За Правду

Остров плотно насыщен источниками минеральных вод — горячих и холодных. Среди хаотично нагроможденных скал, поросших буро-зеленоватым мхом, среди участков зыбкой топи, предательски сокрытой плотным ковром гибкого бамбука, и прямо на морском берегу, обрамленные обломками скальных пород, густо парят, выходя наружу, сильно-кислые воды, щедро окрашивая окружающую почву во все цвета радуги. Горячая, необычайно плотная вода, не замерзающая зимой, ласково принимает уставших, вымотанных тяжелым физическим трудом людей. Горячий бурлящий ток воды тысячами раскаленных игл входит в каждый миллиметр кожи, ввергая человека в блаженное чувство запредельной расслабленности на атомном уровне. Гигантский, дрожащий в струях холодного воздуха лимонно-серебристый шар Луны неспешно плывет, цепляясь за верхушки горбатых сопок, бросая мириады лунных клинков-отсветов на выпуклый темный щит моря, глухо разбивающего мерные волны о береговую полосу. Сидеть в горячей серной воде больше 15 минут не рекомендуется — велика нагрузка на сердце. В санатории "Жаркие воды", расположенном вблизи поселка Рейдово, опытные медсестры вели карты учета, строго следили за температурой воды и состоянием пациентов. Сказочная тишина каплевидной долины, где располагался санаторий, первозданная природа и теплое отношение обслуживающего персонала творили чудеса. Люди молодели на глазах, забывая про груз многочисленных болячек. По своему содержанию термальные воды острова Итуруп идентичны водам на таких месторождениях, как Кульдур, Тальское, Горячинское, Хаджи-Оби-Гарли, Начики, Паратунка, Джермукские, Исти-Су (Кавказ), Аршансеин (Прибайкалье), Оксинские и Пущинские (Камчатка). Перегретые термальные источники имеют аналоги в Японии, Новой Зеландии, Исландии. Сероводородные воды острова физиологически более активны, чем сульфидные воды курортов страны, таких, как Хиловские, Кемери, Арчманские, Сергеевские и Мацестинские. Воды острова также пригодны для внутреннего употребления и подобны по составу таким типам вод, как воды Малкинского, Арзминского, Минского, Алма-Атинского, Обуховского и Друскининкайского типов минеральных вод.

Итуруп имеет даже родоновые источники в районе речки Кипящей. Сероводородные источники успешно лечат суставы (артриты, полиартриты), последствия травм и ранений, заболевания периферической нервной системы (радикулиты, плекситы, невриты), кожные заболевания (псориаз, экзема, дерматит), заболевания сердечно-сосудистой системы, органов опоры и движения, гинекологические заболевания. Питье минеральных вод успешно лечит хронические гастриты с секреторной недостаточностью, хронические колиты, хронические заболевания печени и мочевыводящих путей, хронические панкреатиты, болезни обмена веществ (сахарный диабет, мочекислый диатез, оксалурит).

Максимальная концентрация на небольшой площади разнообразных минеральных вод, обилие зелени и чистота воздуха создают великолепные условия для санаторно-курортного строительства. На Итурупе воплотилась в реальность сказка о живой и мертвой воде. На вертолетах, гусеничных тягачах, на судах и пешком, с трудом продираясь сквозь густые бамбуковые джунгли, осторожно ступая по узким выступам над головокружительными пропастями, люди спешили к чудо-источкам. Расплывалось в широкой улыбке лицо известного на всю страну художника и скульптора, друзья привезли его на остров в состоянии сильнейшей депрессии, связанной с переломом ноги. Блаженно ухали матерые рыбаки, боль покидала истерзанные тяжелым трудом тела. Бесшумно появилось на поверхности бурлящей воды лицо литовца-туриста, он отбился от своей группы, заблудился и 4 дня просидел в яме, которую вырыл сам, накрытой огромной каменной плитой, вокруг ходил свирепый медведь, то и дело пытающийся познакомиться поближе с незадачливым туристом. В его поисках участвовали 7 поисковых групп. Растянувшись в длинную цепь и стреляя из ружей, островитяне перевернули буквально каждый камешек в районе поиска — и литовца нашли.

ВОДЫ ОСТРОВА — национальное достояние России, это жизнь без болезней, долголетие, улучшенная работоспособность. Но Итуруп богат не только источниками минеральных вод. На острове обнаружены крупные месторождения алюминия, водорода, меди, свинца, цинка, мышьяка, железа, кремния, урана. Залежи титано-магнетитовой руды находятся на поверхности почвы, вперемешку с белоснежным песком. Руду можно черпать ковшом карьерного экскаватора. При желании острову рентабельнее построить мощную электростанцию, работающую на геотермальных водах, это намного дешевле, нежели гонять к островным берегам суда с дизтопливом. Решить проблему обеспечения островитян продовольствием можно, построив теплицы, которые будут обогреваться практически вечной энергией горячих вод. Гористый, изрезанный узкими бухточками и крутыми скальными массивами рельеф острова, органично сочетающийся с равнинными плато и песчаными береговыми полосами, делает Итуруп заманчивым объектом для туризма. Здесь в изобилии имеются маршруты различных степеней сложности, есть, где развернуться и туристу-любителю и альпинисту-профессионалу. Остров богат удобными бухтами с превосходными якорными стоянками и бьющими из-под земли ключами горной сладко-ледяной воды. И, наконец, каждое лето и осень материализуются из бескрайнего голубого гидрокосмоса океана огромные косяки ценной красной рыбы — нерки, симы, кижуча, чавычи, горбуши и кеты. Рыбы было бы намного больше, если бы не появлялись стремительно на пути густых рыбных косяков белоснежные рыбопромысловые суда "высокоцивилизованного" южного соседа — Японии. Многокилометровые сети с различным калибром ячеек позволяют вычерпывать практически все виды промысловой рыбы и моллюсков — горбушу, кету, нерку, симу, кижуча, чавычу, скумбрию, камбалу, палтуса, пикшу, окуня, морского ежа, крабов и многое другое. Большой Токийский рыбный рынок ежедневно выставляет на продажу порядка тысячи наименований морепродуктов, аналогичный рынок во Владивостоке — около 50 наименований. Мощные двигатели, отличная ультрасовременная радионавигационная аппаратура и великолепные мореходные обводы позволяют японским рыболовецким судам безнаказанно опустошать прибрежные воды Курильских островов, нимало не считаясь с международными конвенциями о запрете ловли в прибрежных водах судов чужого государства. В последние годы к японским шхунам, безвылазно находящимся в водах Курил, присоединились армады рыбопромысловых судов из Кореи, Китая, Польши, Норвегии. Шакалы вцепились в шкуру израненного льва. Фактически происходит тотальный грабеж среди бела дня прибрежных вод России.

ЩЕДРО ШВЫРЯЯ своим будущим, как они полагают, рабам продуктовые посылки с просроченными рыбными консервами и залежалым рисом, потомки свирепо-кровожадных самураев льют крокодиловы слезы над каждым разрушенным памятником, напрочь забывая, что вытворяла японская военщина в русско-японской, гражданской и Второй мировой войнах на захваченных территориях. Именно русские моряки первыми познакомили Японию с основами европейского судостроения, совместно с японцами построив парусное судно — шхуну "Хэд". Хваленая японская промышленность не встала бы на ноги, если бы не было рыбного, браконьерски добытого пирога в Курильских водах. В настоящее время русский остров напоминает загарпуненного кита, бессильно дрейфующего на бескрайних водных просторах. Если Россия отдаст острова, то русский флот лишится богатейших промысловых вод и выхода в Тихий океан. Военные базы, расположенные на острове, сделают весь русский Дальний Восток и Сибирь уязвимыми для ракетных ударов. А насчет жизни с японцами можно сказать лишь одно — за всю историю человеческого общества рабам нигде и никогда не жилось хорошо. Пора бы нам, русским людям, вспомнить об этом.

Имя всему этому дали 25 октября 1917 года. И вот тут — самое странное место этой истории.

Вы прекрасно знаете, как это выглядело. Ночь, площадь, лавина людей у ворот Зимнего, крейсер на Неве. Потом ещё кино снимут — чтобы этот образ революции окончательно впечатался в память: толпа идёт на штурм, матросы лезут на ворота, старый мир рушится буквально в кадре.

Только есть одна проблема.

25–26 октября 1917 · Петроград

Мосты, вокзалы, телеграф заняты почти без выстрелов. Столица переходит из рук в руки по частям, как имущество по описи. Оружие, которым это делается, роздано в августе Керенским — мы считали: от двадцати трёх до сорока тысяч винтовок, и обратно их никто отдавать не собирался — ищи дураков! Теперь человек с ружьём придёт за Керенским, который ему это ружьё и выдал.

Сам Керенский уезжает утром 25-го — ещё до того, как появилось что штурмовать. Адъютанты добывают ему автомобиль американского посольства, с американским флагом на капоте — это потом подтвердит в мемуарах сам посол Дэвид Фрэнсис.

А знаменитое женское платье — миф, позднее канонизированный советской пропагандой. В 1966 году Керенский почти кричал Генриху Боровику: «Ну не бежал я из Зимнего дворца в женском платье!»

На картине Керенский изображён переодевающимся в платье сестры милосердия. Репродукцию широко печатали в советских учебниках.

Переодевание действительно было — только позже, уже после провала похода на Петроград, под Гатчиной. И не в женское платье, а в матросскую форму.

Запомните механизм: перевороту, которому не хватило героического штурма, пропаганда потом дорисовала и штурм, и недостающий фарс.

Гарнизон Зимнего — пятьсот-семьсот человек на весь дворец: три роты юнкеров, 137 ударниц женского батальона, взвод михайловцев-артиллеристов и около сорока георгиевских кавалеров-инвалидов. Причём часть защитников разошлась ещё до решающего момента. «Аврора» дала холостой. Внутрь проникали через незапертые входы, а полковник Ананьин в конце концов официально сдал дворец — «дабы сохранить жизнь защитникам».

С потерями сложнее. В литературе упоминаются пять или шесть погибших солдат и, возможно, одна ударница; такую оценку, в частности, приводит Булдаков — документы, которые позволили бы свести окончательный счёт, не сохранились. Здесь важна арифметика. Положите её рядом с июльской: три дня на улицах Петрограда — сотни убитых и раненых. Октябрь в столице — единицы.

Одно уточнение, без которого легко скатиться уже в обратную агитку. «Бескровность» Петрограда — это про масштаб самого боя, а не про всё, что происходило после него. Свидетельства расходятся радикально: от рассказов яростных противников большевиков до сообщений сторонних наблюдателей — в том числе американских корреспондентов. Рассказы о массовых убийствах и поголовном изнасиловании пленённых ударниц подтверждения не получили. Но это не значит, что не произошло ничего: источники сообщают о нескольких случаях сексуального насилия; одна из ударниц позднее покончила с собой.

Так рождается легенда: несколько реальных эпизодов насилия превратились в рассказы о массовой расправе над защитницами Зимнего.

1920 · Дворцовая площадь

Теперь про картинку у вас в голове — у неё есть авторы и дата.

В 1920-м, к третьей годовщине, Николай Евреинов ставит на Дворцовой массовую реконструкцию «Взятие Зимнего дворца»: тысяча семьсот пятьдесят статистов, сто двадцать пять балерин, сто циркачей — а всего, с актёрами, оркестрами и красноармейцами, от шести до десяти тысяч участников при сотне тысяч зрителей. Сравните с гарнизоном дворца: одних статистов в спектакле про штурм — в несколько раз больше, чем было защитников в настоящем деле.

Семь лет спустя Эйзенштейн снимет «Октябрь», опираясь эстетически ровно на этот спектакль. Кино снимало не событие. Кино снимало спектакль о событии — и с тех пор страна помнит спектакль.

25 октября — 2 ноября 1917 · Москва (те же самые дни)

А теперь уберите столицу из кадра. Потому что ровно в те сутки, когда в Петрограде занимали телеграф и считали выбитые стёкла, в Москве шёл настоящий городской бой. Не ночь — неделя.

С одной стороны — Военно-революционный комитет во главе с Усиевичем. С другой — Комитет общественной безопасности: городской голова Вадим Руднев и командующий Московским военным округом полковник Константин Рябцев. Рябцев здесь почти фигура-символ: он продолжал вести переговоры там, где уже вовсю стреляли.

27 октября юнкера Александровского училища расстреливают отряд «двинцев»: из примерно 150 человек 45 убиты и ранены.

Помните, откуда в советской культуре взялся образ юнкера-карателя? Вот вторая половина ответа. Первую мы уже видели в июле.

28 октября 1917 · Московский Кремль

Кремль сдан юнкерам — комендант Берзин открывает ворота. Сдавшихся солдат 56-го полка выводят и выстраивают у памятника Александру II. А дальше начинается стрельба.

Версии зеркальны до неприличия. У советской стороны — сознательный расстрел безоружных. У их противников — ответный огонь после стрельбы из Арсенала. Даже число погибших расползается от нескольких десятков до нескольких сотен; Ратьковский оценивает потери примерно в двести солдат и шесть юнкеров.

Важнее здесь не цифра. Гражданская война уже началась настолько, что даже у одной бойни через несколько часов появились две несовместимые истории.

29 октября — 2 ноября 1917 · Москва

29–30 октября красные отбивают почтамт, телеграф и вокзалы. Заключается перемирие, которого никто толком не соблюдает. А потом в дело идёт артиллерия — с Воробьёвых гор, со Швивой горки, с Бабьегородской плотины. По Кремлю.

Опись повреждений составил епископ Нестор (Анисимов). Книга называлась без затей — «Расстрел Московского Кремля»; за неё автора потом арестуют. Беклемишевская башня повреждена и стоит без вершины, пробит купол Успенского собора, в алтарной стене — больше семидесяти выбоин, шесть тяжёлых снарядов попали в Чудов монастырь. Изрешечён надвратный Никольский образ — тот самый, который уцелел в 1812-м.

Фраза из протокола Совнаркома тех дней лучше любого комментария:

«Снарядами ничего не сделаешь. Можно разрушить всю Москву и ничего не достигнуть».

2 ноября Луначарский подаёт в отставку:

«Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена».

3 ноября Совнарком признаёт отставку неуместной — и наркомом просвещения Луначарский останется до 1929 года. Получается почти идеальная сцена первых дней новой власти: большевик рыдает над Кремлём, который обстреливают большевики, подаёт в отставку из большевистского правительства — и остаётся в нём ещё на двенадцать лет.

В ту же ночь юнкера уходят из города. Комитет общественной безопасности капитулирует. Московская неделя заканчивается там, где петроградская ночь только начинала превращаться в легенду.

10 и 13 ноября 1917 · Москва

Сколько людей убили в Москве за ту неделю, не знает никто: счёт идёт на сотни, в некоторых оценках — до тысячи.

10 ноября у Кремлёвской стены в братские могилы опустили 238 гробов погибших на стороне большевиков. К концу 1917 года там будет похоронено 240 человек; имена удалось установить лишь у 57. Так начинается будущий некрополь у Кремлёвской стены. Ленин выступит у этой могилы ровно через год — 7 ноября 1918-го, на открытии мемориальной доски павшим.

Через три дня, 13 ноября, хоронят другую сторону. В братскую могилу у часовни Братского кладбища ложатся 37 юнкеров, прапорщиков и студентов. Всего там похоронят две-три сотни погибших защитников Москвы.

Вот эпилог московского Октября: главный мемориал страны на следующие семьдесят лет начинается с братской могилы уличного боя за почтамт, телеграф и вокзалы.

Теперь сложим происходящее в обоих городах.

В Петрограде мы сняли легенду о сражении, которого не было. В Москве нашли забытое сражение, которое было. Разница между ними ровно одна: власть сидела в Петрограде. Исторический рубеж поставили там, где стоял трон, а не там, где больше стреляли.

А теперь — та же арифметика, но с июля. Июль — сотни убитых и раненых за три дня. Август — войска, идущие на собственную столицу. Октябрь в Петрограде — единицы погибших за ночь. Событие, которое потом назначат точкой отсчёта пятилетней войны, оказалось едва ли не самым бескровным из всего, что мы разбирали, — во всяком случае, сам захват власти.

Не рубеж. Эпизод. Одно настоящее последствие у него, впрочем, было — и видно его уже из ноября. В столице всё закончилось за сутки и почти без выстрелов.

Просто после этого стрелять начали везде.

После Октября: война обзаводится армией и кассой

Из Петрограда пока не уходим. Через четыре дня после почти бескровного переворота здесь всё-таки начался настоящий бой — с захваченными объектами, штабом, баррикадами и погибшими.

29 октября 1917 · Петроград

Против большевиков выступает «Комитет спасения Родины и революции» — организация, собранная буквально на следующий день после падения Временного правительства из представителей городской думы, эсеров, меньшевиков и людей свергнутой власти. Военную часть готовит полковник Георгий Полковников — тот самый, что до 25 октября командовал Петроградским военным округом и должен был защищать столицу от переворота. Теперь столица потеряна, правительства нет, а Полковников командует попыткой вернуть его власть.

Сил, правда, почти не осталось. Надёжных полков у бывшего командующего округом нет. Казаков поднять не удалось. Главной вооружённой силой снова оказываются юнкера — прежде всего Владимирского, Павловского и других военных училищ.

Утром они переходят к делу. Захватывают Петроградскую телефонную станцию, разоружают находившихся там красногвардейцев, пытаются взять под контроль связь и несколько ключевых пунктов города. На улицах появляются заставы и баррикады. На несколько часов возникает уже не октябрьская картина, где караулы просто сменяют друг друга у мостов и вокзалов, а вполне узнаваемый городской бой.

