Есть версия, которую вы слышали тысячу раз. Ночь на 17 июля 1918-го, подвал Ипатьевского дома, залп, добивание штыками. Приказ — из Кремля, от Ленина и Свердлова. Большевики убрали царскую семью, чтобы она не стала знаменем для белых.
Дом Ипатьева, Екатеринбург. Обычный особняк военного инженера, вошедший в историю своим подвалом. К приезду «жильцов» его обнесут глухим забором в два ряда. Современная колоризация.
Красиво и логично, но есть одна проблема.
Документа нет. Приказа высшего партийного руководства, подписи, телеграммы — того, что в любом другом деле считалось бы доказательством, — не существует. Есть решения на местах, есть одобрение постфактум, есть много слов, сказанных сильно позже. А главной бумаги — нет. Но и организаторы, в то время, не понесли ровным счётом никакого наказания. Даже писали статьи в газеты, пытались спорить друг с другом — кто больше чудовище.
Обычно из этой пустоты вырастают дикие теории: чудом выжившие Анастасии, двойники, тайные вывозы. Мы пойдём другим путём. Не будем гадать, чей палец нажимал на спуск. Зададим вопрос, с которого начинается любое приличное расследование:
Кому мёртвые Романовы были выгоднее живых?
Подозреваемый, которого все назначили
Начнём с тех, кого назначили виноватыми по умолчанию, — с самих большевиков. И тут первая нестыковка.
Если новая власть системно зачищала носителей династических прав, то делала она это на удивление избирательно. Возьмём брата царя, Михаила Александровича — того самого, кому Николай 2 марта 1917-го передал престол. Причём передал криво: отрёкся не только за себя, но и за наследника Алексея — чего законы Империи о престолонаследии в принципе не предусматривали, отрекаться за живого наследника было нельзя (мы разбирали это в предыдущих частях). Михаил же, слегка офигев от такого подгона и отсиживаясь от революционных масс на квартире князя Путятина на Миллионной, 12, поступил ещё интереснее. Он от престола не отказался. Он его подвесил: «приму верховную власть, если на то будет воля Учредительного собрания». То есть юридически династическая линия не оборвалась — она еще висела, покачиваясь, над пропастью. Запомните этот момент, он ещё выстрелит.
Несостоявшийся Михаил II с женой Натальей Брасовой. Корону он не принял и не отверг — подвесил до Учредительного собрания. Современная колоризация.
Дальше у Михаила всё было по-своему благородно — и оттого особенно страшно. Весной 1917-го несостоявшийся император оказался в диковинном статусе: формально именно ему передали престол, но он сам подвесил корону в воздухе до Учредительного собрания, и, фактически, превратился в частное лицо. Жил в Гатчине с семьёй и надеялся, что политический шторм удастся переждать.
А тем временем "шторм" обретал фееричный размах(с). Михаил понимал, что его положение становится всё опаснее. Заметьте: он не готовил побег. Он добивался официального разрешения на выезд в Великобританию, где у него была родня по линии британской королевской семьи, — через посла Джорджа Бьюкенена в Лондон ушла просьба об убежище. И Лондон ответил отказом. Король Георг V — кузен, между прочим, — к тому моменту уже отозвал приглашение Николаю с семьёй: приём Романовых грозил осложнениями в отношениях с Временным правительством и политическим скандалом внутри самой Британии. Брать на себя ещё и Михаила король не захотел. Отложите этот факт рядом с подвешенной короной: у британской монархии был шанс получить к себе обоих носителей династических прав — и она дважды сказала «нет». К этой странной осторожности мы ещё вернёмся, когда будем считать золото.
Николай II и Георг V, Берлин, 1913. Современники их путали. Это не помешало одному кузену дважды отказать в убежище другому — и его брату. Источник: Wikimedia Commons.
Сам Михаил при этом вёл себя ровно так, как и положено человеку с подвешенным над ним дамокловым мечом в виде короны Российской Империи: публично заявлял, что не считает возможным покинуть страну, пока Учредительное собрание не определит будущее государственное устройство России. Но события мчались быстрее его порядочности. После августовского кризиса Временное правительство, а не большевики — на которых потом будут монархисты вешать всех собак, установило за ним надзор и ограничило свободу передвижения, а после Октября возможность уехать легально исчезла окончательно. Дальше — ссылка в Пермь, и там, в ночь на 13 июня 1918-го, за месяц с лишним до Екатеринбурга, внесудебная расправа. Фактически убийство, оформленное как «побег». Вместе с ним застрелили и его секретаря, англичанина Николая Джонсона, — возможно, просто за компанию.
А теперь смотрите на семью. Жену Михаила, Наталью Брасову, ЧК арестовала — но она бежала из тюрьмы и выбралась из страны. Малолетнего сына Георгия ещё в марте 1918-го вывезли за границу по поддельным документам, с помощью датских дипломатов — под видом сына пленного австрийского офицера. Дальше — эмиграция: Георгий разбился в автокатастрофе в 1931-м, Наталья умерла в Париже в 1952-м, в нищете, но своей смертью. Никто не гонялся за ними по Европе с ледорубом — в отличие, скажем, от Троцкого, которого Сталин достал аж в Мексике. Если Романовы были смертельной угрозой режиму, их выпалывали бы как класс, до последнего младенца, годами. А их — нет, не трогали.
Более того. Молодой Советской власти живые Романовы были куда полезнее мёртвых — и вот почему.
Легитимность правительства большевиков в 1918 году висела на ниточке. Октябрьский переворот, разгон Учредительного собрания — с точки зрения любого западного юриста это была власть де-факто, но никак не де-юре. Де-юре и само Временное правительство с Учредительным собранием ровно такое же порождение революции что и Советы. А теперь вспомните подвешенный престол. Николай отрёкся с нарушением законов о престолонаследии, Михаил корону не принял и не отверг — вопрос верховной власти юридически остался открытым. И вот представьте живого Николая, который на публичном процессе ещё раз, под протокол, подтверждает отречение — теперь уже чисто, без «за сына». Представьте живого Михаила, который закрывает династический вопрос окончательно, а не условно. Дальше можно созывать какой угодно представительный орган и оформлять преемственность хоть бантиком. Такие бумаги не сделали бы Советы законными автоматически — но выбили бы почву из-под монархической эмиграции и осложнили бы жизнь всем, кто хотел заявить права на «настоящую Россию».
Живой отрёкшийся царь — это подпись, которую можно предъявить миру. Мёртвый царь — это ничего. Просто труп в подвале.
Так что мотив большевиков разваливается на глазах. Идём дальше по списку.
Февралисты: те, кто всё это начал
Прежде чем идти к белым, честно допросим тех, о ком в этой истории вспоминать не любят, — февральских революционеров и первый состав Временного правительства. Собственно тех, кто и заставил царя отречься: Гучков и Шульгин принимали отречение в псковском вагоне, князь Львов возглавил кабинет, Милюков писал ноты союзникам, Керенский делал карьеру на глазах.
Александр Керенский агитирует войска, 1917 год. Публично обещал, что русская революция не будет мстить, — и слово сдержал: при февралистах Романовых не убивали, а изолировали. Современная колоризация.
И вот у кого мотив был, между прочим, посерьёзнее большевистского. Вся власть февралистов держалась на двух бумажках: отречении Николая и манифесте Михаила. Обе — сомнительной юридической чистоты, обе подписаны под колоссальным давлением. Живой Николай в любой момент мог заявить: отрекался под принуждением, отречение ничтожно. И у такого заявления нашлись бы благодарные слушатели — от генералов, присягавших лично государю, до европейских дворов. Мёртвый Николай подпись отозвать не может. Чем не мотив?
