В венском родильном отделении будущие врачи учились осматривать женщин и участвовали во вскрытиях. Между этими занятиями они могли переносить на руках опасное загрязнение. В мае 1847 года Игнац Земмельвейс ввёл обязательную обработку рук хлорным раствором перед осмотром. Чтобы прийти к этому требованию, ему пришлось объяснить разницу между двумя отделениями одной больницы.
Что увидел Земмельвейс в больничных записях
В первом отделении обучали врачей, во втором — акушерок. За 1846 год Земмельвейс привёл 459 умерших из 4010 рожениц в первом отделении и 105 из 3754 во втором. В книге указаны доли 11,4% и 2,7% соответственно. Многие смерти были связаны с родильной горячкой, тяжёлой послеродовой инфекцией.
Земмельвейс проверял тогдашние объяснения болезни изменениями в воздухе и других внешних условиях. Они оставляли вопрос: почему два близких отделения одной больницы годами давали столь разные результаты?
Одно отличие было в занятиях тех, кто осматривал женщин. Врачи и студенты работали с телами умерших, акушерки вскрытиями не занимались. В 1847 году преподаватель судебной медицины Якоб Коллечка получил ранение пальца ножом на учебном вскрытии и умер. Земмельвейс сопоставил поражения органов у него с теми, которые наблюдал у погибших рожениц.
Это сходство помогло ему связать болезни с попаданием загрязнения в организм. Коллечке его могли занести в рану ножом, женщинам — при осмотре руками. Земмельвейс говорил о «трупных частицах», переносимых из помещения для вскрытий. Так он объяснял причину болезни до признания микробной теории.
Почему одного мыла оказалось недостаточно
Мытьё рук было знакомым действием. Земмельвейс писал, что после обычного мыла запах на руках сохранялся; для него это означало, что загрязнение удалено не полностью. Он выбрал хлорный раствор и обязал себя и студентов обрабатывать руки перед осмотром.
По собственному рассказу Земмельвейса, обработку начали примерно с середины мая 1847 года. Позже он заменил первоначальный раствор средством на основе более дешёвой хлорной извести.
За 1848 год Земмельвейс привёл для первого отделения 45 умерших из 3556 рожениц, или 1,27%. Для второго показатель составлял 1,33%. Большая разница, с которой началось исследование, исчезла. Эти числа относятся к больничному учёту двух отделений; они показывают местный результат изменения процедуры.
Титульный лист книги Игнаца Земмельвейса с годом 1861. Wikimedia Commons.
Правило пришлось уточнять
В книге о родильной горячке Земмельвейс описал и то, как менял первоначальное правило.
Поначалу Земмельвейс требовал хлорной обработки при входе в родильный зал. Между последовательными осмотрами он считал достаточным вымыть руки с мылом: новых «трупных частиц» в зале, по его рассуждению, взяться не могло.
Осенью 1847 года возникли новые случаи болезни. Земмельвейс связал их с осмотром больной пациентки, выделения которой могли загрязнить руки. Он расширил требование: после такого осмотра руки следовало обработать хлорным раствором перед переходом к следующей женщине. Источником загрязнения могла быть и живая пациентка.
Этот пересмотр менял порядок действий во время обхода. Обработка требовала времени, а раствор мог раздражать кожу. Врачи должны были повторять неприятную процедуру ради предупреждения болезни, связь которой с руками ещё вызывала споры.
Как требование передавали дальше
В 1855 году Земмельвейс возглавил университетскую родильную клинику в Пеште. Его инструкция от 27 мая 1861 года была размещена на дверях отделения и требовала хлорной обработки рук перед осмотрами женщин, готовившихся к родам. Ученикам предъявляли письменное правило работы.
По истории Университета Земмельвейса, 1 сентября 1862 года венгерские власти разослали местным властям распоряжение о введении его процедур.
Требование вышло за пределы одного отделения. Само распоряжение ещё не означало, что все больницы сразу начали его выполнять.
Все-таки великий творец, великий художник – это сложно, это проблема. Это неудобно, это бесформенно, это совершенно не помещается в чувственный желудок и простого зрителя, и даже искушенного искусствоведа. Ну нравится миф о Ван Гоге-безумце, который едва ли не в безумии, да еще и отравленный абсентом, писал свои чистоцветные картины. Это все как-то интереснее, романтичнее.
И гораздо более скучным оказывается реальный Ван Гог, настоящий интеллектуал, читавший на четырех европейских языках. В привычную схему не вписывается пристальный исследователь техники старых мастеров – тут стоит пристально изучить потрясающее графическое наследие художника. Он копировал, например, Кранахов, как своих предшественников на ниве экспрессионизма.
А еще Ван Гог - абсолютное дитя малых голландцев, диалог с которыми буквально разлит во всем творении мастера. Особенно показательны в этом его пусть и крайне малочисленные, но чрезвычайно ценные марины, которые плоть от плоти наследницы работ великих малоголландских художников-маринистов – Влигера, Бакхейзена, Порселиса и прочих. Изучая вангоговские марины, иногда не можешь отделаться от мысли о некоторой избыточной рассудочности Ван Гога в формировании собственного метода, инженерности, проектности даже.
Не очень удобным для поклонников аутизма Ван Гога является и внушительная серия каких-то не совсем вангоговских или даже совсем не вангоговских цветочных натюрмортов, в которых малоголландский геном художника с мощной поправкой на Курбе проговаривается вопиюще. Ван Гог оказывается не только пристальным зрителем, но и прекрасным читателем.