Продержаться им не дают. Военно-революционный комитет стягивает красногвардейцев и солдат, телефонную станцию отбивают. Самое тяжёлое происходит у Владимирского училища: здание окружают, по нему стреляют из винтовок, пулемётов и артиллерии. К вечеру сопротивление сломлено. Полковников скрывается, выступление заканчивается в тот же день.

С числом погибших — та же проблема, что почти везде осенью 1917-го: в литературе встречаются оценки примерно до двух сотен убитых и раненых, но ручаться за них нельзя. Для нас важнее другое: крови 29 октября в Петрограде пролилось больше — судя по этим оценкам, в разы больше, — чем при самом захвате власти четырьмя днями раньше.

И заметьте, кто опять стоит в центре кадра: юнкера.

За три месяца они успели пройти удивительную политическую дистанцию. В июле их посылали разоружать большевиков, громить редакцию «Правды» и восстанавливать порядок от имени ещё существующего Временного правительства. В октябре они защищали Зимний дворец. Через четыре дня после его падения они уже сами поднимают оружие против новой власти — фактически становясь последней организованной вооружённой силой правительства, которого больше нет.

Это маленькая модель того, что сейчас начнёт происходить со всей страной. Вчерашние части старой армии ещё существуют, старые офицеры ещё носят погоны, старые учреждения ещё заседают, но государства, которое связывало всё это вместе, уже нет. Поэтому каждый следующий вооружённый отряд будет вынужден отвечать на простой вопрос: за кого он теперь воюет? Юнкера свой выбор сделали — против большевиков. К образу юнкера-карателя, сложенному июлем и московским расстрелом «двинцев», теперь добавился и хрестоматийный «беляк».

В Петрограде всё закончилось к вечеру. Но это был не конец сопротивления — это был конец попыток сопротивляться в Петрограде. Через несколько дней офицеры и юнкера потянутся на юг, туда, где из разрозненных противников новой власти начнут собирать настоящую армию.

30 октября 1917 · Пулковские высоты

Пока в самом Петрограде юнкера пытались вернуть телефонную станцию и поднять военные училища, к столице с другой стороны шёл Керенский. Войск у бывшего главы правительства почти не осталось: за ним согласились идти казаки генерала Петра Краснова — части того самого 3-го конного корпуса, который двумя месяцами раньше двигался на Петроград во время Корниловского выступления. История сделала почти полный круг: в августе корпус шёл к столице против Керенского, теперь его остатки шли вместе с Керенским против большевиков.

Силы, впрочем, уже совсем не те. Вместо корпуса — несколько сотен казаков, обычно говорят примерно о семистах саблях. Они занимают Гатчину, затем Царское Село и подходят к Петрограду. У Пулковских высот дорогу им преграждают красногвардейцы, солдаты и матросы.

30 октября происходит бой. Краснов пытается прорваться к столице, но перевеса нет, подкреплений нет, а главное — нет уверенности даже в собственных казаках, что ради возвращения Керенского стоит продолжать войну. Наступление захлёбывается. Начинаются переговоры. Керенский понимает, чем они могут закончиться лично для него, переодевается (но не в женское платье) и покидает Гатчину. Его последний поход на Петроград заканчивается бегством.

А дальше — деталь, ради которой этот эпизод стоит запомнить.

Краснова берут в плен. И отпускают.

Не обменивают. Не отправляют в лагерь. Не ставят к стенке. Генерала, который только что с оружием шёл против новой власти, освобождают под честное слово, что он больше не будет выступать против советской власти.

Сегодня это выглядит почти неправдоподобно — именно потому, что мы знаем продолжение. Краснов уезжает на Дон. Уже в следующем году становится атаманом Всевеликого войска Донского и одним из крупных противников большевиков. Потом будет эмиграция, а через четверть века — сотрудничество с нацистской Германией. Но это уже совсем другая война и другой рассказ.

Сейчас важнее остановить кадр именно здесь: ноябрь 1917-го, пленного генерала отпускают под честное слово.

Гражданская война фактически уже начинается, но её участники ещё не знают её правил. Они продолжают пользоваться привычками старого мира — офицерской честью, обещанием, арестом вместо расправы, надеждой, что сегодняшний противник завтра просто разойдётся по домам.

Не разойдётся. Через несколько месяцев те же люди будут встречаться уже на настоящих фронтах, с мобилизациями, штабами, бронепоездами и расстрелами. А пока будущего белого атамана выпускают из плена под слово офицера. Война уже началась. Воевать по её правилам ещё не научились.

Конец октября — начало ноября 1917 · Петроград

И всё же между первыми выстрелами оставалась последняя развилка, на которой конфликт ещё можно было попытаться вернуть из военного русла в политическое.

Вмешался Викжель — Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного профсоюза. Мы его уже видели в августе: железнодорожники задерживали корниловские эшелоны, разбирали пути, путали маршруты и фактически помогли остановить движение войск к Петрограду. Теперь тот же механизм попытались применить ещё раз — только уже не против генерала, а против всех сразу.

Рычаг у Викжеля был такой, что игнорировать его не мог никто: железные дороги. Комитет пригрозил всеобщей железнодорожной стачкой и потребовал прекратить вооружённую борьбу и создать так называемое «однородное социалистическое правительство» — власть не одной победившей партии, а широкую коалицию большевиков, меньшевиков и эсеров разных направлений.

На несколько дней возникла странная ситуация. В Петрограде уже свергнуто Временное правительство, создан Совнарком, под городом только что стреляли казаки Краснова, в Москве идут настоящие уличные бои — а социалистические партии всё ещё сидят за столом и обсуждают, нельзя ли всё переиграть переговорами.

И это были не декоративные разговоры. Единства не было и внутри самой большевистской верхушки. Каменев, Зиновьев, Рыков, Ногин и другие считали коалицию с остальными социалистами необходимой: власть одних большевиков, по их мнению, долго не продержится. Ленин и Троцкий смотрели на переговоры совсем иначе. Победившая партия уже контролировала столицу и не собиралась отдавать за столом то, что только что взяла силой.

Но и противоположная сторона компромисс особенно не облегчала. В ходе переговоров обсуждался состав будущего правительства без Ленина и Троцкого, звучала кандидатура Виктора Чернова во главе кабинета; представители умеренных социалистов требовали существенно изменить саму конструкцию новой власти. Для большевиков это означало практически добровольно отказаться от результатов Октября.

Несколько дней стороны ещё разговаривали. Большевики маневрировали и тянули время, пока закрепляли власть; их противники выдвигали условия, на которые победители заведомо не собирались соглашаться. Затем переговоры начали рассыпаться. В знак протеста против отказа от широкой социалистической коалиции из ЦК большевиков вышли Каменев, Зиновьев, Рыков, Милютин и Ногин; несколько народных комиссаров оставили свои посты.

А потом произошло, пожалуй, самое показательное: все просто перестали разговаривать.

Не было заседания, на котором торжественно объявили бы: компромисс невозможен, начинается гражданская война. Не было и подписанного документа. Так умерла последняя серьёзная попытка собрать социалистические партии в одной власти.

И пока в Петрограде ещё спорили о составе кабинета, сам спор успел устареть: география конфликта вышла далеко за пределы столицы.

В конце октября стреляют в Киеве. В Оренбурге атаман Александр Дутов отказывается признавать новую власть и берёт под контроль важнейший узел между европейской Россией, Уралом и Туркестаном. В декабре десять дней — с 8-го по 17-е — идут тяжёлые уличные бои в Иркутске: артиллерия, баррикады, больше тысячи убитых и раненых.

Никакого общего штаба у этих конфликтов ещё нет. Нет единой линии фронта. Нет даже общепринятого названия происходящего. Киев, Оренбург, Дон, Иркутск, Петроград живут каждый своим кризисом и стреляют каждый по своей причине.

Гражданскую войну ещё никто не объявил. Но ей это уже и не требовалось.

19–20 ноября 1917 · Могилёв

Теперь вернём долг, оставшийся ещё с главы про Быхов: я тогда просил запомнить людей, сидевших в бывшем монастыре после провала Корниловского выступления.

После Октября Ставка в Могилёве ещё несколько недель существовала словно по инерции. Фронт формально есть, штабы работают, телеграф передаёт приказы, на дверях кабинетов висят прежние таблички. Но верховной власти, которой вся эта машина подчинялась ещё месяц назад, больше нет.

Во главе этой машины оказался генерал Николай Духонин — последний Верховный главнокомандующий старой русской армии.

Большевики потребовали от него немедленно начать переговоры о перемирии с Германией. Духонин отказался. Его сняли с должности, а новым главковерхом назначили прапорщика Николая Крыленко. Верховное командование генерал Ставки должен был передать революционному прапорщику, который ехал в Могилёв с отрядами солдат и матросов.

И вот здесь снова появляется Быхов.

19 ноября Духонин распорядился освободить заключённых генералов, арестованных после Корниловского выступления. Из Быхова выходят Корнилов, Деникин, Лукомский, Марков, Романовский и их товарищи. Те самые люди, которых ещё в сентябре Временное правительство считало мятежниками и держало под следствием, теперь оказываются на свободе — потому что Духонин прекрасно понимает, что произойдёт, когда до них доберутся новые власти.

Они начинают уходить на юг. Кто-то открыто, кто-то с чужими документами, кто-то переодевшись. Направление у них одно — Дон.

Духонин остаётся.

На следующий день, 20 ноября, Крыленко прибывает в Могилёв принимать Ставку. Духонина арестовывают. Его должны были отправить в Петроград, но до суда он не доедет. На вокзале толпа революционных солдат и матросов вытаскивает бывшего Верховного главнокомандующего из вагона.

Духонина убивают на месте.

Причин ненависти к нему хватало: отказ подчиниться Совнаркому, отказ начать переговоры о перемирии, освобождение быховских генералов. Но здесь важен даже не повод. Важен сам способ.

Ещё недавно это был человек, стоявший на вершине военной иерархии огромной страны. Теперь его вытаскивают из штабного вагона и убивают без суда на станции рядом с собственной Ставкой. И никто уже не способен эту толпу остановить — ни караул, ни штаб, ни новый главнокомандующий.

От этого эпизода в языке останется страшноватая формула: «отправить в штаб Духонина» — то есть убить, расстрелять, расправиться без суда. Очень скоро она станет настолько привычной, что фамилия только что убитого генерала превратится почти в канцелярский эвфемизм смерти.

Здесь можно поставить точку в истории старой армии.

Не потому, что 20 ноября исчезли все полки. Миллионы людей ещё числятся военнослужащими, существуют фронты, штабы, склады, артиллерия, железнодорожные эшелоны. Всё материальное тело армии ещё на месте.

Исчезло другое — иерархия, которая делала всё это одной армией.

Последнего Верховного главнокомандующего старой армии убивает толпа у вагона собственной Ставки. Новый главнокомандующий не может его спасти. Приказ, суд, чин и должность больше не защищают даже человека на самой вершине системы.

Ставка закончилась самосудом над собственным начальником. Старая армия как институт — тоже.

А дальше история делает особенно злую петлю. Пока Духонин лежит убитым в Могилёве, люди, которых он накануне выпустил из Быхова, уже пробираются на юг.

Корнилов. Деникин. Марков. Лукомский. Романовский.

Старую русскую армию они больше не спасут.

Они начнут собирать новую.

25 октября — 4 ноября 1917 · Новочеркасск

Теперь вернёмся к концу октября. Пока в Петрограде ещё стреляли юнкера, Керенский шёл к Пулкову, а Викжель пытался усадить социалистов за один стол, на Дону уже начинали собирать то, чему предстояло стать одной из армий Гражданской войны.

Дон сказал Петрограду «нет» почти сразу.

Уже 25–26 октября войсковой атаман Алексей Каледин объявил захват власти большевиками преступным и заявил, что до восстановления законной общероссийской власти Войсковое правительство принимает управление областью на себя. Это был один из первых крупных регионов, открыто отказавшихся признавать Совнарком.

На бумаге выглядит почти как готовый белый фронт. В действительности никакого фронта ещё нет.

Главная проблема Каледина — сами казаки. С фронта возвращались люди, которые четыре года провели на войне и хотели ровно одного — домой. Они могли не любить большевиков, не признавать новую власть, поддерживать казачье самоуправление и Каледина лично — и одновременно совершенно не желать снова садиться на коня ради похода куда бы то ни было.

Это различие скоро окажется смертельным: «не признаём» ещё не означает «будем воевать». Каледин поймёт это окончательно через три месяца. Когда станет ясно, что поднять Дон против наступающих красных он не может, 29 января 1918 года он застрелится.

Но осенью 1917-го на Дон начинают ехать люди, у которых с желанием воевать как раз всё в порядке.

30 октября, на пятый день после взятия Зимнего дворца, генерал Михаил Алексеев отдаёт распоряжение отправлять на Дон офицеров и других людей, готовых «продолжать борьбу». Конспирация пока почти любительская, но уже вполне настоящая: документы на чужие имена, деньги на дорогу, маршруты, явки. Сам Алексеев тоже отправляется на юг.

Напомню, кто это. Не очередной полковник, собравший вокруг себя десяток единомышленников. Бывший начальник штаба Верховного главнокомандующего, затем сам Верховный главнокомандующий, один из самых известных генералов русской армии. И человек, который ещё 7 октября, до всякого большевистского переворота, начал создавать офицерскую организацию на случай окончательного распада государства и армии.

Октябрь ничего этого не породил. Он просто указал организации направление. 2 ноября Алексеев приезжает в Новочеркасск. Штаба армии пока нет. Армии тоже нет. Есть несколько комнат, первые деньги, связи и адрес, по которому начинают приходить добровольцы — Барочная улица, 36, лазарет № 2.

На этом месте стоит задержаться. Будущая Добровольческая армия, которая через несколько месяцев будет ходить в Ледяной поход, брать города и вести многомесячные кампании, начинается не с мобилизационного приказа и не с полков под развёрнутыми знамёнами. Она начинается с адреса, куда нужно прийти.

Приходят сначала десятками. 4 ноября, через десять дней после Зимнего дворца, из прибывших формируют первую настоящую строевую часть — Сводно-офицерскую роту, позднее разделённую по мере притока добровольцев. Это ещё не армия даже в самом свободном понимании слова. Но важен сам переход: люди, которые вчера ехали на Дон поодиночке с поддельными документами в карманах, теперь записаны в списки, сведены в подразделение и получили командиров.

Дальше рота обрастает частями: новые офицерские формирования, юнкерский батальон, артиллерийская батарея, студенческая дружина. В Новочеркасск прибывают примерно 75–80 добровольцев в день. Пока это ручеёк. Но ручеёк непрерывный.

Теперь самое интересное — кто именно приходит на Барочную, 36. До половины первых добровольцев — обер-офицеры, то есть младший и средний командный состав старой армии. Ещё примерно до пятнадцати процентов — штаб-офицеры. Юнкера, кадеты, студенты и гимназисты дают больше десятой части. Казаков — около четырёх процентов.

А солдат? Около одного процента. Вот с этой цифры и начинается одна из главных проблем Белого движения.

Генералы есть. Полковники есть. Капитаны и поручики есть в избытке. Юнкера и вчерашние гимназисты готовы идти добровольцами. Есть люди, способные составить штаб, командовать батальоном, поставить батарею, написать приказ и провести разведку.

Некем заполнять строй.

И это не случайность первых дней — это будущая болезнь белых армий в миниатюре: сопротивление большевикам быстрее всего организуется там, где сохранились офицерские связи, военный опыт и готовность продолжать борьбу. Но превратить всё это в массовое движение значительно труднее.

На Дону парадокс виден в чистом виде. Вокруг — целая казачья область с десятками тысяч вооружённых фронтовиков. А в комнатах на Барочной улице будущую армию собирают прежде всего приезжие офицеры, юнкера и студенты.

Каледин располагает людьми, которые умеют воевать, но не хотят. Алексеев получает людей, которые хотят воевать, — но их пока несколько сотен. Оставалось соединить желание с числом. И именно этого Белому движению ещё очень долго не будет хватать.

На другой стороне картина почти обратная. Там есть гарнизоны, матросы, красногвардейцы, рабочие дружины — в том числе с винтовками, которые ещё в августе раздали для защиты Петрограда от Корнилова. Людей с оружием много. Профессиональных командиров — почти нет.

Старая русская армия осенью 1917-го словно разошлась на три неравные части: офицеры, решившие продолжать борьбу, потянулись на Дон; миллионы солдат просто пошли по домам; а вооружённая масса, оставшаяся с новой властью, принесла ей много винтовок — и почти никого из старого командного состава.

Одной армии нужно было найти солдат. Другой — командиров.

Учились обе. На живых людях.

6, 25 и 27 декабря 1917 · Новочеркасск

К декабрю на Дону уже есть люди, первые подразделения и командиры. Не хватает фигуры, вокруг которой всё это можно собрать.

6 декабря в Новочеркасск приезжает Корнилов — тот самый, которого в сентябре Керенский объявил мятежником, два месяца держали в Быхове и которого Духонин выпустил за сутки до собственной гибели. Теперь в одном городе оказываются два бывших Верховных главнокомандующих русской армии — Алексеев и Корнилов — и несколько тысяч людей, пытающихся из обломков этой армии собрать новую.

Союз непростой. За Алексеевым остаются политика, финансы и внешние связи, Корнилов получает военное командование. Каледин держит Дон и старается помогать добровольцам, не раздражая собственных казаков, которые новой войны по-прежнему не хотят.

25 декабря организация получает имя — Добровольческая армия. Корнилов принимает командование.

Через двое суток, 27 декабря, выходит её декларация. Эти даты полезно не склеивать: 25-го появляется имя, 27-го — публичная программа. Цель сформулирована прямо: борьба против «немецко-большевистского нашествия».

Сама армия пока несоразмерна громкости слов. К началу января — около двух тысяч человек, к концу месяца — порядка трёх-четырёх тысяч.

На фоне мировой войны, где фронты измеряются миллионами, это даже не фронт — статистическая погрешность. Потому современники и не увидели здесь начала большой войны. Задним числом мы знаем армии, наступления и число погибших. В момент рождения всё это помещалось в нескольких домах Новочеркасска.

25 декабря — появляется имя. 27 декабря — декларация. 6 января 1918 года — разгон Учредительного собрания.

Двенадцать дней и десять.

И в той же декабрьской декларации Добровольческая армия обещает после победы подчиниться «вновь избранному Учредительному собранию».

Последовательность неудобная для привычной схемы. Когда у армии уже есть название, командующий, подразделения и программа вооружённой борьбы, Учредительное собрание ещё никто не разгонял — оно даже не собралось. Значит, его разгон не мог быть причиной появления этой армии. Оружие уже было в руках. Учредительное собрание для добровольцев — не повод начать войну, а будущий источник легитимности.

Что после этого остаётся от формулы «разогнали Учредительное собрание — и началась Гражданская война», пока просто запомним.

Теперь баланс на последнюю неделю декабря. Штаб, командующий, имя, подразделения, списки личного состава и программа — всё это уже есть. Остаётся вопрос денег.

Бухгалтерию здесь лучше не рисовать: надёжной сводной росписи первых финансов Добровольческой армии источники не оставили. Но среда, из которой приходили деньги, появилась задолго до Октября. Офицерские организации ещё с весны поддерживали предпринимательские круги — «Общество экономического возрождения России», Путилов, Вышнеградский, Рябушинский, Третьяков. С этой кассой мы уже встречались в истории Корниловского выступления.

А есть факт проще и надёжнее. После Октября сотни офицеров едут через полстраны на Дон по поддельным документам. Им оплачивают дорогу, дают деньги и явки. Уже в первые дни существует касса, способная организовать переброску людей за тысячу километров.

К концу декабря это уже не кружок генералов.

Есть люди. Есть командование. Есть подразделения. Есть имя, программа и финансы.

Появились люди и деньги. Остальное они возьмут.

Выводы

Образ Октября оказался грандиознее самого события. В Петрограде власть взяли по частям, почти без боя: мосты, вокзалы и телеграф заняли раньше, чем пал Зимний, «Аврора» выстрелила холостым, а счёт погибших шёл на единицы. Штурм, который запомнила страна, поставили через три года и пересняли через десять. Пропаганда не выдумала смену власти — она выдумала для неё подходящий масштаб.

Настоящий октябрьский бой шёл не там, где его потом показывали. Москва воевала неделю: с баррикадами, артиллерией, боями за Кремль и сотнями погибших. Но историческим рубежом стала петроградская ночь, потому что в Петрограде находилась власть. Память выбрала не место, где больше убивали, а место, где сменился хозяин государства.

После Октября конфликт уже нельзя было собрать обратно в политику. Юнкера подняли оружие в Петрограде, Керенский и Краснов пошли на столицу — но оба выступления остались разрозненными. Викжель попытался усадить социалистов за один стол, однако переговоры закончились не соглашением и не формальным разрывом: стороны просто перестали разговаривать, пока Киев, Оренбург, Дон и Иркутск начинали каждый свою войну.

Старая армия не перешла ни к красным, ни к белым — она распалась между ними. Миллионы солдат ушли домой, вооружённые гарнизоны и рабочие дружины остались новой власти, а значительная часть офицеров потянулась на Дон. Убийство Духонина поставило точку не в существовании полков и складов, а в существовании единой военной иерархии. Одной будущей армии достались винтовки без командиров, другой — командиры почти без солдат.

К концу декабря Гражданская война уже имела армию, программу и кассу. У Добровольческой армии были штаб, командующий, подразделения, деньги и объявленная цель — борьба с большевиками. Не было только массового рядового состава. И всё это появилось раньше разгона Учредительного собрания, которое ещё даже не успело собраться. Значит, январский разгон мог расширить и ожесточить конфликт — но начать его уже не мог.

Вопрос в заголовке — не риторический. На него регулярно дают простой и однозначный ответ. Вот свежий образец из новостной ленты — депутат ЛДПР Сергей Антошин («Русская весна», 9 августа 2026 года):

«Именно Ленин и его партия в 1918 году создали Украинскую ССР как отдельную союзную республику. Они подарили ей территории, которые веками были исконно русскими. Они закрепили за ней границы, построили свою партийную бюрократию, взрастили местную элиту. Десятилетиями коммунисты проводили на Украине политику „коренизации“: через школы, прессу, госаппарат они насаждали не просто украинскую идентичность, а воинствующую русофобию».

Не будет спорить с депутатом — проверим даты и факты. Тем более что часть сказанного здесь — чистая правда. Но есть нюанс. Точнее, как в старом анекдоте.

Жена сообщает мужу:

— Наш сосед Иванов выиграл в лотерею «Волгу»!

— Не верю. Пойду проверю.

Через полчаса муж возвращается:

— В общем, почти правда. Только не Иванов, а Рабинович; не в лотерею, а в преферанс; не «Волгу», а три рубля; и не выиграл, а проиграл.

Вот примерно так и будет устроен наш разбор. Факты в заявлении есть. Проблема начинается с дат, причинно-следственных связей и того, что осталось за пределами цитаты. Поэтому к финалу от заявления останется примерно столько же, сколько от выигрыша Иванова.

Сначала — календарь

«В 1918 году создали Украинскую ССР как отдельную союзную республику».

В одной фразе здесь склеены три разных события, случившиеся в разное время.

В 1918 году не существовало союзных республик — по простой причине: не существовало самого Союза. СССР образован 30 декабря 1922 года. До этого советская Украина формально была отдельным государством, а её отношения с РСФСР регулировались, в частности, союзным рабоче-крестьянским договором от 28 декабря 1920 года.

Сама Украинская Социалистическая Советская Республика под этим названием оформляется в 1919-м: название закреплено 6 января, а 10 марта III Всеукраинский съезд Советов принял первую Конституцию УССР.

А что тогда было в 1918-м?

В 1918 году на Украине уже существовало украинское государство. Только не советское.

Движение, которое сорок лет запрещали

Начнём издалека — потому что и история начинается не в 1917-м. Была мысль начать с Кия, Щека и Хорива, но тогда вместо статьи получится книга. Поэтому не будем повторять за Владимиром Владимировичем — отмотаем назад всего на два столетия.

Кирилло-Мефодиевское братство Костомарова и Шевченко жандармы разгромили в 1847 году. Запрет не помог: «Историю русов» — анонимную рукопись, превращавшую казацкое прошлое в историю отдельного политического сообщества, — малороссийская интеллигенция переписывала от руки ещё с 1820-х.

Шевченко, которого арестовали по делу Кирилло-Мефодиевского братства, досталось особенно. Его отдали в солдаты, а Николай I собственноручно добавил к приговору: «под строжайший надзор, с запрещением писать и рисовать».

С моей точки зрения — совершенно зря. Кто знает: не запрети император Шевченко рисовать, и шедевры уровня «Русов против ящеров» могли бы появиться почти на два столетия раньше.

В 1861-м Костомаров печатает в петербургской «Основе» программную статью «Две русские народности». Власти смотрят на всё это со всё возрастающей тревогой — и в 1863 году появляется Валуевский циркуляр: печатать на украинском религиозную и учебную литературу запрещено, художественную пока оставляют.

Через тринадцать лет гайки закручивают ещё сильнее. Эмский указ Александра II 1876 года запрещает ввоз из-за границы книг на украинском, резко ограничивает их печатание внутри империи, запрещает украинские театральные представления и публичное исполнение текстов на украинском. Сам язык из публичного пространства начинают последовательно выдавливать.

Подробнее об Эмском указе можно почитать здесь: «Эмский указ. История о том, как Александр II с украинцами боролся».

В разных формах этот режим ограничений продержался до революции 1905 года, когда цензурные правила смягчили и легальная украинская печать в Российской империи получила значительно больше пространства.

И здесь уже возникает важный для дальнейшего рассказа парадокс: сорок лет империя административно боролась с движением, которое, согласно позднейшей версии, ещё предстояло придумать Ленину.

В 1860-е польская оппозиция тоже увидела в украинском вопросе политический потенциал. Для Петербурга это было особенно чувствительно: в 1863 году вспыхнуло очередное польское восстание, и украинофильство неизбежно оказалось под подозрением как ещё один возможный источник разобщения империи.

Империя, со свойственной ей административной грацией, ответила запретами. Сорок лет она ограничивала украинскую печать, школу и сцену — и тем самым оставила лучшее казённое свидетельство того, что запрещаемое существовало и развивалось. Цензура, как выяснилось, не только не решила проблему, но отчасти помогла вынести её за российскую границу.

Историк русской эмиграции Георгий Вернадский — евразиец, профессор Йеля и человек, которого трудно заподозрить в украинском национализме, — сформулировал результат без особой жалости к имперской политике:

«Под влиянием безрассудных распоряжений русского правительства… центр украинского движения после 1876 г. переместился в Западную Украину… если бы не было Эмского указа 1876 г., то не было бы для украинцев надобности в создании австрийской „ирриденты“, и средоточием украинского культурного движения был бы Киев, а не Львов».

Мнение историка может не совпадать с мнением автора.

Вот здесь начинается вторая половина истории, которую тоже удобно забывать. Украинское движение развивалось не в герметичной колбе. Российская граница отделяла его от территории другой империи — Австро-Венгерской, — и там условия оказались совершенно другими.

В Галиции уже существовала собственная русинская традиция, одной из важнейших институциональных опор которой была греко-католическая — по старой православной терминологии, униатская — церковь. Из среды её духовенства ещё в первой половине XIX века выходили деятели русинского национального возрождения. Петербург видел в униатской церкви след польского отрыва западных земель от православия. Вена, наоборот, считала её вполне лояльной имперской институцией.

После Эмского указа эта разница стала политическим фактором. То, что нельзя было напечатать в Киеве, можно было напечатать во Львове. Там можно было создавать общества, кафедры, издательства и постепенно превращать культурное движение в организованное национальное.

В 1894 году во Львов приезжает киевлянин Михаил Грушевский и получает кафедру во Львовском университете. Вокруг него формируется историческая школа; он возглавляет Научное общество имени Шевченко, а с 1898 года начинает выходить его многотомная «История Украины-Руси» — огромная попытка собрать прошлое украинских земель в отдельный непрерывный исторический нарратив. Михаил Сергеевич Грушевский. «История Украины-Руси». Форзац и титульный лист первого тома фундаментального труда историка, впервые изданного во Львове в 1898 году.

Так Галиция постепенно превращается в то, что позднее назовут «украинским Пьемонтом»: сравнительно небольшой регион получает культурное и политическое влияние, несопоставимое с его размерами.

И где-то здесь, если очень хочется, уже можно начинать отсчитывать историю нации копателей Чёрного моря.

Но важно не перепутать направление движения. Грушевский приехал во Львов из Киева, а не наоборот. Российская империя не получила готовый украинский национализм посылкой из Вены: значительная часть интеллектуального материала возникала внутри самой империи, затем уходила через границу и уже там получала условия, которых Петербург ей дома не давал. Очень знакомая для поздней Российской империи схема: экспортировать оппозицию, а потом получить её обратно — уже организованной.

После революции 1905 года украинский вопрос возвращается в легальную российскую политику. В I и II Государственных думах возникают украинские парламентские объединения — десятки депутатов, требующих прежде всего национально-территориальной автономии, украинской школы и культурных прав.

А масштаб потенциальной аудитории был уже совсем не маргинальным. Перепись 1897 года насчитала 22,4 миллиона человек с родным малорусским языком — 17,8 % населения Российской империи, вторую по численности языковую группу после великорусской.

Современный российский историк Алексей Миллер, автор одной из основных русскоязычных работ по этой теме, подводит итог имперскому проекту так:

«…неудача проекта большой русской нации связана в первую очередь… с объективной ограниченностью русского ассимиляторского потенциала, с неспособностью государства и сторонников общерусского проекта в обществе скоординировать свои усилия».

Получается довольно неприятный для простой схемы результат. Полвека ограничений и ассимиляционного давления — а к 1917 году идентичность на месте, движение на месте, политические организации на месте, лидер движения тоже на месте — с готовой национальной историей в руках.

Но теперь перевернём картинку ещё раз.

Пока Петербург боролся с украинским движением внутри страны, его противники постепенно учились использовать то же движение против Петербурга. И окончательно маски здесь сбрасывает Первая мировая война.

4 августа 1914 года во Львове политические эмигранты из Российской империи создают Союз освобождения Украины. Теперь речь идёт уже не о праве печатать книги и не об украинской школе. Цель сформулирована политически: отделение украинских земель от Российской империи и создание самостоятельного украинского государства.

И вот с этого момента иностранное вмешательство уже не нужно искать между строк. Союз получает поддержку Центральных держав — прежде всего Австро-Венгрии и Германии. На эти деньги Союз печатает книги и листовки на европейских языках и ведёт агитацию среди украинцев — военнопленных российской армии. В австро-венгерских политических и дипломатических кругах украинский вопрос рассматривается уже совершенно прагматически: как один из способов ослабления воюющей Российской империи.

То есть к 1914 году украинский вопрос действительно становится инструментом войны против России — как польский, финляндский, чешский, южнославянский и другие национальные вопросы великие державы использовали против своих противников.

Но здесь и находится принципиальная развилка.

Австро-Венгрии не пришлось изобретать украинское движение с нуля.

Значительная часть людей, превративших Львов в один из его центров, пришла туда как раз из Российской империи. Грушевский — из Киева. Деятели Союза освобождения Украины — преимущественно выходцы и эмигранты с российской Украины.

Получился насос: идеи, тексты и люди идут из Киева и других украинских губерний во Львов; там получают университетскую кафедру, издательства, общества и легальную политическую среду; во время войны к этому добавляются австро-германские деньги и прямой геополитический интерес — и уже в усиленном виде всё это начинает работать обратно, через российскую границу.

Поэтому формула «Австрия придумала Украину» столь же примитивна, как и формула «Украину придумал Ленин». Австро-Венгрия сделала другое: предоставила движению, которое застала готовым, пространство для развития, а когда началась война — попыталась использовать его сепаратистское крыло как оружие против России.

И Петербург очень помог ей это оружие получить.

Запрещая украинскую печать внутри империи, российская власть сама выталкивала её туда, где уже не могла её контролировать. Вместо Киева получила Львов. Вместо внутреннего спора об идентичности — трансграничное национальное движение. А в 1914 году — противника, который совершенно открыто решил поставить это движение себе на службу.

Румынский национальный проект здесь сознательно оставим за скобками. В Буковине и Бессарабии он вёл собственную игру и зачастую не поддерживал украинский проект, а конкурировал с ним за население, язык и территорию. Польский и османский сюжеты отдельно разворачивать тоже не будем — хотя без польского фактора местами обойтись невозможно.

Иначе придётся одновременно разбирать русскую, украинскую, польскую, австрийскую, румынскую и турецкую версии того, кому именно принадлежит один и тот же крестьянин. Это увлекательное занятие, но верный способ написать ещё одну десятитомную историю и никогда не добраться до 1917 года.

1917: Украина без большевиков

А дальше наступает 1917 год. В феврале рушится монархия, вместе с ней стремительно слабеет имперский центр — и наружу почти немедленно выходит всё то, что десятилетиями пытались удерживать запретами.

На Украине для этого понадобились считаные недели. Ещё вчера украинская политика существовала между цензурой, полулегальными обществами, эмиграцией и Львовом. Теперь запреты исчезли, власть в Петрограде сама заговорила о свободах — и выяснилось, что начинать с чистого листа никому не требуется. Люди, организации, программы и даже готовый исторический нарратив уже были. Оставалось превратить движение в политику.

И это произошло до Ленина, до Октября и без участия большевиков.

Хронология весны–лета 1917-го — и пока без единого большевика у власти.

17 марта — в Киеве создаётся Центральная Рада. Её председателем заочно избирают Михаила Грушевского — того самого львовского профессора, автора «Истории Украины-Руси». Апрель — Всеукраинский национальный конгресс превращает Раду из кружка политических и общественных организаций в представительный орган украинского движения; к июлю в ней уже 822 депутата. Май — I Всеукраинский военный съезд под председательством Симона Петлюры: около 700 делегатов заявляют, что представляют почти полтора миллиона украинцев в русской армии. Июнь — II Военный съезд собирает уже около 2500 делегатов, причём проводится вопреки прямому запрету военного министра Александра Керенского. Первый Универсал Центральной Рады, 23 (10) июня 1917 года: «Не отделяясь от всей России… народ украинский должен сам хозяйничать своей жизнью». Автономия — явочным порядком, не спрашивая Петроград. Источник: Wikimedia Commons, public domain.

23 июня — I Универсал: Центральная Рада явочным порядком провозглашает автономию Украины, не дожидаясь согласия Петрограда. Следом появляется собственное правительство — Генеральный секретариат во главе с Владимиром Винниченко.

А дальше украинский вопрос добирается уже до самого Временного правительства. 15 (2) июля 1917 года министры-кадеты выходят из кабинета, протестуя против соглашения, заключённого делегацией Временного правительства с Центральной Радой. Правительственная коалиция в Петрограде рушится — за четыре месяца до Октября. К осени Рада уже ведёт собственную политическую игру и всё меньше оглядывается на столицу.

Но одно дело — съезды, универсалы и несколько сотен депутатов. Другое — сколько людей действительно стояло за этим движением. Ответ дали выборы в Учредительное собрание в конце 1917 года — первые в истории России всеобщие, равные и прямые выборы при тайном голосовании.

В украинских губерниях было подано около 7,58 миллиона голосов. Украинские эсеры получили 45,3 %, а украинские национальные списки в совокупности — около 61,5 %. Для сравнения: большевики — около 10 %, кадеты — 3,7 %.

То есть к моменту Октября украинское движение было уже не кружком львовских профессоров и киевской интеллигенции. За ним стояла массовая электоральная база — прежде всего крестьянская. Спорить можно было о том, чего именно хотели эти избиратели: автономии, федерации или полной независимости. Но спорить с масштабом самого движения после этих выборов становилось значительно труднее.

Большевики на Украине не задавали повестку — они на неё реагировали. Ничего удивительного: основную массу населения богатых чернозёмных губерний составляло крестьянство, а большевики оставались прежде всего партией промышленного города, солдатских гарнизонов и части рабочих центров.

Поэтому пространство для реальной политической борьбы здесь было довольно узким. Большевикам приходилось работать с двумя вопросами, которые уже мобилизовали миллионы людей независимо от них: земельным и национальным. Первый позволял бороться за крестьянство, второй — либо перехватывать требования украинского движения, либо противопоставлять ему собственную модель национального самоопределения.

Иными словами, большевики пришли на Украине не на пустое политическое поле. К осени 1917 года оно уже было поделено между крестьянским социализмом, украинским национальным движением и местными Советами. При своих десяти процентах большевикам предстояло не создать эту повестку, а встроиться в неё, перехватить её — и в конечном счёте попытаться подчинить себе.

Ричард Пайпс — классик антикоммунистической историографии — объяснял этот результат не большевистской пропагандой, а куда более прозаической вещью: землёй.

«…желание разделить богатый украинский чернозём независимо от России, исключительно в пользу местного населения, стало мощным фактором развития националистических настроений среди украинских сельских масс».

Вот где национальный вопрос соединялся с социальным. Для крестьянина спор об Украине переставал быть спором профессоров о языке, истории и этнографии, когда рядом оказывался вопрос: кому достанется земля? Национальная идея получала мощный аграрный двигатель и уходила из интеллигентских кружков в деревню.

Большевики этот процесс не создали. Осенью 1917-го они пришли сюда не создателями украинского вопроса, а его политическими конкурентами — и эти выборы проиграли.

Брест раньше Бреста

20 ноября 1917 года — III Универсал: Центральная Рада провозглашает Украинскую Народную Республику. Обратите внимание на заявленные границы. В состав УНР включаются не только Киевская, Волынская, Подольская, Полтавская и Черниговская губернии, но также Харьковская, Екатеринославская, Херсонская и Таврическая — без Крыма. Иными словами, значительную часть территорий, которые сегодня любят описывать как впоследствии «подаренную большевиками Новороссию», украинская власть объявила своей ещё до любых большевистских решений о границах Украины.

25 января 1918 года — IV Универсал: УНР провозглашается независимым государством.

А 9 февраля 1918 года происходит особенно любопытная вещь: Украина заключает свой Брест раньше Советской России. УНР подписывает в Брест-Литовске отдельный мирный договор с Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Османской империей. Для Восточного фронта это первый подписанный мирный договор.

Большевистская Россия в этот момент своего мира ещё не заключила. Советская делегация поставит подпись под Брестским договором только 3 марта — почти месяц спустя.

Получается хронологический парадокс, который часто теряется в позднейших спорах: сначала независимость УНР и её собственный Брест с Центральными державами — и только потом Брестский мир большевиков. Брест-Литовск, ночь на 10 февраля 1918 года: делегация Центральной Рады подписывает мир с Центральными державами — почти на месяц раньше Советской России. Источник: Wikimedia Commons, public domain.

Дальше 1918 год на Украине идёт своим чередом — и по-прежнему без всякого «создания Украины Лениным».

Весной германские войска входят на Украину уже по приглашению правительства УНР и на основании её собственного Брестского договора. 29 апреля Центральная Рада принимает Конституцию УНР — и в тот же день её власть заканчивается: при поддержке немцев происходит переворот, и гетманом становится Павел Скоропадский. УНР сменяется Украинской Державой.

Но и это не конец. После поражения Германии режим Скоропадского рушится. 14 декабря гетман отрекается, Киев занимает Директория во главе с Владимиром Винниченко и Симоном Петлюрой, восстанавливающая республиканскую УНР.

За один 1918 год украинская государственность успевает пройти через Центральную Раду, Гетманат и Директорию. Меняются правительства, политический строй, внешние покровители и армии — но сама Украина как отдельный субъект политики никуда не исчезает. Она заключает международный договор, формирует правительства и вооружённые силы, претендует на территорию — и воюет, в том числе против большевиков.

Поэтому хронология здесь особенно неудобна для формулы «Ленин создал Украину»: к моменту, когда большевики смогут установить над большей частью Украины устойчивый контроль, украинская государственность будет существовать и воевать уже не первый год.

С этого момента меняется сама постановка вопроса. Дальше нам придётся говорить уже не о том, «как большевики создали Украину», а о том, как они воевали за территорию, на которой к их приходу уже существовало собственное государство — со своим правительством, армией, дипломатией, заявленными границами и международными договорами.

Большевики не создавали Украину с чистого листа. Они создавали свою, советскую Украину — как альтернативу действовавшей УНР. А это две принципиально разные истории.

Что же на самом деле сделали большевики

Вот теперь — о той части заявления депутата, в которой есть правда.

Большевики действительно построили советскую Украину — будущую УССР. Но посмотрите, как она возникала.

В декабре 1917 года Центральная Рада отвергает ультиматум Совнаркома. Почти одновременно в Харькове большевики и их союзники создают альтернативный Всеукраинский съезд Советов, объявляют Центральную Раду низложенной и формируют собственное украинское советское правительство — Народный секретариат.

Больше того, первоначально сохраняется даже название «Украинская Народная Республика», только теперь — республика Советов. На одной территории появляются два центра власти, каждый из которых объявляет себя Украиной и не признаёт другого.

Это важная деталь. Большевики не рисуют Украину на пустой карте. Они создают конкурирующую советскую Украину — в борьбе за политическое пространство, сложившееся до них.

А дальше начинается война, которая с перерывами занимает почти три года. Киев переходит из рук в руки, сталкиваются армии УНР, красные, белые, махновцы, многочисленные повстанческие отряды; вмешиваются Германия и Австро-Венгрия, затем Антанта и Польша. Всё это происходит на территории, которая только что пережила мировой фронт, революцию и распад прежнего государственного аппарата.

Ричард Пайпс описывал происходившее так:

«История Украины с 1917 года… до начала 1920-го, когда советская власть была окончательно установлена, отражает состояние стремительно распространявшейся анархии — и по размаху, и по длительности, пожалуй, уникальной в истории современной Европы».

Так не выглядит «создание республики декретом». Так выглядит многолетняя борьба за власть и территорию, на которую одновременно претендуют УНР, большевистская советская Украина, Деникин с его «единой и неделимой Россией», Махно и множество местных атаманов.

Так национальный вопрос превращается уже не просто в идею, а в оружие Гражданской войны.

В конце 1919 года, после предыдущих неудач советской власти на Украине, Ленин пишет «Письмо к рабочим и крестьянам Украины по поводу побед над Деникиным». Он подчёркивает признанное ВЦИК право Украины на независимость и формулирует принцип:

«Мы хотим добровольного союза наций, — такого союза, который не допускал бы никакого насилия одной нации над другой…»

Момент выбран очень удачно. Белые идут под лозунгом «единой и неделимой России»; большевики противопоставляют ему право наций на самоопределение и обещание добровольного союза. В стране, где подавляющее большинство населения составляли крестьяне и где национальный вопрос уже соединился с земельным, это было не отвлечённой теорией, а практической политикой борьбы за власть.

Та же проблема всплывёт снова в 1922 году, когда Сталин предложит «автономизацию»: советские республики должны были войти в РСФСР на правах автономий. Ленин выступит против. Вместо расширенной РСФСР появится СССР — союз формально равноправных республик, каждая со своей государственностью и даже формальным правом выхода.

Не потому, что Ленин вдруг полюбил украинский национализм. Логика была куда прагматичнее: после нескольких лет Гражданской войны большевики прекрасно знали цену попытки собрать бывшую империю исключительно под вывеской «единой и неделимой».

И вот это большевики действительно сделали: они не придумали Украину и не породили украинское движение, но победили его альтернативные государственные проекты, построили собственную советскую Украину и затем встроили её в новую союзную конструкцию — СССР.

Про «подаренные территории» карта вообще отвечает лучше любых речей.

Донбасс — да, здесь решение большевистского центра было. В феврале 1919 года Совет Обороны постановил ликвидировать Донецко-Криворожскую советскую республику. В протоколе сохранилась предельно недвусмысленная формулировка: «Просить т. Сталина через Бюро ЦК провести уничтожение Кривдонбасса».

Но смысл этого решения был совсем не в том, чтобы «подарить украинцам исконно русские земли». Большевики ликвидировали отдельный донецко-криворожский проект и собирали единую советскую Украину, способную политически конкурировать с УНР и претендовать примерно на то же пространство, которое украинское движение ещё III Универсалом 1917 года объявило украинским. Советская Украина должна была стать альтернативой УНР, а не уступать ей восточные губернии только потому, что там существовал отдельный советский центр.

Заметим: граница после этого вовсе не застыла навечно. Таганрог и значительная часть восточного Донбасса, первоначально находившиеся в составе советской Украины, в ходе размежевания 1924–1925 годов были переданы РСФСР. Карта двигалась в обе стороны.

А дальше — простая хронология. Крым передали из РСФСР в Украинскую ССР в 1954 году, при Хрущёве. Западная Украина вошла в состав УССР в 1939 году, при Сталине, после раздела Польши. Закарпатье присоединят ещё позже — в 1945 году.

Поэтому свести современные границы Украины к формуле «Ленин взял русские земли и подарил их Украине» невозможно уже на уровне календаря. Эти границы складывались десятилетиями — при Ленине, Сталине и Хрущёве, в результате Гражданской войны, советского территориального размежевания, раздела Польши и итогов Второй мировой.

Ленин участвовал в создании территориальной конструкции советской Украины. Но ни всю её территорию, ни тем более границы Украины 1991 года он не создавал.

Девять лет, а не «десятилетия»

Остаётся коренизация — те «десятилетия» из цитаты, в течение которых коммунисты якобы насаждали на Украине новую идентичность.

Начнём с хронологии. Курс на коренизацию официально закрепляет XII съезд РКП(б) в апреле 1923 года. В украинском варианте он превращается в масштабную украинизацию государственного аппарата, образования, печати и культуры. Перелом наступает в конце 1932 года, когда решения ЦК и Совнаркома начинают сворачивать прежнюю политику, особенно жёстко — за пределами УССР.

В полную силу она проработала около девяти лет — а не «десятилетия».

Масштаб был огромный. Чиновников заставляли учить украинский язык, государственное делопроизводство переводили на украинский, расширялась сеть украинских школ, стремительно росла украинская периодика. К концу 1920-х подавляющая часть республиканской прессы выходила уже на украинском.

И проводили всё это не подпольщики-петлюровцы. Одним из главных проводников форсированной украинизации при партийном руководстве республики был Лазарь Каганович, генеральный секретарь ЦК КП(б)У в 1925–1928 годах. В системе образования и культуры ключевой фигурой стал нарком просвещения Николай Скрыпник — старый большевик, член партии ещё с 1897 года.

Причём эксперимент не ограничивался границами УССР. Украинизация шла и в районах РСФСР со значительным украинским населением — прежде всего на Кубани, Северном Кавказе, в отдельных районах Центрально-Чернозёмной области и на Дальнем Востоке. Открывались украинские школы, выходили газеты, на украинский переводилось местное делопроизводство.

А затем маятник качнулся обратно. В декабре 1932 года Москва потребовала прекратить украинизацию ряда районов РСФСР, перевести школы и печать обратно на русский. В 1933-м Скрыпника обвинили в националистических уклонах; после начала кампании против его политики он покончил с собой.

Так что здесь в исходном обвинении есть реальное историческое ядро: большевики действительно проводили сверху чрезвычайно масштабную украинизацию. Но превращать её в «десятилетия насаждения русофобии» — значит сначала растянуть девять лет интенсивной политики на неопределённые десятилетия, а затем подменить государственную языковую и кадровую политику эмоциональным термином, которого в её официальной программе не было.

Зачем партия вообще это делала? Здесь даже не приходится гадать. Мотив подробно разобрал один из главных специалистов по советской национальной политике, гарвардский историк Терри Мартин. Его формула предельно прагматична:

«Профилактическая политика, призванная обезвредить и предупредить развитие национализма».

А первые строки его «Империи „положительной деятельности“» задают всю последовательность:

«Новое революционное правительство России первым из старых европейских многонациональных государств столкнулось с поднимающейся волной национализма и ответило на неё систематической поддержкой национального сознания своих этнических меньшинств».

Обратите внимание на глаголы: столкнулось — и ответило. Именно в таком порядке.

Большевики не обнаружили пустое пространство и не решили вырастить там национальности с нуля. Они получили бывшую империю, в которой национальные движения уже существовали, создавали партии, правительства и армии, провозглашали независимость и несколько лет воевали за неё.

Ленин, как показывает Мартин, относился к национализму как к буржуазному инструменту, но признавал его эффективность: национальная идея работала именно потому, что облекала реальные социальные, культурные и политические конфликты в национальную форму. Большевистский ответ был поэтому совершенно инструментальным: перехватить национальную программу у противника, признать язык, кадры и территориальную государственность — и поместить всё это внутрь советской системы. Если национальная идентичность всё равно существует, пусть она будет советской, а не антисоветской.

Сталин ещё на X съезде партии в 1921 году, рассуждая об Украине, говорил, что русифицированные города неизбежно будут украинизироваться под воздействием окружающей украинской деревни. Для большевистского руководства украинское большинство деревни было исходным политическим фактом, с которым приходилось работать, а не результатом будущей украинизации.

А теперь — чем эти «десятилетия насаждения» закончились.

В декабре 1932 года курс резко меняется. В партийно-правительственных решениях появляются уже совсем другие слова: «петлюровские» и «буржуазно-националистические элементы». Украинизацию в районах РСФСР сворачивают, украинское делопроизводство, школы и печать переводят на русский. Особенно быстро это происходит на Северном Кавказе.

Репрессивный поворот, впрочем, начался ещё раньше: в 1930 году прошёл процесс по делу «Союза освобождения Украины» — организации, сконструированной ОГПУ и лишь названием отсылавшей к эмигрантскому союзу 1914 года. Теперь же начинается разгром уже самой инфраструктуры украинизации: чистки Наркомпроса, преследования преподавателей, писателей и партийных работников, обвинённых в «националистическом уклоне». В 1933 году кончает с собой Николай Хвылевой. Через два месяца — нарком просвещения Николай Скрыпник, один из главных архитекторов украинизации. Николай Хвылевой и Николай Скрыпник — писатель и нарком просвещения УССР, две ключевые фигуры украинской культурной политики 1920-х годов.

Историк Рэймонд Пирсон, суммируя выводы Мартина, поэтому называет декабрь 1932 года главным политическим водоразделом межвоенного СССР.

Получается довольно стройная последовательность. Большевики столкнулись с готовым украинским национальным движением. Попытались его перехватить. Девять лет проводили масштабную украинизацию, чтобы сделать национальную идентичность совместимой с советским государством. А когда Москва решила, что эта политика начинает не обезвреживать национализм, а создавать для него собственную институциональную базу, — курс развернули в противоположную сторону.

Столкнулись → перехватили → советизировали → испугались результата → свернули.

Коммунисты сначала построили механизм украинизации, а затем сами же начали его демонтировать и репрессировать многих его исполнителей. Куда именно в эту хронологию помещаются «десятилетия насаждения воинствующей русофобии» — вопрос уже не к истории, а к автору заявления.

Так кто создал Украину?

Соберём сюжет целиком.

Идентичность и национальное движение — XIX век, настолько заметные, что империя сорок лет боролась с ними цензурой. С важной оговоркой: отдельные центры этого движения получали поддержку из-за рубежа — и этот фактор мы уже разбирали выше.

Массовая политическая база — 1917 год: Центральная Рада, автономия, затем УНР и поддержка украинских партий на свободных выборах. Здесь действует та же оговорка: внешняя поддержка была частью истории движения, но не заменяла его внутренней социальной базы.

Советская государственная оболочка — да, большевики: республика, конституция, границы, аппарат, национальные кадры.

Финальные территориальные очертания — Сталин в 1939-м и Хрущёв в 1954-м.

Заявление депутата ЛДПР Антошина держится на одной простой операции: из истории вычёркивается 1917 год. Нет Центральной Рады, нет Универсалов, нет УНР, нет проигранных большевиками выборов, нет украинского Бреста — и тогда советская Украина возникает из ниоткуда — готовой.

Верните 1917-й на место — и большевики займут своё настоящее место в этой истории: не создателей Украины, а её самых успешных конкурентов. Они не придумали украинское движение — они победили в борьбе за власть над территорией и населением, где это движение было на месте задолго до них. Они выиграли войну у тех, кто провозгласил украинскую государственность раньше, а затем удержали победу, присвоив значительную часть программы проигравших: республику, национальные институты, язык, кадры и саму идею отдельной Украины внутри нового союзного государства.

В общем, почти правда. Только не в 1918-м, а начиная с XIX века; не союзную республику, а конкурента уже существовавшей УНР; не подарили территории, а двигали границы в обе стороны; и не создали, а победили.

Поэтому на вопрос «кто создал Украину?» нет одного имени и одной даты. Национальное движение сформировало политическую нацию, революция дала ей собственный проект государства, большевики разгромили этот проект и институционализировали Украину уже в советской форме, а последующие советские руководители дорисовали её границы.

Государства вообще плохо создаются одним росчерком пера — ни в 1918-м, ни в 1922-м. А вот проиграть страну, вычёркивая из её истории неудобные годы, — это, как показывает опыт последней российской империи, вполне реально.