Но смотрите, что февралисты сделали на самом деле. Они не убили — они изолировали. Арест «в целях охраны», Царское Село, Чрезвычайная следственная комиссия, которая честно перерыла архивы в поисках измены Николая и Александры — и ничего не нашла. Керенский публично красовался: русская революция не мстит, я не буду её Маратом. Первый состав правительства вообще пытался спровадить семью в Англию — та самая просьба Милюкова послу Бьюкенену, на которую Лондон сначала кивнул, а потом Георг V дал заднюю. А в августе семью увезли в Тобольск — подальше от радикализующегося Петрограда. Это поведение людей, которым Романовы нужны живыми, но молчащими: жив — цепочка легитимности цела; сидит под арестом — подпись не отзовёт. Ровно та же логика, что у большевиков, только годом раньше.
Вдобавок у февралистов железное алиби: к лету 1918-го их самих уже смело. Правительство пало в Октябре, министры сидели, бежали или пристраивались к новым хозяевам жизни — отдавать приказы в Пермь и Екатеринбург было физически некому.
Но одну строчку в протокол всё же занесём. Именно Временное правительство заперло Романовых в России: держало под арестом, тянуло с вывозом, пока границы ещё были проницаемы, а Михаилу после августовского кризиса ограничило свободу передвижения. Убили Романовых не февралисты. Но под выстрел их подставили именно они — сначала арестом, потом бездействием. Соучастие по неосторожности, скажем так.
Отвод — но с занесением в дело.
Белые и эмиграция: им нужен был живой символ
Следующий очевидный кандидат — Белое движение и монархическая эмиграция. Но им смерть царя невыгодна настолько, что это даже доказывать скучно. Символ работает, только пока он жив. Претендовать на престол, на зарубежные активы, на признание западных держав можно от имени живого носителя прав — не от имени иконы в киоте.
Мёртвые Романовы ударили по белым сильнее, чем по кому-либо ещё. Отвод.
И вот тут, когда мы вычеркнули всех, у кого мотив лежит на поверхности, приходится сделать неудобный шаг. Спросить не «кому это идейно мешало», а «у кого после выстрелов в кармане стало тяжелее».
Идём за деньгами.
Сколько там было денег
Много. Неприлично много.
К началу Первой мировой золотой запас Российской империи был третьим в мире: в кладовых Госбанка лежало золота на 1,695 млрд рублей — около 1300 тонн, а со звонкой монетой на руках у населения набегало под 1700. Чтобы ощутить масштаб в сегодняшних деньгах: при нынешней цене золота (около $4 100 за унцию) тонна стоит примерно 130 миллионов долларов. То есть один только госбанковский запас — это порядка 170 миллиардов долларов, или 13,5 триллиона рублей по текущему курсу.
А потом началась война, и золото поехало за границу — обеспечением под военные кредиты, оплатой оружия и снарядов у союзников, просто в безопасное место, подальше от немцев, которые заперли Балтику.
Кладовая Госбанка: мешки со звонкой монетой, штабеля слитков. Третий золотой запас мира. Треть его скоро уедет из страны — и больше не вернётся. Современная колоризация.
Считаем отправки:
Октябрь 1914 — ~75 млн золотых рублей (≈58 т) в Великобританию, под первый военный кредит.
1915–1916 — 375 млн (≈290 т) по маршруту Владивосток → Япония → Канада → Банк Англии.
Февраль 1917 — ещё 187 млн (≈145 т) тем же путём.
Итого до Февральской революции из страны уехало около 638 млн золотых рублей — примерно 490–500 тонн, больше трети госбанковского запаса. В переводе на сегодняшние деньги — около 65 миллиардов долларов, или свыше 5 триллионов рублей. Для ориентира: весь золотой запас современной России — около 2300 тонн; речь, то есть, о пятой части нынешних резервов страны. Это золото легло в чужие подвалы. Физически. За тысячи километров от любого, кто мог бы за ним приехать.
Маршруты царского золота, 1914–1917. В сегодняшних ценах эти 490–500 тонн — порядка 65 миллиардов долларов.
А теперь — момент, который обычно проскакивают, а он-то и есть завязка всей интриги.
После отречения в марте 1917-го права и обязательства Империи перешли к Временному правительству — союзники признали его моментально. Заметьте: не потому, что передача власти была юридически чистой. Она чистой не была: вся легитимность Временного правительства выводилась из манифеста Михаила — документа человека, который корону так и не принял, — подписанного вслед за отречением, которое само нарушало законы о престолонаследии. Лондон и Париж эта матрёшка из полудокументов не смутила: в международной практике признают того, кто фактически контролирует страну и способен платить по обязательствам. Актив оторвался от персоны царя. Но идея-то осталась: у российского золота за рубежом есть законный хозяин, есть государство-претендент, есть — в перспективе — тот, кто однажды придёт и скажет «верните».
Пока жива династия, над этим золотом висит природный, понятный всему миру истец. Убери династию — и над сотнями тонн чужого золота повисает очень удобная тишина.
Кому выгодно
Теперь по кандидатам, как положено, от слабого к сильному.
Личные деньги семьи. Начнём с них — и сразу честно признаем: это слабейшее звено версии. Легенда о «миллиардах Романовых в Банке Англии» документально не подтверждена: свои английские счета Николай, судя по всему, опустошил сам — деньги вернули в Россию и в войну потратили на госпитали и благотворительность. За границей остались главным образом берлинские вклады у банкирского дома Мендельсонов: на имя каждого из царских детей лежало процентных бумаг номиналом около 250 тысяч рублей, плюс около 1,2 млн рублей проходило через счета Министерства двора. Судьба этих денег показательна. Уцелевшие родственники — и самозванки вроде «чудом спасшейся Анастасии» — судились за них до 1930-х, а когда немецкий суд наконец разрешил выдачу, гиперинфляция уже превратила царские сотни тысяч в стоимость пары чемоданов. Но механику запомните: у мёртвого вкладчика без признанных наследников депозит не исчезает — он просто перестаёт кого-либо беспокоить. Претенденты без государства за спиной и без признанного статуса десятилетиями стучались в двери банков — и получали вежливый отказ. На личных счетах эта механика дала копейки. А теперь примените её к активу посерьёзнее.
Держатели золота за рубежом. Банк Англии и союзники сидели на залоговом металле и на российских государственных счетах — счёт шёл уже не на сотни тысяч, а на сотни тонн. Пока существует международно признанный носитель царских прав — живой монарх или признанное монархическое правительство в изгнании, — над этим золотом висит законный претендент, и однажды придётся объясняться. Нет Романовых — нет и того, кто мог бы официально потребовать активы назад. Залог тихо «повисает» в руках держателя. Не украден — просто некому предъявить.
И вот теперь вспомните обещанное: весну 1917-го и странную осторожность Лондона. Николай просился в Британию — Георг V отозвал приглашение. Михаил просил убежища официально, через посла Бьюкенена, — отказ. Обоим носителям династических прав, своим кузенам, британская корона дважды сказала «нет» — в тот самый момент, когда в её подвалах уже лежали сотни тонн русского залогового золота. Объяснения у отказа есть вполне невинные: страх скандала, нежелание ссориться с Временным правительством, республиканские настроения в собственной стране. Но факт остаётся фактом: живой Романов в Лондоне был бы не только гостем. Он был бы претендентом — с именем, статусом и очень неудобными вопросами. Гораздо спокойнее, когда такой гость не доехал.
Заметьте разницу с большевиками. Тем Романовы были нужны живыми — как подпись. А тем, у кого в подвалах лежало чужое золото, живой законный хозяин этого золота был крайне неудобен.
Улика, которая лежала на виду 70 лет
И вот здесь версия перестаёт быть просто логической игрой и получает — нет, не доказательство, но очень выразительную косвенную улику. Посмотрите, как решался вопрос золота после того, как претендовать на него стало некому.
1921 — Англо-советское торговое соглашение: спор решили заморозить. Причём Ленин в тот момент был вполне готов торговаться — признать часть царских долгов в обмен на кредиты и дипломатическое признание. Никакого «принципиального отказа»: чистая коммерция.
1922 — Генуэзская конференция: Запад требует признать все долги и компенсировать национализированное, Советы — вернуть активы и оплатить ущерб от интервенции. Односторонних уступок Москва не приняла, тупик — и Рапалльский договор с Германией назло всем.
1923 — 1980-е — переговоры регулярно заходят в никуда.
15 июля 1986 — Тэтчер и Горбачёв закрывают британскую тему: соглашение об урегулировании взаимных претензий «за период до 1 января 1939 года». Британия прощает царские долги, СССР отказывается от претензий на имперское золото и активы. Британским держателям царских облигаций выплачивают компенсацию в размере около полутора процентов номинала — из старых замороженных русских денег. Полтысячи тонн золота официально остаются там, где лежали.
27 мая 1997 — тот же трюк с Францией: соглашение о взаимном отказе от претензий, возникших «до 9 мая 1945 года». Под него попадает и «брестское золото» — 93,5 тонны (в сегодняшних ценах — порядка 12 миллиардов долларов), которые Советская Россия осенью 1918-го отправила Германии по добавочному договору к Брестскому миру, а после Версаля металл переехал во Францию. Пролежало под спором 79 лет — и осталось лежать.
Япония — до сих пор. Отдельная ветка того же сюжета: в 1919-м Колчак передал японским банкам золота примерно на 54,5 млн золотых рублей — около 42 тонн, сегодня это миллиардов пять с половиной долларов, — залог за оружие, которое так и не поставили. Золото не вернули, вопрос юридически не закрыт по сей день.
Начинали спор Ленин с Ллойд Джорджем, заканчивали Горбачёв с Тэтчер: шестьдесят четыре года переговоров — и золото осталось там, где лежало. Коллаж-генерация.
Оценили масштаб? Спор о золоте держали в подвешенном состоянии семьдесят лет с Британией, восемьдесят — с Францией, а японская ветка не закрыта и через сто. И всё это время советская дипломатия долбила одну формулу: «царские долги не признаём, а вот государственные активы Империи за рубежом — наши, верните».
Кому выгодно тянуть тяжбу семь десятилетий? Тому, у кого золото физически лежит в подвале. Время работает на держателя. Претенденты стареют и умирают, документы теряются, поколения сменяются — и однажды спор закрывают политическим разменом, в котором актив де-факто остаётся там, где и лежал.
А теперь наложите на эту семидесятилетнюю тяжбу один факт: у неё с самого начала не было живого персонального истца. Носителей династических прав устранили ещё в 1918-м — в том самом году, когда, в запале борьбы за власть, это казалось мелкой проблемой на фоне большого пожара. Устранили — и никто за это не ответил.
Обязательный самоконтроль
А теперь я обязан сделать то, чего в дикой конспирологии не делают никогда. Показать дыры в собственной версии.
Документального подтверждения связи расстрела Романовых с вопросом золота не существует. Ни бумаги, ни телеграммы, ни свидетельства. Совсем.
И это относится не только к моей версии — так же опровергает версию о причастности верховного руководства большевиков. Гибелью царской семьи занимается вполне современный Следственный комитет: дело вели с 1993 года, в 2015-м расследование возобновили — с эксгумациями, экспертизами и проверкой всех версий, вплоть до «ритуального убийства». Следователь Владимир Соловьёв, двадцать лет ведший это дело, говорил прямо: документов о приказе Ленина нет, и по его выводам Ленин к расстрелу непричастен. Возобновлённое следствие приказа из Москвы тоже не предъявило. Сто с лишним лет, два государства, профессиональные следователи с доступом к архивам — и на месте главной бумаги всё та же дыра.
Значит ли это, что приказ отдали держатели золота в Лондоне? Утверждать такое я не возьмусь: между «кому выгодно» и «кто это сделал» лежит пропасть, которую одной логикой не перепрыгнуть. Выгода — не улика в юридическом смысле, мотив был у сотни людей. Но давайте честно перечислим, чего мы не знаем. Мы не знаем, кто мог стоять за решением ТАКОГО уровня, оформленным как самодеятельность низовой организации. Расстрел царской династии — это ведь не реквизиция купеческого особняка: за самоуправство такого масштаба исполнители сами легко могли встать к стенке. Почему уральцы пошли на эту авантюру — и, судя по всему, в твёрдой уверенности, что им за неё ничего не будет? Откуда у «низов» такая уверенность? Да, есть удобный ответ: хаос Гражданской войны, паника перед подходящим к городу чехословацким корпусом. Но заметьте — это объяснение, а не знание.
И вторая связка вопросов. Советская власть образца 1918 года — согласен, не монолит с вертикалью до каждого подвала, а рыхлое сборище региональных советов и малопонятных людей при маузерах, где Уралсовет слушался Москвы ровно настолько, насколько сам хотел. Допустим. Но тогда почему Москва, получив известие о самовольном расстреле — не только царя, но и женщин, подростка, доктора и прислуги, — не стала даже искать виноватых? Ни трибунала, ни показательного разбирательства, ни хотя бы тихой оргвыводной пули — ничего. Центр, который в те же месяцы не стеснялся расстреливать за куда меньшую самодеятельность, здесь просто пожал плечами и одобрил постфактум. Почему? Характерный штрих: с уральской публикой позже разобрался уже Сталин — председатель Уралсовета Белобородов расстрелян в 1938-м, Голощёкин в 1941-м, Сафаров в 1942-м. Зачистили под корень — но за другое: расстрел царя им никто и никогда в вину не ставил. Вопрос «почему самовольщиков не наказали» так и повис — уже на сто с лишним лет.
Скучная версия — почти всегда правильная версия.
Но. Ровно две вещи не дают закрыть дверь до конца. Первая: приказа сверху так и не нашли. Вторая: организаторов так и не наказали. А там, где на месте главного доказательства зияет дыра, а виновных предпочли не искать, — там жанр «что если» имеет полное право войти и осмотреться.
Так кто же
Мы не назвали убийцу. Мы честно не знаем, кто отдал приказ, — и, похоже, уже не узнаем.
Но мы точно знаем вот что. После той ночи в подвале в мире стало на одну династию меньше. А вместе с ней исчезли и единственные люди, у которых было имя, лицо и признанное право прийти в Банк Англии и спросить: где наши полтысячи тонн золота? По сегодняшней цене — вопрос на 65 миллиардов долларов.
А у России стало на одну зловещую тайну больше — из тех, что не раскрывают и за сто лет.
Золото не исчезает. Оно просто перестаёт кого-либо беспокоить.
А кому-то очень далеко от Екатеринбурга — на полтысячи тонн золота спокойнее.
Представим, что главной стратегической целью государственной политики объявлено не просто усиление государства или геополитическое влияние, а долгосрочное возрождение русской цивилизации в широком смысле этого слова.
Не только сохранение государства как института, но и развитие:
русского языка и его диалектов;
традиционной культуры;
этнографии и фольклора;
народных промыслов;
исторического наследия;
отечественной науки, образования и культуры;
привлекательности русского языка и культуры в мире (не только в сопредельных станах) за счёт искреннего интереса к ним.
Как в этом случае, по-вашему, выглядели бы решения, принимаемые на высшем государственном уровне?
Какие направления получили бы приоритетное финансирование? Что изменилось бы в образовании, культуре, информационной политике, международных связях? Какие показатели можно было бы считать признаками успеха такой стратегии?
Интересуют именно аргументированные ответы по существу. Постарайтесь по возможности не сводить обсуждение к привычному спору «за» или «против» власти. Гораздо интереснее разобраться, как выглядела бы государственная политика, если бы именно цивилизационное и культурное развитие действительно стало её главным приоритетом.
Это в принципе ненормальные доходы, для любого, меняется не только мировоззрение человека, но его психика. Он физически перестает ощущать чужую боль и проблемы, даже если хотел бы, то есть эмпатия заглушается, почти отключается. Это доказано психологами и это, наверное, одна из причин происходящего в мире.
Как и еще, как минимум, два механизма, обуславливающих все происходящее на планете Земля - люди большую часть истории жили тупо поисками пищи, страх того, что завтра снова будет нечего есть и можно даже умереть от голода прошит в глубоких структурах мозга- поэтому всегда мало, даже когда много. Стайный образ жизни: свой-чужой, поэтому люди и против меритократии и правил, и честности.
Удивительно, что есть страны, где эту животную часть натуры смогли усмирить у своих граждан, хотя бы в мирные и спокойные времена.
В прошлой части мы оставили на столе бомбу. Временное правительство восемь месяцев наматывало на неё фитиль — «решит Учредительное собрание», «решит Собрание», «Собрание, Собрание, Собрание» — а заодно заложило под будущий парламент мину: избирательную машину настроили ещё летом, по старым партийным спискам, до того как Октябрь расколол эсеров на правых и левых. Будущий парламент заранее собрали под расклад сил, которого к его открытию уже не существовало. В январе 1918-го эта взрывная конструкция сработала и разнесла к чертям зарождавшийся в умах лучших представителей России парламентаризм. Говорю это с большой долей сарказма, потому что никто никакого парламентаризма в действительности строить не собирался. Соглашательством ни одна из сторон, как показала история, не страдала.
В советском учебнике весь финал уместился в одну героическую строчку — «большевики разогнали Учредительное собрание». Разберём, как именно рвануло на самом деле — и заодно проверим обещание, данное в конце пятой части: что мирный парламент светлого будущего тут никто не разгонял.
Как выглядит революция по версии тех самых учебников? Абстрактные комиссары в кожаных регланах и матросы, опоясанные пулемётными лентами от максимов, сражаются с царскими офицерами в форменных кителях. Затем заходят в Учредительное собрание, где сидят буржуи, пьющие шампанское и закусывающие ананасами, и разгоняют его к чертям!
«Штурм Зимнего дворца»
Действительность сильно отличалась от того, что нынешнее молодое поколение метко окрестило «большевистским ЛОРом». Вспомним, что революцию №1 — Февральскую, которую позже в СССР назовут буржуазной, начал солдатский гарнизон в Петрограде. Без какой-либо помощи и координации со стороны. И скромный солдатский бунт, который поддержали рабочие, замордованные к тому времени до невменяемости, ещё можно было подавить. Но «легитимность» революции ему придали действия остальных сил, которые с радостью раскачивали лодку: высшее командование армии, вместо того чтобы стягивать войска для подавления бунта, решило воспользоваться им для дворцового переворота — который поддержала вся верхушка Империи.
Поэтому, с моей точки зрения, низовые революционеры — эсеры и большевики — к началу революции никакого отношения напрямую не имели. Да, они поучаствовали в создании протестных настроений, но тот же Кирпичников, поднявший солдат на бунт — эталонный унтер по прозвищу «Мордобой», выходец из крестьян-старообрядцев, имевший весьма смутное представление обо всех этих большевиках и эсерах.
Отступление: кто совершил революцию в октябре?
Принято считать, что если уж в феврале большевикам — а точнее, их лидерам — «не повезло» поучаствовать в революции, то уж к октябрю 1917 они собрали весь свой списочный состав, вооружили его и пошли устраивать революционный террор, разгоняя Временное правительство и монархистов!
Но при разгоне Временного правительства — которое и принято считать революцией №2 — большевики опирались на целый ряд сил, уже существовавших и не являвшихся их партией:
Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. К осени 1917 года в него большевики влезли по уши. Хотелось бы сказать, что они там доминировали, но не получится. В Петросовете большевики смогли занять руководящие позиции в Исполкоме и президиуме, председателем стал Троцкий — но среди 1000 депутатов количество большевиков было ничтожно, менее 50. Зато именно через Совет они создали Военно-революционный комитет (ВРК) — главный штаб восстания. ВРК координировал всё: назначал своих комиссаров в воинские части, на заводы, на транспорт, брал под контроль ключевые объекты столицы — мосты, вокзалы, телеграф.
Отряды Красной гвардии. При предприятиях формировались вооружённые рабочие дружины, куда шли рабочие, солдаты, молодёжь, беднота. Большевиков было мало, но они старались оставаться на руководящих позициях и распределять ресурсы.
Солдаты Петроградского гарнизона. Многие части были распропагандированы и не стали защищать правительство. ВРК целенаправленно работал с полковыми комитетами, и в решающий момент гарнизон поддержал восстание, а не Временное правительство.
Матросы Балтийского флота. Матросы (в том числе из Кронштадта) стали одной из самых решительных и боеспособных сил восставших.
Левые эсеры. Значительная часть левых эсеров поддержала большевиков. Они не просто симпатизировали, а реально участвовали в подготовке и проведении восстания. Например, первым председателем Петроградского ВРК стал левый эсер П. Е. Лазимир.
Анархисты. Отдельные анархистские группы тоже присоединились к восстанию.
Прочие. По мелочи подтягивались и отдельные национальные социалистические группы на местах.
Как мы видим, большевики собирали совершенно разные по политической направленности силы, используя политический контекст — каждый раз свой. Солдатам и флоту обещали «мир», крестьянам — «землю», всем вместе — «власть Советам», тем самым находя опору у самых широких народных масс. Но нельзя забывать: они управляли бунтом. А бунтом можно управлять, только если ты действительно держишь обещания.
Бабе — цветы, детям — мороженое, земля — крестьянам
В Учредительном собрании большинство голосов досталось эсерам. Как выразителям крестьянской воли — землю крестьянам. Они построили на этом свою программу и, естественно, выиграли: 80% населения РИ составляло крестьянство. Упростим до максимума — эсеры оказались «партией деревни», тогда как большевики были партией в первую очередь городской.
Давайте вспомним, как они расшифровывались. Эсеры — это разговорное название по первым буквам СР.
Полная расшифровка: ПСР — Партия социалистов-революционеров.
Их часто называли просто социалистами-революционерами. Главная социальная база — крестьянство, главная тема программы — аграрный вопрос, земля и общинное землепользование.
Большевики — это не официальное название партии, а фракционное прозвище.
Полная расшифровка: РСДРП(б) — Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков).
До окончательного оформления отдельной партии большевики были фракцией внутри РСДРП — Российской социал-демократической рабочей партии.
Название «большевики» пошло от слова «большинство»: на II съезде РСДРП в 1903 году сторонники Ленина получили большинство при голосовании по ряду организационных вопросов. Их оппонентов стали называть меньшевиками.
На выборах в Учредительное собрание с довольно разгромным счётом большинство получили как раз эсеры, чем изрядно попортили нервы большевикам. Реальная исполнительная власть у большевиков была — за счёт мощного присутствия в Петросовете, — но благодаря фракционным интригам голоса левых эсеров, к тому времени успевших создать коалицию с большевиками, достались правому крылу партии, и большевики остались в относительном меньшинстве. Перед ними отчётливо замаячил очередной кризис власти.
Теперь зафиксируем момент и розданные «карты».
Только что свершилась революция №2 — Октябрьская, свергнувшая Временное правительство. Которое и готовило выборы в Учредительное собрание. Октябрь привёл к расколу в рядах эсеров, и выделившееся левое крыло поддержало большевиков. Руководящая роль в низложении Временного правительства осталась по факту у Ленина сотоварищи, но левые эсеры дали восстанию дополнительную советскую, крестьянскую и социалистическую легитимность.
При таком раскладе левые эсеры и большевики вполне рассчитывали на приличный процент — если бы шли отдельными списками. Это прибавило бы большевикам к их 170 мандатам ещё какое-то количество и могло сделать их как формальным, так и реальным большинством (при разбиении той глыбы в 350 мандатов, что досталась правым эсерам). То есть отразило бы реальное состояние дел. Полагаю, в таком виде УС просуществовало бы несколько дольше. Но не сильно. Ещё раз напомним, что эсеры всепрощением не отличались — это были типичные дети своего времени, плюс привыкшие решать проблемы револьвером и бомбой. И массовый революционный террор, про который так любят говорить сейчас, развернулся бы гораздо раньше и гораздо шире именно при эсерах, опиравшихся на крестьянскую массу, но растерявших к осени организованную вооружённую опору — распропагандированный гарнизон и рабочие дружины ушли к большевикам. Здесь проглядывается, прежде всего, конфликт села и города, только уже с другой стороны: если большевики тянули страну к городу и промышленному пролетариату, то чем бы отвечали эсеры в угоду своему крестьянскому электорату?
Но заложенная Временным правительством бомба сработала: правые эсеры не пожелали идти на необходимые компромиссы (а виноваты всё равно большевики, правильно?), а революционеры, фактически упустившие одну революцию — мы прекрасно помним, что Февраль начался с восстания солдат под главным лозунгом «мир любой ценой», — не стали и дальше ходить по граблям. Большевики, ставшие во главе революции, надо сказать, чётко выдержали свои обещания: мир был заключён без промедления и довольно быстро. Цена и издержки этого мира в статье обсуждаться не будут. Не пожелав мириться с определённого рода обманом и снова устраивать говорильню, обладая поддержкой солдат и флота, большевики следом за Временным правительством ликвидируют, по сути, его же креатуру — Учредительное собрание, позже заменив его Всероссийским съездом Советов и Советом Народных Комиссаров во главе с Лениным.
Надо отметить, что формально большевики попытались ещё немного побарахтаться — делали какие-то шаги к достижению, как сейчас говорят, консенсуса. Но Учредительное собрание в лице большинства (эсеров) отказалось принять большевистскую «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», после чего большевики и левые эсеры покинули заседание, а затем ВЦИК оформил роспуск. Сделаем небольшое отступление — почему события пошли именно так, а не иначе. Дескать, злобный Ленин зловеще хохоча и потирая потные ладошки планировал прибрать власть к рукам и поэтому заранее невыполнимые ставил перед своими оппонентами ультиматумы. Но фактически большевики озвучили лишь позицию тех людей, которые были внутри тех самых Советов и которых Временное правительство в течение всех этих кризисов катало на своих обещаниях три раза — а именно солдатской массы и простых рабочих, которые неиллюзорно, по-настоящему страдали всё это время в окопах и умирали от голода, болезней и пуль! Понятное дело, что игра в парламентаризм несла дивиденды господам в высоких кабинетах, которые это и затевали. Но получающийся результат совсем не удовлетворял как раз низовых революционеров, пришедших в эти Советы. А Советов этих по стране было не десятки: только в одном Петросовете сидело больше тысячи человек, а всего к началу 1918 года счёт местных Советов шёл на тысячи. Вот это и объясняет позицию большевиков.
Когда они говорили «власть принадлежит Советам», это был не только лозунг. К январю 1918-го по стране уже расползлась сеть местных Советов — рыхлая, лоскутная, наспех сколоченная, — которые на своих участках делали ровно то, что раньше делала государственная власть: реквизировали хлеб, приглядывали за милицией и гарнизоном, делили помещичью землю, проводили в жизнь декреты СНК и выбирали делегатов на губернские и Всероссийские съезды. Работало это криво, вполсилы и далеко не везде — но работало. А главное, никакого другого действующего аппарата в стране на тот момент попросту не было. Отдать эту власть, которую Советы выстроили своими руками, кому-то совершенно другому — к этому идеально подходит мем «слабоумие и отвага», особенно на фоне всех провалов родителей Учредительного собрания: Временного комитета и Временного же правительства.
Важная оговорка, чтобы не сложилось ложной картинки. «Совет» и «большевик» — не синонимы: мы помним, что в том же Петросовете большевиков была меньше полусотни на тысячу. Но после II съезда Советов, где связка большевиков и левых эсеров получила большинство, именно эта сеть стала опорой новой власти. И вот тут Учредительное собрание попадало в неловкое положение: мандат — всенародный, самый что ни на есть демократический, а аппарата под этот мандат нет. Аппарат-то был — только чужой, собранный вокруг Советов. Голоса у одних, рычаги у других. На этом и сошёлся весь конфликт января 1918-го.
Подытожим: УС было избрано более-менее массовым голосованием, явка была высокой, и для противников большевиков это был серьёзный аргумент. Но логика бунта диктует не обращать внимания на такие мелочи. А у большевиков была поддержка Петросовета, тысяч местных Советов по всей стране, армии и флота.
Аксиома Эскобара
Здесь и лежит главный вопрос части. Нам ведь предлагают моральную развилку: с одной стороны — избранное народом Учредительное собрание, символ демократии; с другой — большевики, разогнавшие его штыками. Диктатура против демократии, добро против зла. Но стоит присмотреться к обеим фигурам на этой развилке, и выясняется аксиома Эскобара: выбирать-то, по сути, не из чего. И эсеровское большинство, и большевики вышли из одной эпохи, где террор, заговоры и вооружённое давление давно стали нормальными инструментами политики.
Чтобы понять, почему большевики не воспринимали эсеровское большинство как мирную парламентскую альтернативу, надо вспомнить политическую биографию самой партии эсеров.
Давайте взглянем на партию, которой досталось 350 мандатов, и сравним её дореволюционную деятельность с большевистской. Чтобы понять, кого именно выбрал себе русский крестьянин в качестве представителя.
Эсеры до революции устраивали массовый террор — убийства чиновников и мирного населения Российской империи. По различным данным, к их жертвам можно отнести 2 министров, 33 губернаторов, 7 генералов. Всего говорится о 216 покушениях и 233 терактах.
Большевики — вооружённые экспроприации, боевые дружины, закупка и перевозка оружия, изготовление бомб, вооружённые столкновения, подготовка восстания. Итог: 7 убитых, около 40 раненых в результате ограблений. Сумма награбленного, по слухам, менее миллиона. Попытка контрабанды оружия — судно село на мель и затонуло, дело заглохло. Школа-лаборатория взрывчатки в Куоккале — провал через два месяца, тоже заглохло. Успешный успех по всем фронтам. Короче говоря, оказалось, что лучше всего они умели агитировать и распространять агитационные материалы.
Ниже — ориентировочная таблица по членской численности.
Год / момент — Эсеры / ПСР — Большевики / РСДРП(б)
1900 — партии еще нет — большевиков еще нет
1902 — небольшие кружки / организация формируется — еще нет
1903 — данных мало — фракция только возникла
1905 — десятки тысяч — от 8,4 тыс. до 14 тыс.
1906 — около / свыше 60 тыс. у эсеров за период революции — около 13 тыс.
1907 — около 60 тыс.+ — 46 тысяч
1910 — резкое падение / подполье — вместе с меньшевиками менее 100 тыс.
1912 — точных массовых данных мало — оформляется отдельная большевистская партия
февраль 1917 — быстро растущая массовая партия — около 10 тыс.
лето 1917 — около 700-800 тыс. — около 300-350 тыс.
конец 1917 — до 1 млн+ — около 300 тыс.
Вот таких пусечек разогнали злодейские и кровожадные большевики в Учредительном собрании! Если вы вдруг подумали, что другие революционные движения, проникшие в УС, отличались миролюбием и всепрощением... Вот статистика революционного движения: около 17 тыс. убитых и раненых, из них около 9 тыс. — в 1905–1907 годах. Вы можете возразить, что всех этих террористов приютили у себя как раз ррреволюционно настроенные большевики! И тут не сходится:
Борис Савинков — бывший руководитель боевой организации, затем один из главных врагов большевиков.
Мария Спиридонова — террористка 1906 года, лидер левых эсеров, после 1918 — противник большевиков.
Фанни Каплан — связана с эсеровской средой, покушалась на Ленина.
Ирина Каховская — левая эсерка-боевик, противник большевистской монополии на власть.
Получается, что разгон Учредительного собрания — строго говоря, единственный шанс верхушки большевистской партии на выживание. Уж больно внушительный послужной список был у боевой организации эсеров на фоне беззубо выглядевшего по сравнению с ними Кобы. Большевикам банально нечего было противопоставить эсерам в будущей борьбе за власть. Если уж царская охранка не могла уберечь министров и губернаторов, то кто защитил бы от этих боевиков самих большевиков?
Место теракта, совершённого студентом Созоновым под руководством Евно Азефа. Боевая организация эсеров
Убийство Вячеслава Плеве, министра внутренних дел. Гравюра.
Вот в чём аксиома Эскобара: и «демократическое» большинство, и «диктаторское» меньшинство были двумя ветвями одного и того же революционного террора. Разница была не в методах, а в том, кто на данный момент держал в руках Петросовет, армию и флот.
Выводы
Разгон Учредительного собрания выглядит как логичный и правильный революционный шаг для большевиков и тех сил, которые шли с ними в одной когорте и договаривались действовать вместе. Большевики были здесь, по большому счёту, для галочки. Они планировали, вдохновляли. Но злобу, силу и кровь давал русский народ в своём русском бунте — бессмысленном и беспощадном.
Учредительное собрание не было мирным «парламентом будущей демократической России», который случайно попал под каток злых большевиков. Это был орган, сформированный в момент распада старой государственности, на пороге гражданской войны, развала армии, земельного передела, отделения национальных окраин и жестокой борьбы революционных партий — значительная часть которых сама имела за плечами опыт террора, боевых организаций, восстаний и нелегального выживания под надзором царской охранки.
Эсеры получили большинство в УС не потому, что русский крестьянин понял прелести либерального парламентаризма. Ему сказали: ставишь сюда крестик — через полгода-год у тебя будет земля. Но этот голос ушёл партии, внутри которой после Октября уже шёл раскол по отношению к самим этим событиям, и часть партии отказалась признать их итоги и новую конфигурацию власти.
Большевики же к этому моменту обладали тем, чего у Учредительного собрания не было: реальной властью на местах, поддержкой значительной части Советов — которые активно формировались как органы самоуправления, — солдат, рабочих, флота и вооружённых структур. Поэтому конфликт между советской властью и Учредительным собранием был не конфликтом «диктатуры против демократии» в школьном смысле, а столкновением двух претендентов на верховную легитимность.
Можно сколько угодно рассуждать, что Россия «могла пойти по парламентскому пути». Но для этого нужны были силы, готовые признавать поражение, договариваться, соблюдать процедуры и не возвращаться к практике революционного насилия. А таких сил в тот момент почти не было. В Учредительном собрании сидели не ангелы парламентаризма, а представители той же революционной эпохи, в которой террор, заговоры, вооружённое давление и уличная сила давно стали нормальными инструментами политики.
Большевики поступили не по-парламентски — зато революционно. Устранили конкурирующий центр власти, который стал бы знаменем для их противников, включая эсеров с куда более серьёзной боевой традицией, чем большевистские экспроприации до 1917 года.
В этом смысле Учредительное собрание было не «последним шансом демократии», а попыткой старой дореволюционной коалиции переоформить власть уже после того, как реальная сила ушла к Советам и большевикам. И заметьте главное: большевики не подрывали эту бомбу — они на неё лишь наступили. Заряд заложили «временные» ещё в марте, фитиль наматывали восемь месяцев, а избирательную машину настроили под расклад сил, которого к январю 1918-го уже не существовало. Большевики не уничтожили готовую демократическую Россию — они добили конструкцию, которая больше не соответствовала реальному раскладу. Жёстко, грубо, цинично — но в логике революции, которую все эти партии вместе готовили годами.
И вот финальная симметрия, ради которой мы вели весь цикл. Монархию в феврале никто не штурмовал — её заблокировали изнутри, телеграммами и графиками движения поездов. Временное правительство в октябре никто по-настоящему не свергал — оно осело само, а большевики оказались рядом. И Учредительное собрание не расстреляли на баррикадах — его роспуск оформили тем же канцелярским жестом, каким за год до того оформляли отречение царя: заседание закрыли, депутаты разошлись, ВЦИК подписал бумагу. Три раза подряд власть в России не отбирали силой у сильного — её подбирали с земли, куда её роняли те, кто уже не мог её удержать.
Остались бы у власти эсеры — финал у парламентаризма вряд ли изменился бы. Методы и люди политической борьбы никуда бы не делись. Такова аксиома Эскобара образца января 1918 года: из двух наследников одной террористической эпохи парламент светлого будущего не построил бы ни один.
Добровольцы из числа женщин самоорганизовывались в Хихоне (крупный астурийский порт) под эгидой Объединенной социалистической молодежи и Коммунистической партии Испании.
Воевать в горах Астурии приходилось в тяжелейших условиях: постоянная нехватка патронов, суровые зимние холода, бомбардировки и превосходство противника в артиллерии.
Своей отвагой стала известна Леонтина Иглесиас Пеньеруа (Leontina Iglesias Peñerúa) -- один из командиров батальона. Фашистская пуля сразила её в тот момент, когда, несмотря на ожесточенное сопротивление мятежников, отряду удалось занять возвышенность, господствующую над Градо.
Это произошло всего за несколько дней до того, как новость о батальоне напечатали газеты в СССР.
Это финальная часть триптиха о Феврале. В части 3 мы разобрали думское крыло Таврического дворца, в части 4 — прошлись по коридору в Советское крыло. Не путать с Советами из СССР! Принципиальная разница. Обе части закончились в одной точке: вечер 2 марта 1917 года, царь отрёкся, Временное правительство уже собрано, а новое заряженное ружьё повешено на стену. Но про само отречение оба раза прошло по касательной. В части про Комитет вся развязка уместилась в один абзац: «Временный комитет быстренько связался со штабом армии и западными посольствами... во всех властных структурах было принято решение заставить царя отречься».
Настало время рассмотреть этот абзац под лупой. Потому что именно в нём — а не в хлебных очередях и не на Знаменской площади — трёхсотлетняя монархия и закончилась. А заодно станет понятно, почему выросшее из этой развязки Временное правительство оказалось нежизнеспособным с первого же дня своей жизни — и почему восемь месяцев спустя его никто не вышел защищать, да и оно само оказалось нужно разваливающейся стране как собаке пятая нога.
Задачка по арифметике
Начнём с задачки. Уровень — начальная школа, но решения у неё, забегая вперёд, нет ни в одном учебнике.
На одной чаше весов — Российская империя образца 1917 года:
сто семьдесят с лишним миллионов человек, плюс Финляндия и немножечко минус Польша — её мы уже фактически потеряли в 1915 году, но фантомно она ещё наша;
порядка десяти миллионов человек под ружьём;
фронт от Балтики до Персии — и фронт, заметим, держится. Никакой военной катастрофы именно в эти дни нет: немцы и австрияки под Петроградом, в отличие от 1942 года, не стоят, армия не разбита, снарядный голод 1915-го давно преодолён. Кризис снабжения в тылу — есть, очереди — есть, военного краха — нет.
С другой стороны весов:
беспорядки в одном городе;
активная фаза — примерно пять дней, от первых хлебных погромов до перехода гарнизона на сторону толпы; неделя — если считать с учётом первых расстрелов демонстраций;
бастующих — до трёхсот тысяч; взбунтовавшийся гарнизон — те самые 160–180 тысяч, что мы считали в прошлой части, причём это не обстрелянные фронтовые части, а запасные батальоны: новобранцы, немногие выздоравливающие после ранений и унтеры, смертельно не желающие на фронт;
счёт жертв — идёт пока на сотни. Оценки расходятся, но по сводке городских лечебниц — порядка трёхсот убитых и около тысячи раненых, суммарно под полторы тысячи. Фронт столько теряет за пару дней обычной окопной рутины, без всяких наступлений.
Вне Петрограда — тишина. Москва подключилась уже вдогонку, 28 февраля, и почти бескровно — когда в столице уже всё было решено. Вся остальная страна узнала о революции по телеграфу, или задним числом, из готовых формулировок новой власти. Губернаторы получали депеши, пожимали плечами и шли сдавать дела. Фактически получилась революция одного города, разосланная по империи циркуляром.
Теперь сам вопрос задачки: каким образом вторая чаша перевесила первую?
Ведь эта же самая империя за предыдущие полвека переварила и не такое. Польское восстание. Две волны революционного террора, когда губернаторов и министров отстреливали как куропаток. Наконец, 1905 год — вот уж где был настоящий девятибалльный шторм: два года смуты, всеобщая октябрьская стачка, баррикады на Пресне, мятежные броненосцы, аграрные пожары по всем чернозёмным губерниям. Империя скрипела, гнулась — и устояла. А тут — пять дней хлебного бунта в одном городе, бунт силами запасных батальонов, и трёхсотлетняя династия складывается, как карточный домик.
Так не бывает. Это как поставить боксёра-тяжеловеса и новичка в сверхлёгком, только-только начавшего свою карьеру. И он складывает громаду одним ударом. Да и удар тот был откровенно слабый. Значит, дело в другом: удар «держать» никто не стал.
В части про Временный комитет мы уже сформулировали это одной фразой: «Погасить его [бунт] было можно. Но это было не выгодно никому». Вся первая половина этой статьи — раскрутка той фразы. Поимённо: кому именно было невыгодно и кто конкретно что сделал — вернее, не сделал, — чтобы пожар не потушили.
Одна оговорка, чтобы не съехать в конспирологию. Сам бунт был настоящий — стихийный, снизу, с Тимофеем «Мордобоем» Кирпичниковым во главе и без всякого указующего штаба; это мы подробно разобрали в двух предыдущих частях, и менять сказанное не будем. Но искра и пожар — разные по масштабу и значению феномены. Искра вылетела сама. Из-за аристократической спеси и чванливости офицеров, из-за нежелания унтеров и вчерашних крестьян стрелять в других вчерашних крестьян, помирающих от голода, опосредованно убивая их семьи — всё это были жестокие реалии Российской империи того времени... А вот дальше вокруг неё встали кольцом серьёзные люди — и вместо того, чтобы затоптать, принялись дружно раздувать и подсовывать искре паклю, смоченную в керосине. «Из искры возгорится пламя» — писал когда-то декабрист Одоевский в своём эпистолярном ответе Пушкину, и большевики потом вынесли это на первую полосу своей газеты. Ирония в том, что в феврале 1917-го искру раздували вовсе не профессиональные революционеры. Раздували её председатель Государственной думы, генерал-адъютанты его величества и начальник штаба Верховного главнокомандующего. И у каждого был свой расчёт — но никто не озаботился не то что пожарным щитом, а даже не поставил рядом ведра воды.
Диспетчерская революции
И здесь стоит сразу развести два этажа этой истории, иначе она не сойдётся. Наверху — сцена: манифесты, воззвания, хор, реплики, которые потом попадут в учебник. Внизу, под сценой, — машинное отделение: телеграфный ключ, график движения поездов и бланк для подписи. Всё, что страна в Феврале увидела, игралось наверху. Всё, что в Феврале решилось, решилось внизу.
Зафиксируем исходную позицию Временного комитета. Штыков у него — ноль: единственное, чем он командовал в первые часы, была его собственная солидная репутация. Но уже к исходу 28 февраля в руках Комитета оказались две вещи поважнее штыков: связь и железные дороги. То есть глаза, уши и ноги империи. Для того чтобы сорвать подавление бунта, этого хватило с избытком.
Ход первый: Бубликов занимает министерство.
Александр Александрович Бубликов (1875 — 1941).
28 февраля депутат-прогрессист Александр Бубликов — инженер-путеец по профессии, что важно, — с небольшим отрядом солдат из уже перешедшего на сторону революции гарнизона является в Министерство путей сообщения и объявляет его взятым под контроль Думы. Стрельбы не понадобилось: чиновники сопротивлялись примерно так же, как и вся остальная империя — то есть никак.
Петроград, 1917. Солдаты на грузовике.
А теперь оцените, что именно захватил Бубликов в одно лицо. Железнодорожный телеграф — это отдельная, параллельная государственной, сеть связи, дотягивающаяся до каждой станции и каждого разъезда страны. И в тот же день по этой сети во все концы империи уходит телеграмма за подписью Родзянко: старая власть бездействует, Государственная дума взяла управление на себя, железнодорожники — работайте и ждите распоряжений. Командовать парадом, как говорил один литературный герой, буду я.
Вдумайтесь: первое, что узнала страна о революции, страна узнала от Временного комитета — и в редакции Временного комитета. Не «в столице бунт, войска приводят город к покорности», а «власть перешла к Думе, соблюдайте спокойствие». Начальник станции где-нибудь под Самарой узнавал о смене власти раньше и «достовернее» собственного губернатора. Информационная монополия — раз.
И два — диспетчерская. Тот, кто сидит на железнодорожном телеграфе, решает, какой эшелон поедет, а какой «извините, путь занят». В стране, где вся стратегическая мобильность зиждется на рельсах и локомотивах, контроль над графиком движения стоит армейского корпуса. Сейчас увидим, как это работает.
Ход второй: экспедиция, растворившаяся в пути. Вечером 27 февраля Николай II, наконец осознав масштаб происходящего, делает единственный за все эти дни по-настоящему силовой ход: назначает генерал-адъютанта Николая Иванова командующим Петроградским округом с чрезвычайными полномочиями и отправляет его на столицу с батальоном георгиевских кавалеров — а следом, с Северного и Западного фронтов снимаются и грузятся в эшелоны надёжные полки, пехота и кавалерия. Это была единственная реальная попытка потушить пожар. По меркам задачи — сила избыточная: против необученных запасных батальонов, у которых из руководства фактически один унтер «Мордобой», шли фронтовые части с боевыми офицерами.
Генерал-адъютант Николай Иванов.
Что было дальше, вы, наверное, уже догадались. До Царского Села Иванов со своим батальоном добрался — а вот собрать ударный кулак и двинуться на Петроград уже не смог. Эшелоны с фронтовыми полками «задерживаются в пути». Пути «заняты». Станции «не могут обеспечить пропуск». Где-то составы загоняют на запасные пути, где-то паровозы внезапно оказываются в ремонте, где-то не находится машинистов и бригад. Форменное вредительство! А тем временем из Ставки генералу летит депеша Алексеева: обстановка, дескать, наладилась, в Петрограде «постепенно восстанавливается порядок», решительные действия могут лишь всё испортить — воздержитесь. И наконец, из Пскова догоняет телеграмма самого царя: до моего приезда никаких мер не предпринимать.
Единственную пожарную команду империи распустили по дороге на пожар. Обратите внимание на способ: экспедицию Иванова не разбили в бою — её отменили. Задержками в пути, изменениями графиков движения и телеграммами. Ни одного выстрела так и не было сделано.
Ход третий: блуждающий поезд. Сам Николай тоже едет — из Ставки в Могилёве домой в Царское Село, к семье. Выехал в ночь на 28-е двумя литерными поездами. И тут выясняется, что для самодержца всероссийского у диспетчерской тоже есть график. До Малой Вишеры доехали, а дальше нельзя: «Любань и Тосно заняты восставшими». Заняты, не заняты, кем заняты — проверить невозможно, ведь вся связь ведётся через ту же сеть. Поворачивают кружным путём — на Дно, оттуда на Псков, в штаб Северного фронта. Итого почти двое суток император колесит по треугольнику своих же железных дорог, отрезанный от столицы, от семьи и от Ставки, и вся информация о происходящем поступает к нему дозированно и с чужих слов.
К вечеру 1 марта расклад окончательный: хозяин земли русской — фактически пассажир, маршрутом которого управляет чужая диспетчерская. Ну а в Пскове его уже ждут.
Поезд Николая II.
Ход четвёртый: Родзянко как единственный источник правды. Строго говоря, это даже не четвёртый ход по счёту, а подкладка под первыми тремя: пока Комитет тормозил эшелоны Иванова и водил по кругу царский поезд, вторая обещанная нами вещь — информационная монополия — работала сама собой. Всё это время, с 26 февраля (то есть раньше всех трёх ходов), в Ставку и лично царю идут телеграммы председателя Думы. «Положение серьёзное. В столице — анархия. Правительство парализовано... Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно». На следующий день — атмосфера накаляется: «Положение ухудшается. Надо принять немедленно меры, ибо завтра будет уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба родины и династии».
Николай, читая первую из них, отмахнулся знаменитой фразой: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор». Смешно, но толстяк в итоге оказался единственным, кого слушали все, кроме царя. Потому что других источников не осталось: правительство князя Голицына самораспустилось, министр внутренних дел был занят тем, что прятался, военные донесения из столицы пытались идти через занятый Бубликовым (Родзянко) телеграф и, естественно, никуда не уходили. И картину происходящего Ставка собирала из телеграмм Родзянко — а тот рисовал её широкой кистью: анархия! стихия! сотни тысяч! династия висит на волоске! спасти положение может только... — далее по тексту, и с каждой телеграммой «только» становилось радикальнее: сначала «ответственное министерство», потом «отречение в пользу наследника».
А дальше эту односторонне собранную картину Ставке предстояло разослать по фронтам — уже как объективную сводку; но это для следующего раздела. Суть фокуса: испорченный телефон работал в нужную сторону нужным людям, возможно — образованным, не знающим нужды, добрым, верующим и с хорошими лицами. Улица в этой схеме работала шумовым цехом — теми самыми раскатами за сценой, которыми принято изображать бурю. Текст пьесы писали в Таврическом.
Телеграфный бланк, 1917 год.
Хор генерал-адъютантов
Ночью с 1 на 2 марта происходит разговор, который можно считать смертным приговором монархии — по прямому проводу, между Псковом и Петроградом, между генералом Рузским, командующим Северным фронтом, и Родзянко. Рузский сообщает: государь согласился на ответственное министерство — то самое, о котором Дума мечтала десять лет. Родзянко отвечает — цитируем близко к тексту: поздно, этого уже недостаточно, «династический вопрос поставлен ребром», теперь только отречение.
Оцените траекторию: 26 февраля Родзянко просил у царя новое правительство. 2 марта — уже корону. Аппетит растёт вместе с уверенностью, что сопротивления не будет.
Утром 2 марта начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Алексеев — формально второй, но, при вечно отсутствующем царе, первый человек в армии — рассылает командующим фронтами циркулярную телеграмму. Пересказав в ней родзянковскую картину мира (напоминаю: другой у Ставки и не было), он ставит вопрос: похоже, спасти положение и продолжить войну «до победного» может лишь отречение государя в пользу наследника при регентстве Михаила Александровича — прошу срочно сообщить ваше мнение.
Вчитайтесь в конструкцию. По форме — опрос. По сути — ультиматум с заранее вписанным ответом: несогласный должен был бы возразить не абстрактному «мнению», а начальнику штаба Ставки и председателю Думы разом, в разгар войны, поперёк «спасения родины». Такие опросы проводят не для того, чтобы узнать мнения, а для того, чтобы разделить ответственность. Алексеев не спрашивал — он суфлировал: текст роли был вписан в самый вопрос. Генералы это прекрасно поняли — и ответили в течение нескольких часов.
Великий князь Николай Николаевич Романов (род Гольштейн-Готторп-Романовы), Кавказский фронт — «коленопреклонённо молю» государя отречься ради России и наследника.
Генерал Брусилов, Юго-Западный фронт — отречение в пользу наследника при регентстве Михаила, единственный исход.
Генерал Эверт, Западный фронт — на армию «рассчитывать нельзя», умоляет принять решение, «согласованное с заявлением председателя Государственной думы».
Генерал Сахаров, Румынский фронт — назвал предложение Думы «гнусным», Думу — «разбойной кучкой» — и, «рыдая», присоединился.
Адмирал Непенин, Балтийский флот — флот не опрашивали, присоединился по собственной инициативе.
Адмирал Колчак, Черноморский флот — флот не опрашивали, Колчак промолчал.
Ответ Сахарова — вообще шедевр эпохи: пол-телеграммы праведного гнева в адрес думских заговорщиков, а в последнем абзаце — «согласен». Весь моральный крах военной верхушки в одном документе: все всё понимали, все возмущались — и все подписали. Хор в античной трагедии тем и удобен, что комментирует происходящее, сокрушается о судьбе героя и никогда в действие не вмешивается. Наш свою партию отработал безупречно.
Теперь главное. Присмотритесь к списку: это не либеральные адвокаты и не подпольщики с маузерами. Это генерал-адъютанты его императорского величества, люди, чья карьера, титулы и сама присяга были замешаны лично на Николае. Дядя царя — первым в очереди. И ни один — ни один — не ответил: «Дайте мне два корпуса, и через десять дней в столице будет тихо». А ведь силовой сценарий ещё оставался на столе: два фронтовых корпуса против запасных батальонов и рабочих дружин — задача решаемая. Вопрос даже не ставился. Обсуждали не «как подавить бунт», а «как использовать бунт». Интересный момент, что адмиралов не опрашивали, хотя непенинский десант мог бы «доехать» к месту восстания практически мгновенно. Но Балтийский флот был самым политизированным, и самого Непенина 4 марта уже застрелили. Кронштадт оказался самым революционным гарнизоном в стране, хоть и несколько позднее Петрограда. Видимо, зная это, Алексеев сознательно не опрашивал флоты, ну а у Непенина не хватило духу навести порядок на вверенной ему территории самостоятельно.
Давайте разберёмся, почему генералы так прореагировали. Тут не нужно никакой конспирологии — достаточно посмотреть на интересы. Для генералов Николай к 1917 году был не знаменем, а помехой: Верховный главнокомандующий, не умеющий командовать; двор, в котором до декабря 16-го распоряжался Распутин; императрица, которую вся страна — от окопа до салона — на голубом глазу считала немецкой шпионкой. Генералитету нужна была война до победы — и им казалось, что без Николая воевать будет удобнее. Думцам нужны были министерские портфели — двенадцать лет конституционных унижений требовали компенсации. Союзникам по Антанте нужна была Россия в войне — и посольства Бьюкенена и Палеолога смотрели на думскую комбинацию с доброжелательным интересом: это был не заговор, а вполне открытая работа на развал страны, про которую особо и не молчали, обычный благожелательный нейтралитет заинтересованной стороны, сопровождавшийся финансовыми и политическими интересами всех сторон. