началась работа Даши.
— Сюда, сюда! — кричала она тем, кто шел ближе к ней, и зазывающе махала руками.
И водку из одного ее бочонка, и воду из другого раненые и санитары выпили очень скоро; разобрали и ломти хлеба и жареную рыбу, которую она привезла.
Но у нее остался еще целый узел чистой ветоши, и она занялась перевязкой раненых.
Ей никогда не приходилось этого делать раньше; солдаты сами указывали ей, как надо бинтовать руки, ноги, шеи, головы. И только когда вышла последняя тряпка, Даша беспомощно оглянулась кругом.
Сражение уже затихало. Не одни раненые, — шли в тыл, отступая, целые полки. Черные от порохового дыма, как негры, усталые, потные солдаты безнадежно махали руками, говоря о неприятеле:
— Его — сила! Теперича будет нас гнать, поколь до Севастополя не догонит... А там уж, само собой, наши ему дадут сдачи...
Перевязывая раны небрезгливо и всячески пряча поглубже свой ужас перед такими, никогда не виданными ею раньше жестокими увечьями человеческих тел, Даша однообразно, но с большой убедительностью повторяла каждому:
— Ничего, заживет!... Срастется, ничего.. Затянет, кровь у тебя здоровая, — это мне видать.
И раненым становилось легче от одного певучего девичьего голоса юнги, и от его осторожных и ловких тонких рук, и от участливых синих глаз... А один с раздробленной осколками снаряда рукой, которому несмело забинтовала она руку полотнищем своего старого линялого розового платья с чуть видными голубыми цветочками, бормотал, покачивая головою:
— Это ж прямо ангела свово небесного нам бог послал!
…После этого дня Даша уже не хотела расставаться со своими ранеными, которых перевязывала она там, на Алме. Она продала кобылу и двуколку, явилась к начальству и просила, чтобы позволили ей ходить за ранеными в госпитале.
Просьба эта показалась начальству очень несообразной, однако была передана самому Корнилову. Корнилов приказал привести ее к нему, узнал от нее, что она – матросская сирота, вспомнил по фамилии ее отца и на каком корабле он служил, расспросил, что она делала на Алме во время боя, и не только разрешил ей ходить за ранеными, но даже обещал написать о ее подвиге в Петербург, военному министру.»
С.Н. Сергеев-Ценский «Севастопольская страда»

В архивном документе от 7 ноября 1854 г. (по старому стилю) говорится, «что в ухаживании за больными и ранеными в Севастополе оказывает примерное старание девица, по имени Дария», которой пожаловали «золотую медаль, с надписью: "за усердие" на Владимирской ленте, для ношения на груди, и пятьсот рублей серебром», также было объявлено, что по выходе в замужество она получит еще тысячу рублей серебром на обзаведение.[1] Золотой медалью «За усердие» награждались лишь лица, ранее награждённые другими версиями этой медали, но для Даши царь, восхищенный ее смелостью и самопожертвованием, сделал исключение. Приказ о ее награждении был объявлен по всему Черноморскому флоту. Также Дарья была награждена золотым Крестом с надписью “Севастополь”.

Вплоть до конца марта 1855 г. Дарья непрерывно ухаживала за ранеными и больными, работала на перевязочных пунктах, помогала при операциях в лазаретах и госпиталях осаждённого Севастополя. Дарья хотела совершенно отдаться уходу за больными и ранеными и хотела вступить в общину сестер милосердия. [3]

Николай Иванович Пирогов в письме к К.К. Зейдлицу писал: «…Не могу не вспомнить наивного ответа одной прославленной Дарьи. Община сестер милосердия по своей инструкции, имеет право выбирать и других женщин из разных слоев общества; но сестры эти до вступления своего в Общину, должны принести присягу и обещать исполнить известные условия. Кто-то сказал Дарье, что и она, если пожелает, может вступить в число сестер милосердия. Она явилась ко мне узнать об условиях приема: "Надобно, – ответил я, – по инструкции, по крайней мере целый год оставаться целомудренною". –"Отчего же, можно и это", –ответила она, но затем исчезла и больше не являлась» [3]

Так как Даша не вступила в Крестовоздвиженскую общину, следовательно, не была её членом, то она не может называться сестрой милосердия (в истинном смысле этого слова).