Теперь о его болезни. Она не помогала ему, а как раз мешала, очень мешала. Она не умножала его талант, его потрясающую способность к проектированию, к развитию своего художественно-инженерного метода, его напряженной, прочти титанической душевной и интеллектуальной работе.
Настоящим чудом стало то, что, пожалуй, только Ван Гог сумел, что называется, разгадать японский визуальный геном, зашитый в гравюру, столь популярную в тогдашней Европе, парижской Европе. А ведь пытались многие, но у них оглушительно не получалось. Даже у таких гениев как Пьер Боннар и Анри Тулуз-Лотрек. Даже у Лотрека, почти аутичного, почти фанатичного, феноменально трудолюбивого. Он не разгадал тайны японской композиции, если угодно архитектуру и геометрию японского цвета, место жительства в гравюрном и картинном пространстве света. Даже такой гений как Лотрек сумел выдать только японизм, более или менее японизм.
А вот великий труженик, великий инженер своего художественного метода Ван Гог сумел. Об этом свидетельствует его, пожалуй, самый лучший, самый грандиозный, самый удивительный, самый-самый пейзаж – «Овер после дождя», хранящийся в московском ГМИИ. Эта вещь изумительная, художнически вершинная, посягающая на пейзажный космос гораздо более нагло и радикально, чем широко разрекламированная «Звездная ночь». В этом своем шедевре Ван Гог вопиюще бесстыден в своем смешении эффекта и спецэффекта гулкости умытости мира после дождя. Эта картина буквально звучит, даже без поезда на заднем плане она все равно липко, ворчливо звучала бы из-под колес проезжающей повозки. Картина мощно, демиургически кадрирована. В ней есть ощущение того, что она была всегда. В ней есть ощущение смерти автора, эффект <абсолютно японский> безавторства, самозавпечатленности. Эта картина – просто невероятная по мощи для всего постимпрессионизма вещь. Колорит, «манера» в этом шедевре становятся необязательными деталями, даже подчас искажениями.
Как это ни странно быть может для простого зрителя, но Ван Гог - наверное самый главный мета-живописец 19 века, выдавший, пожалуй, самый мощный массив мета-живописи, живописи о живописи, живописного осмысления чужой живописи, своей транскрипции французской живописи 19 века - Делакруа, Доре, Милле.
Его транскрипции французских художников чрезвычайно тонки и глубоки. Именно в 19 веке французы начали двигаться, даже…суетиться. Даже Энгр. Французская живопись в 19 веке заразилась какой-то странной суетностью неуопокоенности, непокоя, беспокойства. Даже великий Милле в сущности суетный. Очевидно и понятно его желание приостановиться, уплавниться, совпасть с песенной распевностью, как у нашего гениального Венецианова, но не получалось и не получилось. Дерганность, суетность французская, очень буржуазная, мелочность какая-то, мельтешение в нем победили. Ван Гог же ему в собственной транскрипции сумел помочь это сделать. Ван Гог додумал и доделал Милле, как не смог сам Милле. Кстати, по-настоящему приостановится и сразу же совершит великое открытие и свершение французская живопись только у Сезанна, современника Ван Гога. А Ван Гог нашел свою формулу приостановки беспокойных французов – он их плавит, он их расплавил. Черт возьми. он эдак даже глитчевал. Он их плавил, как ненадежное и текучее мороженное на собственном солнце. Он расплавил даже Милле. Это плавление было как разоблачение даже. Это был какой-то высший, вершинный акт художественной и художнической рефлексии.
Ван Гог, будем честны, совершенно точно и определенно должен быть отнесен к числу самых рафинированных, самых глубоких интеллектуалов в истории европейской живописи 19 века. И хватит уже завываний и камланий о безумце. Скучно и неинтересно. И глупо. А глупость Ван Гог ненавидел больше всего.
Сосуд с вакуумной рубашкой. Джеймс Дьюар в 1892 году делает колбу для сжиженных газов. Торговая марка Thermos 1904 года сажает её на пикник.
Две стенки, между ними пустота: теплу некуда идти, кроме как излучением, а серебро стенок и его глушит. Дьюар не патентует бытовую колбу — патентуют немцы, которые видят чай, а не жидкий воздух.
Стекло внутри бьётся. Нержавейка XX века держит хуже, но переживает рюкзак. Пробка — слабое место: через неё тепло уходит раньше, чем через стенки.
Кстати. Дьюар до конца жизни судился и не получил бытовых денег. Его имя осталось науке: «сосуд Дьюара» в лаборатории, «термос» на вокзале.
В этом генеалогическом древе 564 человека. Большая часть из них — крепостные крестьяне, но есть и немецкие колонисты. По четырем из пяти родов нам удалось дойти до 17 века.
По каждому роду мы собрали интереснейшие данные. Вот, к примеру, сведения об Алексее Федоровиче и семьях его братьев в «Переписной книге Шацкого уезда за 1710 год». На момент проведения переписи Алексею Федоровичу было 80 лет. Его жене Марии Кондратьевне было 70 лет. Они проживали со своими детьми и семьями своих братьев во владельческом селе Архангельском Азовской губернии, которая принадлежала помещику прапорщику Степану Лукьяновичу Вельяминову.
Любопытно, что согласно переписи за 1710 год у Алексея Федоровича имелись совсем маленькие дети: две дочери, Ховронья десяти лет и Матрена шести лет. И он был не единственным отличившимся представителем семьи. Его брат 70-летний Иван Федорович имел от 66-летней жены Марьи Дементьевны сына Сафрона восьми лет. Но как такое возможно?
А дело в том, многие крестьяне не имели точного представления о своём возрасте или возрасте членов семьи, особенно если они были неграмотны. Абсолютное большинство выглядело старше своих лет. При опросе люди могли называть приблизительные данные, которые затем закреплялись в документах. В начале XVIII века система учёта населения ещё не была совершенной. Форма ревизских сказок до середины века не была унифицирована, и переписчики часто вносили данные на основе словесных показаний. К тому же для налогообложения первостепенное значение имело само наличие «души» – то есть факт присутствия человека в хозяйстве. Точный возраст имел второстепенное значение, поэтому переписчики могли не тратить время на его выяснение, особенно если семья не меняла место жительства и была хорошо известна местным властям.
Сын упомянутого Алексея Федоровича Гаврила, согласно записи в ревизской сказке за 1782 год, был женат на «старинной» Устинье Федотовне. И нет, дело не в том, что она была старше. Напротив, она была младше мужа на 11 лет. Пометка «старинная» могла означать, что на момент предыдущей ревизии женщина уже проживала в данном населенном пункте и принадлежала данному помещику.
С течением времени прямые предки постепенно меняли свое место жительство. У Алексея Федоровича это была Азовская губерния, а у его правнука Василия Парфеновича уже Тамбовская. В свою очередь внук Василия Емельян Акимович родился и всю жизнь прожил в Саратовской губернии. Там прямые предки рода жили вплоть до начала 20 века. Дедушка заказчика родился и прожил там всю жизнь, до 100 лет. Он прошел Великую Отечественную войну, отличился на службе и в работе. А вот мама нашего заказчика родилась в городе Сызрань Куйбышевской области.
В ходе глубинного генеалогического поиска мы изучили ревизские сказки, метрические и переписные книги, исповедные росписи, выкупные сделки и другие документы. Так, по всем пяти родам мы дошли до документального дна.
Недавно узнал очень интересную вещь, о которой никогда не слышал. В Германии есть русский посёлок Александровка, который сами немцы называют русской колонией. В этом году ему исполнилось 200 лет и находится он недалеко от Берлина. В Потсдаме.
В нём долгое время жили русские военные, которые остались в Европе после войны с Наполеоном.
И вот об этом местечке я узнал совершенно случайно, читая книгу Карамзина двухвековой давности. Причём в этой книге про сам посёлок ничего не было написано, потому что война с Наполеоном состоится только через 20 лет после её написания. Но один момент косвенно указал на будущую находку.
Карамзин описывает как в возрасте 20 с лишним лет он с товарищем прибыл в Потсдам. Кстати слово "товарищ" он использовал ЗАДОЛГО до того, как оно получило массовое распространение в России в 20 веке. Многие думают, что это слово изобретение большевиков, но нет. Его употребляли задолго до них.
Так вот в Потсдаме в то время работала Русская Православная Церковь, у которой не было привычного вида и она располагалась в обычном доме типа фахверк. И в ней работал один русский старичок, совсем пожилой. Бывший солдат Императорской армии России, который как можно предположить остался в Германии после предыдущей войны России с Пруссией в 19 веке.
И вот Карамзин так описывает их встречу:
"В Потсдаме есть русская церковь под надзиранием старого русского солдата, в честь царствования императрицы Анны. Мы насилу могли сыскать его. Дряхлый старик сидел на больших креслах и, слыша, что мы русские, протянул к нам руки и дрожащим голосом сказал: «Слава богу! Слава богу!» Он хотел сперва говорить с нами по-русски, но мы с трудом могли разуметь друг друга. Нам надлежало повторять почти каждое слово, а что мы с товарищем между собою говорили, того он никак не понимал и даже не хотел верить, чтобы мы говорили по русски. «Видно, что у нас на Руси язык очень переменился, – сказал он, – или я, может быть, забываю его». – «И то и другое правда», – отвечали мы. «Пойдемте в церковь божию, – сказал он, – и помолимся вместе, хотя ныне и нет праздника». Старик насилу мог передвигать ноги. Сердце мое наполнилось благоговением, когда отворилась дверь в церковь, где столько времени царствует глубокое молчание, едва перерываемое слабыми вздохами и тихим голосом молящегося старца, который по воскресеньям приходит туда читать святейшую из книг, приготовляющую его к блаженной вечности. В церкви все чисто. Церковная утварь и книги хранятся в сундуке. От времени до времени старик перебирает их с молитвою. «Часто от всего сердца, – сказал он, – сокрушаюсь я о том, что по смерти моей, которая от меня, конечно, уже недалеко, некому будет смотреть за церковью С полчаса пробыли мы в сем священном месте; простились с почтенным стариком и пожелали ему – тихой смерти"
Так вот стало интересно, а что стало с той церковью, за которой присматривал тот старичок после его смерти.
Как выяснилось, он оказался прав. Она вскоре закрылась, потому что никто за ней кроме него не стал присматривать.
И казалось бы, история должна была закончится совсем печально, но произошло неожиданное. Карамзин описывает события 1791-1792 годов, но спустя 20 с небольшим лет, недалеко от того места, в том же городе, в Потсдаме, открывается новая Православная церковь, взамен той, в которой служил старый русский солдат. И назвали её "Православная церковь святого Александра Невского". Стоит она на холме Капелленберг, чтобы её было видно издалека.
Дело в том, что в 1813 году русские и прусские солдаты плечом к плечу сражались против французов. Людей погибло не мало. После той победы, Россия возвысилась в Европе и между Россией и Пруссией установились очень хорошие отношения. Так вот прусский король Фридрих Вильгельм 3, предложил России возродить православную церковь в знак дружбы и уважения. Но не просто возродить, а построить новую и красивую церковь.
Но и это еще не всё. В дополнение, он предложил России создать в Потсдаме свою колонию, где будут жить русские. Россия разумеется согласилась и тогда было решено поселить в этой колонии, которую назвали Александровка (в честь Императора Александра Первого, под предводительством которого Россия победила). Поэтому возле церкви Александра Невского, построили посёлок, в котором поселились герои Наполеоновских войн из числа солдатского хора. Несколько сотен человек. В 1827 году они полностью заселили дома и начали обустраивать новый русский посёлок в Потсдаме.
Всего было пару десятков домов. В одном из них поселилися личный лакей Александра Первого Трановский. Сам проект поселения готовил итальянец по поручению Императрицы Марии Фёдоровны. Дома построили в форме традиционной избы. Храм освятили и он заработал. Вот те самые дома.
В этом году им исполнилось 200 лет. Храм осветили в 1829 году и на это мероприятие приезжал прусский король.
А дальше произошло ещё более интересное событие. После того, как жители посёлка умерли от старости, посёлок Александровка пришёл в запустение. Храм перестал работать и казалось бы, ситуация повторится как с церковью, в которой служил карамзинский старичок. Так и случилось.
Но после Октябрьской Революции в России, в Европу приехало огромное количество русских эмигрантов, которые привели посёлок Александровку и православный храм Александра Невского в порядок. Службы возобновились.
Сам посёлок стал наследием ЮНЕСКО и музеем, который может посетить любой желающий.
А церковь Александра Невского работает и по сей день.
«Свет померк от порохового дыма; вся окрестность дрожала на несколько вёрст, как бы от землетрясения» А.П. Хрущов, «История обороны Севастополя»
1/2
Поздно вечером 4 (16) октября Корнилов, выслушав доклад капитан-лейтенанта Попова, возложил на него ряд обязанностей по снабжению бастионов снарядами. Прощаясь с ним, адмирал сказал: «Завтра будет жаркий день, англичане употребят все средства, чтобы произвести полный эффект, я опасаюсь за большую потерю от непривычки, впрочем, наши молодцы скоро устроятся; без урока же сделать ничего нельзя, а жаль, многие из нас завтра слягут». Союзники предприняли бомбардирование с целью сбить нашу артиллерию и вслед за тем штурмовать Севастополь. События дня не оправдали этого расчета. “Планъ атаки союзниковъ, составленный на основаніи данныхъ, добытыхъ рекогносцировками, состоялъ въ слѣдующемъ. Главную атаку рѣшено было произвести противъ куртины между Мачтовымъ бастіономъ (баст. ІѴ)и Большимъ реданомъ (баст. III). Расположенная у самаго южнаго края Южной бухты эта часть фронта не имѣла совсѣмъ глубины; надѣялись вскорѣ заставить замолчать стоявшія тамъ батареи, пробить брешь и перейти черезъ неё штурмомъ, за которымъ непосредственно должна была следовать атака фланговъ обоихъ названныхъ бастіоновъ. Такимъ путемъ надѣялись достигнуть въ короткое время паденія всего пояса укръпленій. Для поддержки этой главной атаки предположено было произвести энергическія демонстрации противъ ближайшихъ къ фронту атаки бастіоновъ. Сообразно лагернымъ мѣстамъ обѣихъ союзныхъ армій, англичанамъ назначено было произвести главную атаку Большого редана, а также куртины у Сарандинакиной балки и демонстрацію противъ Малахова, а французамъ — атаковать Мачтовый бастіонъ и куртину, примыкавшую къ нему съ С., и произвести демонстрацию противъ Центральнаго и Карантиннаго бастіоновъ (V и VI)». (Атлас сражений XIX века, выпуск IХ и Х, 1894[?])
Иллюстрация к книге К. Лукашевич
В половине седьмого утра 5(17) октября 1854 г. раздался грохот с французских батарей, под первый огонь попал четвёртый бастион. Все наши орудия, назначенные для действия против вражеских осадных батарей, начали немедленно отвечать им такой частой пальбой, какая обыкновенно производится на флоте во время боя. Вскоре вся местность покрылась густым дымом, что даже на близком расстоянии нельзя было различать предметов, а тем более невозможно было прицеливать орудия; оставалось стрелять только по огню неприятельских выстрелов. Несколько раз отдавалось приказание стрелять реже, чтобы позволить дыму развеяться и предупредить разрыв орудий; но моряки, частью по привычке, частью по увлечению, продолжали частую стрельбу. «Когда мы взошли на банкет левого фаса бастиона, канонада была уже в полном разгаре, — пишет стоявший рядом с Корниловым на насыпи бастиона капитан Жандр, — воздух сгустился, сквозь дым солнце казалось бледным месяцем, и Севастополь был опоясан двумя огненными линиями: одну составляли наши укрепления, другая посылала нам смерть. На четвертом бастионе французские ядра и бомбы встречались с английскими».
«Русские далеко превзошли то понятие, которое о них было составлено. Их огонь был убийствен и меток, их пушки бьют на большое расстояние, и если русские принуждены были на минуту прекратить огонь под градом метательных снарядов, осыпавших их амбразуры, то они тотчас же возвращались опять на свои места и возобновляли бой с удвоенным жаром. Неутомимость и упорное сопротивление русских доказали, что восторжествовать над ними не так легко, как предсказывали нам некоторые газетчики» — писали французские офицеры
Уже в 8 1/2 часов французские батареи на правом фланге союзников были сильно подавлены русским огнем. Когда в 8 ч. 40 м. (у Тарле, у Тотлебена около 9:30) взлетел на воздух французский пороховой склад на Рудольфовой горе, с русской батареи раздалось «ура» и русские принялись стрелять с такой силой, что «заставили совершенно замолчать французский огонь, так что французы могли делать выстрелы только время от времени, через значительные промежутки, а в 10 часов почти совсем замолкли на этой стороне».
Не таково было наше положение в борьбе с Английскими батареями, вскоре обнаружившими большое преимущество в калибрах орудий перед нашими. В особенности страдал от английских батарей 3 бастион, подвергавшийся сосредоточенному огню с Зелёной и Воронцовской высот. К довершению бедственного положения 3 бастиона, около трёх часов пополудни неприятельской бомбой быль взорван пороховой погреб, расположенный в исходящем углу бастиона. Когда развеялся дым, то глазам уцелевших представилась ужасная картина последствий этого взрыва: вся передняя половина бастиона была сброшена в ров, орудия и станки были опрокинуты, везде валялись обгорелые, обезображенные трупы, а вдали, сквозь гуль и адский грохот орудий, слышались крики торжествующего неприятеля. При взрыве погибло более 100 человек; от многих, в том числе от капитан-лейтенанта Лесли, не было найдено никаких следов. После этого уже исчезла всякая возможность противодействовать неприятельской артиллерии; оборона на этом пункте была совершенно уничтожена: из 22 орудий этого бастиона сохранились только два; весь бастион представлял картину полного разрушения; земляной бруствер его был почти срыт, а платформы, орудия и тела убитых валялись перемешанными; тишина на бастионе прерывалась только редкими выстрелами и стонами раненых, просивших воды. На всем бастионе осталось только 5 человек прислуги, которые, не отходя от уцелевших двух орудий, выпустили из них последние заряды. В 11.30 на Малаховом Кургане был смертельно ранен ядром в левую ногу Владимир Алексеевич Корнилов.
Иллюстрация к книге К. Лукашевич.
Ещё в десятом часу, когда в море развеялся туман, видно было с городского телеграфа движение неприятельских судов, приближавшихся от Качи. Около 12½ часов суда эти начали входить под выстрелы передовых приморских батарей. Впереди шли французские корабли, за ними турецкие и английские. В то же время несколько французских кораблей вышли из Камышовой бухты и стали приближаться к батарее Nº 10. Около часа пополудни передовые французские корабли начали занимать свои места, означенные накануне буйками. Неприятельский флот занял позицию на протяжении от Херсонесской бухты до Волоховой башни. Правый фланг его состоял из французской эскадры, расположившейся по дуге на среднем расстоянии около 750 сажен (1600 метров) от батареи Nº 10; английские корабли, образовавшие левый фланг, расположились по направлению к Константиновской батарее, на более близких расстояниях от наших приморских укреплений.
Наконец в начале второго часа загремели первые залпы с неприятельского флота. Ему тотчас же стали отвечать все орудия, которые могли быть направлены в море с батарей Nº 10, Александровской, Константиновской, Карташевского и Волоховой башни. Батарея Nº 8 и 7 бастион также открыли огонь, но вскоре замолчали, когда оказалось, что выстрелы их не достигают до неприятельских судов. Около 6 часов вечера неприятельские корабли начали сниматься с якоря и постепенно выходить из линий. Береговые батареи провожали их выстрелами. Таким образом окончилась эта достопамятная битва флота с береговыми батареями.
Вот непосредственно записанные впечатления участника боя севастопольца Славони об этом дне: «В час пополудни подвинулся к укреплениям и неприятельский флот и открыл по ним страшную пальбу. Закипел бой ужасный: застонала земля, задрожали окрестные горы, заклокотало море; вообразите только, что из тысячи орудий с неприятельских кораблей, пароходов и с сухопутных батарей, а в то же время и с наших батарей разразился адский огонь. Неприятельские корабли и пароходы стреляли в наши батареи залпами; бомбы, калёные ядра, картечи, брандскугели и конгревовы ракеты сыпались градом; треск и взрывы были повсеместны; все это сливалось в страшный и дикий гул; нельзя было различить выстрелов, было слышно одно только дикое и ужасающее клокотание; земля, казалось, шаталась под тяжестью сражающихся. И я видел это неимоверно жестокое сражение; ничего подобного в жизнь свою я и не думал видеть, ни о чем подобном не слыхал, и едва ли когда-нибудь читывал. И этот свирепый бой не умолкал ни на минуту, продолжался ровно 12 часов и прекратился тогда лишь, когда совершенно смерклось. Мужество наших артиллеристов было невыразимо. Они, видимо, не дорожили жизнью».
В 10:00 взорвался ещё один пороховой склад у французов, а в четвёртом часу такая же участь постигла и английский пороховой склад на Воронцовской высоте (примерно в это же время на Малаховом кургане взлетел на воздух зарядный ящик, не причинив значительного вреда). С 4 до 5 1/2 часов дня усилилась бомбардировка и со стороны английского флота. Но русские отвечали, ничуть не ослабляя огня и с прежней меткостью. Когда смерклось, союзники прекратили канонаду. Русские смолкли лишь после союзников.
Нужно согласиться, — пишет французский автор Блерзи, — что Тотлебен, по врожденному ли таланту или вследствие знания местности, показал себя более искусным инженером, чем его противники, и что он расположил свои батареи так, что они причиняли союзникам больше ущерба, чем батареи союзников — защитникам города.
Союзники выпустили в этот день до 9.000 снарядов, а именно: французы около 4.000, а англичане 4.727. По имеющимся сведениям, с батарей оборонительной линии выпущено до 20.000 снарядов (Тотлебен). Русские войска в этот первый день бомбардировки потеряли около 1200 человек, союзники — около 1000 человек. Моряки, солдаты и горожане всю ночь с 5(17) на 6(18) октября напряженно работали, восстанавливая повреждённые укрепления. К изумлению союзных войск, к утру 6(18) октября оборонительная линия Севастополя была восстановлена и готова к новому бою. Оборону Севастополя теперь возглавлял Павел Степанович Нахимов (в этот день он получил лёгкое ранение головы на 5 бастионе).
Вообще после первой бомбардировки установился какой-то новый порядок в городе, новый «быт», как бы новое мироощущение у защитников Севастополя. Каждый день можно было ждать новой бомбардировки, а весьма вероятно и штурма. Каждый день возникали и планы организации разведок. Уже в первые недели осады образовалась та привычка к ежеминутному ожиданию насильственной смерти, которая наложила на севастопольцев не заметный им самим, но очень заметный вновь приезжающим людям, особый отпечаток. В первые же 10 дней изменился и внешний вид Севастополя. «Есть новые батареи внутри города, баррикады на улицах, бойницы для ружейной обороны в окнах домов. Из батарей наших, береговых и сухопутных, ни одна не сбита неприятелем; его же батареи часто сбивают, по на утро он устраивает новые. Сильно действует неприятель против батареи, поставленной между бульваром и бараками; довольно близко подошел к ней, траншею вырыл в 180 саженях от нее, где сидят его штуцерники. Вчера наши войска, в числе около 3 батальонов, ходили от Черной речки к английским батареям и к вечеру возвратились, заклепав несколько орудий. В то же время с 5 бастиона два батальона ходили против одной из французских батарей, заклепали орудия и вернулись... Кровавые частности, вроде того, что у сапёрного барабанщика бомбой оторвало голову и куски ее находили в ста саженях от тела, — пропускаю». Есть и ещё детали нового быта, бегло отмечаемые в письмах и дневниках севастопольцев: «Ядра и бомбы не щадят никого; много детей приносят на перевязочные пункты,— кому ногу отнимут, кому руку, кому обе ноги». Но на эти подробности скоро перестали обращать внимание вследствие их однообразия и ежедневной повторяемости.
1/2
А.А. Панаев, «Князь Александр Сергеевич Меншиков…», 1877 г.
Участник бомбардировки 5 (17) октября и летописец Крымской войны барон де Базанкур подводит такой итог военным результатам бомбардировки: «День 17 октября вследствие ряда непредвиденных событий не оправдал надежд, которые на него возлагались. Устремившись в неведомое, торопились помешать прогрессирующему развитию обороны. Этот день разрушил много иллюзий... Этот день 17-го числа показал, что мы имели дело с неприятелем решительным, умным и что не без серьезной, убийственной борьбы, достойной нашего оружия, Франция и Англия водрузят свои соединенные знамена на стенах Севастополя».
И.К. Айвазовский, «Бомбардирование Севастополя англо-французским флотом 5 октября 1854 г.»
USS Cairo корабль класса «Сити», построенных в начале Гражданской войны в США для использования в качестве речных канонерских лодок. Вскоре после начала войны магнат Джеймс Идс и конструктор Сэмюэл Пук получили контракт на строительство семи броненосных канонерских лодок класса "Сити", часто известных в просторечии как "черепахи Пука" из-за их низких, бронированных корпусов
Каир был построен компанией James Eads and Co., в Иллинойсе, в 1861 году по контракту с Министерством обороны США. Он служил в составе Западной флотилии на реках Миссисипи и Огайо и их притоках, пока 1 октября 1862 года не был передан в состав ВМФ.
12 декабря 1862 года, во время разминирования реки в рамках подготовки к атаке на Хейнс-Блафф , Каир подорвался на морской мине взорванной противником с беркга и затонул через 12 минут. Жертв не было.
Как и многие броненосцы Миссисипи, «Каир» за время своего существования претерпел изменения в вооружении . Чтобы ускорить ввод в строй, «Каир» и другие корабли класса «Сити» были оснащены имеющимся вооружением, а затем их вооружение модернизировалось по мере появления новых образцов. Хотя 8- дюймовые (203 мм) гладкоствольные орудия Дальгрена были довольно современными, большинство других оригинальных орудий были устаревшими, например, 32-фунтовые и 42-фунтовые пушки. Это были старые гладкоствольные орудия. 42-фунтовые орудия вызывали особую озабоченность у военачальников, поскольку они были конструктивно слабее и более склонны к взрывам, чем специально созданные нарезные пушки. Кроме того, теснота боевых действий на реках значительно увеличивала угрозу абордажа. Для решения этой проблемы была установлена 12-фунтовая гаубица.
С годами канонерская лодка была забыта и постепенно засыпана илом и песком. Погрязший в грязи, «Каир» превратилась в капсулу времени, в которой уникальные исторические артефакты были защищены от коррозии и биологического разрушения. Ее местонахождение стало предметом спекуляций.
Изучая карты Гражданской войны, Эдвин К. Беарсс из Национального военного парка Виксбурга отправился на поиски затонувшего корабля, используя простой магнитный компас. При содействии Дона Джекса и Уоррена Грабау корабль был найден в 1956 году. В 1960 году с корабля были извлечены многочисленные артефакты, в том числе рубка и 8-дюймовая пушка, сохранившиеся благодаря речному илу.
При поддержке штата Миссисипи, сенатора штата Купера и местных властей канонерскую лодку (не без плозиз последствий для нее самой) подняли со дна
Помимо «Каира» сохранились только три других броненосца времен Гражданской войны: USS Monitor, CSS Neuse и CSS Muscogee
Н. Д. Дмитриев-Оренбургский "Утопленник в деревне" (1867)
Термин «заложные покойники» в 1916 году предложил известный этнограф Дмитрий Зеленин. Под новым названием было описано давно известное явление – страх перед людьми, умершими «неправильной» смертью, покинувшими этот мир досрочно и, как следствие, беспокоившими живых. К заложным покойникам относят самоубийц, тех, кто умер насильственной смертью, иногда в результате несчастных случаев, от алкоголизма, не крещённых младенцев, людей, проклятых своими родителями, а также колдунов всех мастей. Перечень мог меняться от местности к местности.
Считалось, что заложных покойников сама земля не принимает, а души их не могут упокоиться. Среди «нечестивцев» всегда упоминаются самоубийцы. Как правило, их не отпевали и хоронили вне кладбища. Из работы Д. К. Зеленина «Мертвецы и русалки»: «Обычного христианского поминовения самоубийцы, а отчасти и другие заложные покойники, лишаются. “Народ считает даже грехом упоминать самоубийц в заупокойной молитве, не записывает их имен в поминальники, в уверенности, что душа самоубийцы уже погибла навеки, и сколько бы ни молились о ней, – молитва не только не умилостивит Бога, а напротив, прогневает его”. Вместо поминок по самоубийцам и скоропостижно умершим делают тайно большие пожертвования на литье колокола; колокол вызвонит милость у Бога несчастному. А по другим, удавленников можно поминать только однажды в год, и именно: сыплют на распутья каких бы то ни было зерен для клевания вольным птицам». По словам этнографа С. В. Максимова, «чтобы вернее и удобнее попали во власть нечистой силы все утопленники и удавленники – их стараются похоронить там, где они совершали над собою тяжкий грех самоубийства, причем погребают этих несчастных под голой насыпью, совсем без креста и вне кладбищенской ограды». Часто хоронили сразу на месте смерти, а если тело требовалось перенести, часто выбирали дорогу с перекрёстками, так как это якобы помогало «запутать» покойника, и ему было сложнее ходить по интересующим его адресам.
Поминать самоубийц можно было на Семик (четверг на седьмой неделе после Пасхи, часть «Зелёных святок»). Более того, в некоторых регионах заложных покойников и хоронили в это время. Тела тех, кто умер раньше, иногда подолгу хранили непогребёнными. Депрессивное настроение, которое могло предшествовать самоубийству, в народе считали наваждением нечистой силы, а самоубийц иногда презрительно называли «чёрту баран» (так называли и других грешников, которые на радость и потеху чертей поддавались искушениям).
Вильгельм Котарбинский «Могила самоубийцы» (около 1900 года)
Считалось, что по определённым дням самоубийцы появляются там, где они наложили на себя руки. Например, утопленники могли «купаться» на месте своей смерти в новолуние. Встречались страшные рассказы о том, как они пугали рыбаков, которые удили рыбу на «их месте». Неприятного визитёра описал А. С. Пушкин в балладе «Утопленник». Антигерой, чьи дети обнаружили мертвеца, предпочёл просто бросить тело назад в воду, а не заниматься вопросами погребения.
В ночь погода зашумела,
Взволновалася река,
Уж лучина догорела
В дымной хате мужика,
Дети спят, хозяйка дремлет,
На полатях муж лежит,
Буря воет; вдруг он внемлет:
Кто-то там в окно стучит.
«Кто там?» — «Эй, впусти, хозяин!»
—«Ну, какая там беда?
Что ты ночью бродишь, Каин?
Черт занес тебя сюда;
Где возиться мне с тобою?
Дома тесно и темно».
И ленивою рукою
Подымает он окно.
Из-за туч луна катится
—Что же? голый перед ним:
С бороды вода струится,
Взор открыт и недвижим,
Все в нем страшно онемело,
Опустились руки вниз,
И в распухнувшее тело
Раки черные впились.
Много историй ходило про висильников, которые являлись на место своей смерти или наведывались к себе домой (если человек вешался дома, то это было особенно тяжёлым случаем). Про любителей травиться страшных историй было гораздо меньше. Убитых на дуэли тоже иногда относили к самоубийцам. Застреленного Онегиным Ленского похоронили вне кладбища.
Среди жертв несчастных случаев особо выделяются утопленники и погибшие при пожаре. Они тоже пополняли ряды нечистой силы. Считалось, что симпатичные утопленницы могут стать жёнами водяного. О русалках уже был подробный пост. К огненной стихии люди относились с не меньшим уважением, чем к воде. В случае пожара по возможности на пепелище старались не возводить новых строений. К случайно утонувшим и погибшим в огне относились лучше, чем к самоубийцам, но тоже настороженно. К «неправильным» смертям относили смерть от отравления алкоголем, а также в результате длительного злоупотребления оным. Таких людей тоже иногда хоронили отдельно. К заложным покойникам относили жертв убийств, если речь шла о криминале (погибшие на фронте таковыми не считались, даже если их не смогли найти и похоронить).
Ряды не упокоенных душ пополняли не крещённые дети, в том числе погибшие при родах и выкидыши. Детей традиционно старались крестить как можно раньше, иногда уже на следующий день после рождения. При этом иногда по желанию таинство крещения можно было проводить прямо на дому. В народе гуляло много легенд о «подменышах», которых нечистая сила подсовывала взамен нормальных детей, просто похищенных детях (до крещения это было сделать проще). Считалось, что кикиморы – духи таких детей.
Видное место среди неприятных покойников занимали ведьмы и колдуны. Считалось, что такой человек может умереть только если передаст кому-то свою силу для продолжения «трудовой династии». Но и этого бывало мало. Чтобы душа могла покинуть тело, нужно было хотя бы частично разобрать крышу. Из наблюдений С. В. Максимова: «Самая смерть колдунов имеет много особенностей. Прежде всего, колдуны заранее знают о смертном часе (за три дня), и, кроме того, все они умирают приблизительно на один манер. Так, например, пензенских чародеев бьют судороги, и настолько сильно, что они не умирают на лавке или на полатях, а непременно около порога или под печкой. Если над таким колдуном станут читать псалтырь, то в полночь он вскакивает и ловит посиневшего от страху чтеца. Вологодские колдуны перед смертными страданиями успевают дать родным словесное завещание: если умрет в поле – не вносить в избу, умрет в избе – выносить не ногами вперед, по обычаю всех православных, а головой и у первой реки заблаговременно остановиться, перевернуть в гробу навзничь и подрезать пятки или подколенные жилы. От смоленских колдунов не требуется и подобных завещаний: все там твердо знают, что необходимо тотчас же, как только зароют могилу колдуна, вбить в нее осиновый кол, с целью помешать этому покойнику подыматься из гроба, бродить по белому свету и пугать живых людей». После смерти колдун мог превратиться в оборотней или продолжать наведываться в свой дом. По словам Максимова, «избавить его можно лишь в том случае, если перед смертью перерезать ему на ногах сгибательные пяточные сухожилия. Тогда он уже теряет возможность ходить или шататься по земле». Где-то сельских чародеев хоронили лицом вниз.
Судьба заложных покойников, согласно поверьям, может быть разной, но часто неприятной. Они могли пополнять ряды мелкой нечисти. Иногда такой дух бродит по свету или оставался привязанным к месту своей смерти, где он периодически пугал случайных прохожих (любителей целенаправленно пощекотать себе нервы встречей с подобными персонажами было мало). Убитые могут донимать своих убийц, наложившие на себя руки – предполагаемых виновников своей гибели. Иногда они, согласно поверьям, делают это наяву в виде призраков, но чаще приходят во сне, заставляя покаяться и сознаться. Если заложным покойником стал человек, которого прокляли родители, то у него есть шанс на освобождение, если его простят. Покойники могут приходить в гости к родне, устраивать злые проказы над случайными людьми. Мужчины могли являться к жёнам с не самыми скромными намерениями (об этом пост тоже был). Из наблюдений Зеленина: «Волынские крестьяне рассуждают так: “Если похоронить самоубийцу близь кладбища, то он будет „людей лякаты” (т. е. пугать людей), если – в лесу или на торах, то будет „товар лякаты” (т. е. пугать скот); во избежание того и другого в могилу самоубийцы вбивают осиновый кол и обсыпают ее маком, со словами: „Тогда будешь ходыты, як мак переличишь” (т. е. когда пересчитаешь мак); выйдя из могилы, самоубийца будет сначала собирать и считать маковые росинки, а тем временем запоет петух, и ему придется возвратиться в могилу».
“Утопленники и повесившиеся необычайно шибко бегают; если им на бегу попадутся лошади, – они ржут, а если скот – ревут, чем и пугают их”.
Заложным же приписываются и разного рода шутки с прохожими, особливо пьяными, шутки не всегда невинные. В Петровском у. Сарат. губ., в лесу, где удавился молодой крестьянина Григорий, случилось следующее происшествие: “Кучер соседнего помещика возвращался ночью, под хмельком, домом через этот лесок и встретил там давнишнего своего знакомого, самоубийцу Григория, который пригласил кучера к себе в гости. Тот согласился, и оба отправились в дом Удалова, где пошло угощение. Пир был на славу; но пробило 12 часов, петух запел, и Григорий исчез, а кучер оказался сидящим по колена в реке Узе, протекающей недалеко от села”.
В Саратовской же губ. проклятые родителями “ночью выходят на дорогу и предлагают прохожему проехать на их лошадях; но тот, кто к ним сядет, останется у них навсегда”»
На мистические причины ранее списывали многие вещи, и любое подозрительное происшествие только укрепляло эту веру.