В донесении от 28 июля 1855 г. было написано, что Михайлова Дарья Лаврентьевна вышла замуж за рядового 4-го Ластового экипажа Максима Васильевича Хворостова.[1] В 2004 г. в Государственном военно-историческом архиве был обнаружен документ — выписка из метрической книги за 1855 г. Севастопольской морской госпитальной церкви Св. апостолов Петра и Павла, где была запись о браке между рядовым старшего оклада 4-го ластового экипажа Василием Хворостовым 28 лет и девицей Дарьей, дочерью умершего рядового 10-го ластового экипажа Лаврентия Михайлова. Здесь же был указан и возраст невесты — 27 лет.[6] Узнав о свадьбе «любимой сестрицы», раненые солдаты подарили Даше икону.
Супруги приобрели трактир в Бельбеке (современное Фруктовое), очевидно вложив туда деньги, которыми наградили Дарью. Затем продали трактир и уехали в Николаев. Были ли у Даши собственные дети, неизвестно; в разные годы она усыновила как минимум троих подкидышей. В севастопольских метрических книгах упоминаются две девочки и один мальчик.[7]
После смерти (по другой версии из-за сильного пьянства) мужа Дарья Лаврентьевна вернулась в Севастополь, где и прожила до конца своих дней на Корабельной стороне. По воспоминаниям старожилов, скончалась она, по одним источникам, около 1892 г., по другим – в 1910 г. Похоронена на местном кладбище в Доковом овраге. Могила ее не сохранилась.
Есть и другая версия: Дарья Михайлова-Хворостова действительно вернулась осенью 1892 г. на родину (возможно, из Николаева), но не в Севастополь, а в село Ключищи (возле Казани). Пожертвовав местному храму икону Николая Чудотворца, она уехала в село Шеланга (сейчас Верхнеуслонский район Татарстана) к дальним родственникам и через полгода скончалась, обещая оставить на вечное по себе поминовение 100-рублевый билет вечного вклада. Об этом сообщает священник Андрей Боголюбов в истории Иоанно-Предтеченской церкви (Казань, 1902 г.).

«В архивном фонде Казанской духовной консистории в метрических книгах умерших в селе Шеланга Свияжского уезда Казанской губернии значится вдова унтер-офицера 2-й половины 4-го ластового экипажа Василия Максимовича Хворостова Дарья Лаврентьева 66 лет (в метрических книгах с. Ключищи есть и точная дата рождения Даши — 17 марта 1827 г.) умерла от катара легких 14 декабря 1893 г. (по старому стилю), похоронена 16 декабря. Исповедовал священник Николай Давыдов. Совершал погребение священник Николай Давыдов с псаломщиком Ефимием Зайцевым. Погребена на приходском кладбище» [6]

К сожалению, могила севастопольской героини не сохранилась. Но на территории школы в с. Шеланга открыт памятник Даше Севастопольской.[6] Её имя носит одна из улиц в  Севастополе и Городская больница № 3, рядом с которой установлен памятник, ещё один памятник есть в подмосковном Красногорске на территории Центрального военно-клинического госпиталя им. А. А. Вишневского. В одной из ниш на здании Панорамы обороны Севастополя установлен бюст, а внутри Панорамы на живописном полотне Франца Рубо «Оборона Севастополя» в полный рост изображена юная Даша, которая поит водой уставших солдат (сохранилось ли, эх…). Учреждены медаль и нагрудный знак «В честь первой сестры милосердия Даши Севастопольской» и нагрудный «Знак отличия Совета министров Автономной Республики Крым "За милосердие имени Даши Севастопольской"», которыми награждаются самые достойные медицинские сестры за преданность своей профессии.

На сайте Госкаталог есть фотографии экспонатов: косынка, фартук, чулки, ботинки и платье «сестры милосердия Даши Севастопольской».

Во время поиска материалов для этого поста видела две или три фотографии с подписью «Даша Севастопольская», но ни одной фотографии Даши нет. Что касается кадров фильма Александра Ханжонкова «Оборона Севастополя» (1911 г.): скорее всего, женщина в белом платке это тоже не Даша Севастопольская.

Ершов А. Е., Сорокина Т. С. «Даша Севастопольская: подвиг, легенды и реальность»
1.  Тернова Н.А. Русская женщина Дарья Михайлова.
2. С.Н. Сергеев-Ценский. Севастопольская страда, т.1.
3. Севастопольские письма Н.И. Пирогова. 1854-1855. Под ред. и с примеч. [и вступ. ст. "Н.И. Пирогов в Севастополе"] Ю.Г. Малиса, 1907.
4. Лукашевич К.В. Даша Севастопольская: (Первая сестра милосердия), 1906.
5. Материалы для истории Крымской войны и обороны Севастополя: сборник, издаваемый Комитетом по устройству Севастопольскаго музея / под ред. Н. Дубровина. Вып. 2, 1871.
6. П. Ляшук, А. Шипенко. Легенда о «кавалерственной Дарье», или Даша Севастопольская: правда и вымысел.
7. sevastopol.su: «Как мы утратили могилы Даши Севастопольской и других первых сестёр милосердия».
Щербачев Г.Д. Двенадцать лет молодости Воспоминания Григория Дмитриевича Щербачева, 1890.
Хрущов А. П. История обороны Севастополя, 1889.
8. Монастырский вестник. https://monasterium.ru/monastyri/monastery/khram-v-chest-roz...

В 1904 году Азовско-Донской яхт-клуб подарил ростовчанам настоящую зимнюю сказку: на территории городского сада, прямо за зданием городской Думы, залили ледовый каток. Место для него арендовали у городской Управы, а сам каток, в свою очередь, сдавали в субаренду клубу Лаун-тенниса — предприимчивость и взаимовыручка были в почёте.

Каток мгновенно стал центром притяжения для всего города. Здесь назначали свидания, здесь кипела светская жизнь, а для голодных и замёрзших работал уютный буфет с горячим чаем. При этом о простых горожанах не забывали: учащиеся катались со скидкой, а завсегдатаи яхт-клуба и вовсе получали контрамарки на бесплатный вход. При клубе даже действовала собственная конькобежно-буэрная секция — серьёзные люди занимались серьёзным спортом.

Но главная страница этой истории была написана 5 января 1914 года. Именно тогда ростовские спортсмены решили бросить вызов самим себе и всей мировой истории конькобежного спорта. Они организовали пробег на коньках по маршруту Ростов — Таганрог. Дистанция в 75 километров — на то время никто в мире не осмеливался замахиваться на столь длинные сверхмарафоны на время, да ещё и по льду!

В состав легендарной четвёрки вошли: сильнейший конькобежец Ростова Дмитрий Ткаченко, Григорий Бреев из кружка любителей спорта, Николай Корнеев и Зигмунд Рыгельский — талантливый рационализатор и член яхт-клуба. Именно Рыгельский использовал этот забег как полигон для своих разработок: в ходе пробега испытывались коньковые лезвия его конструкции. Итог ошеломительный: 75 километров были преодолены всего за 2 часа 55 минут.

Мы продолжаем листать визуальную летопись городов дореволюционной России. Сегодня в объективе — жемчужина юга, город на Дону, который встречает нас своим неповторимым колоритом. Благодаря колоризации и эти старые снимки заиграли новыми красками, позволяя по-иному взглянуть на знакомые с детства проспекты и набережные. Приятного просмотра!

Дом № 215 по ул. Никольской п.п.г. инженера-технолога Торлецкого В. А, 1906 год.

Василий Александрович Торлецкий — выдающийся российский инженер, строитель и гидротехник конца XIX — начала XX века, представитель известного купеческого рода. Он прославился масштабными строительными подрядами, внедрением передовых строительных технологий своего времени и заслужил неофициальный титул «короля железа и бетона» за активное использование этих материалов при возведении инфраструктурных объектов на юге России.

В начале карьеры работал в Москве, где занимался проектированием и развитием городских коммуникаций, включая Мытищинский водопровод и систему подземных коллекторов.

В середине 1890-х годов перенес свою основную деятельность на юг страны, где его строительная контора стала одним из главных городских подрядчиков. Железобетонный мост через Темерник один из первых и сложнейших проектов из железобетона в регионе, укрепивший его репутацию новатора.

Руководил возведением новых городских боен (позже — Ростовский мясокомбинат), перекрытием Генерального коллектора, мощением дорог и строительством зданий у железнодорожного вокзала.

На Кавказских Минеральных Водах выступал официальным представителем Управления КМВ, внедряя передовые инженерные решения на курортах.

Василий Торлецкий принадлежал к династии потомственных почётных граждан, сделавших огромный вклад в градостроительство Российской империи. В советские годы (1920-е) его опыт также оставался востребованным — он продолжал трудиться на руководящих постах в коммунальных структурах Ростова-на-Дону.

Вестибюль Волжско-Камского банка, 1909-1910 год.

Ростовское отделение Волжско-Камского коммерческого банка было построено в 1906–1909 годах на Большой Садовой улице по проекту знаменитого академика архитектуры Алексея Николаевича Бекетова. Внешний облик здания сочетал стиль модерн с элементами классической архитектуры.

В советские годы здание было национализировано. С 1936 года и по сей день в нем располагается Дворец творчества детей и молодёжи (бывший Дворец пионеров). Несмотря на частичные утраты внутреннего убранства в 1950-х годах, интерьеры сохранили общую планировку и исторический дух, а само здание признано объектом культурного наследия федерального значения.

Контора Азово-Донского банка, 1910-1917 год.

Слева, 1-й сидящий человек, Оноприос Анопьян (1873-1934), известный поэт и переводчик, уроженец г. Нахичевани-на-Дону. Сегодня Нахичевань-на-Дону сегодня — это административная часть Пролетарского района Ростова-на-Дону, которая полностью сохранила свой уникальный исторический колорит, армянские корни и строго перпендикулярную планировку улиц (знаменитые «линии»)

Строительство "американского" ж.д. моста через р. Дон, 1916 год.

Строительство «Американского» железнодорожного моста через реку Дон в Ростове-на-Дону велось в 1915–1916 годах и завершилось его официальным открытием 22 мая (9 мая по старому стилю) 1917 года. Это уникальное сооружение стало первым в России и Европе двухпутным разводным мостом с вертикально-поднимающейся средней фермой, совершив настоящую техническую революцию в отечественном мостостроении.

Проект разработали выдающиеся русские ученые-инженеры — профессора Станислав Белзецкий, Николай Белелюбский и Григорий Передерий.

Почему мост назвали «Американским»? Мосты с вертикально-поднимающимися центральными пролётами впервые появились и активно строились в США в конце XIX века.

Из-за начавшейся Первой Мировой войны отечественные заводы были перегружены оборонными заказами. Металлические фермы смогли изготовить в России (на Мальцовских заводах), но весь сложнейший подъемный механизм, электромоторы и канаты были заказаны, сделаны и доставлены кораблями из Соединённых Штатов Америки.

Для приемки узлов в США в 1915 году отправился русский инженер П. С. Янушевский. Монтажом механизмов в Ростове по договору руководил американский инженер Гунтер. Подъемная система также проектировалась при участии знаменитого парижского ателье Гюстава Эйфеля.

Мост заменил собой старый однопутный разводной мост 1874 года, который уже не справлялся с грузопотоком. «Американец» прослужил до Великой Отечественной войны. В период ожесточенных боев за Ростов-на-Дону в 1941–1943 годах он был практически полностью разрушен взрывами. В начале 1950-х годов на его исторических опорах был возведен новый разводной мост, который функционирует и в наши дни.

Контора Государственного банка. Фасад, 1914 год.

На Дону во время строительства набережной, 1897 год.

Вид на Дон со стороны порта, 1890-1900 год.

Таганрогский проспект, 1916 год.

Справа - здание, известное как Дом офицеров СКВО. Построено в 1912-1915 гг. Оно же изначально - Клуб приказчиков. С 1920 г. - клуб Совторгслужащих,
с 1925 - Дом Красной армии и флота. Ныне - Дом офицеров СКВО.

Писчебумажная фабрика Панченко, 1895-1902 год.

Имя И.С. Панченко навсегда вписано в историю Ростова-на-Дону не только как одного из 98 крупнейших предпринимателей города, но и как выдающегося мецената. Будучи потомственным почетным гражданином и церковным старостой, он щедро вкладывал свои средства в духовное процветание края. Именно благодаря его заботе стены главного православного храма города — собора Рождества Пресвятой Богородицы — обрели великолепную роспись. Его щедрой рукой были приобретены бесценные иконы, возведена монументальная ограда и водружены сияющие кресты на купола.

Лесная биржа, 1900-1908 год.

Сбор пожертвований, 1910-1914 год.

"Гранд-отель" Кузнецова, 1890-1900 год.

«Гранд-отель» Кузнецова (также известный как «Кузнецовская» гостиница) — один из самых роскошных, респектабельных и оживленных отелей Ростова-на-Дону конца XIX — начала XX века, располагавшийся на северо-восточном углу пересечения Большой Садовой улицы и Таганрогского проспекта (ныне Будённовский проспект).

Здание было построено во второй половине XIX века (первым владельцем был Левтуновский, вторым — купец Николай Кузнецов) и являлось композиционным центром главного перекрестка города. Гостиница полностью сгорела в результате опустошительного пожара в 1911 году. Сейчас на её историческом месте стоит советский жилой дом, на первом этаже которого находится знаменитая кондитерская «Золотой колос».

Проезд между зданиями Почтово-телеграфной конторы #5 в деталях, 1907 год.

Вид на жел.-дор. мосты через Дон, 1917 год.

Строительство набережной, 1895-1900 год.

Окрестности вокзала, 1875-1876 год.

Железнодорожный мост, 1880-1900 год.

Работы в порту, 1890-1902 год.

Речной порт, 1896-1900 год.

Береговая линия еще без набережной. Рабочие за разгрузкой угля на склад антрацита и курного угля П.Я.Волкова на набережной.

Также буду рад всех видеть в телеграмм канале, или в МАХ, где публикуется множество раскрашенных исторических снимков со всего мира или в группе ВК.

Таким образом, российские офицеры могли получить стрелу только от своих. Что было в каждом конкретном случае - сказать уже сложно. Френдли фаер? Случайное попадание своего офицера в сектор обстрела? Фраг - в исходном смысле этого слова? Это когда солдаты во Вьетнаме подбрасывали гранату в палатку своего офицера, который им не нравился. Да почему бы и нет.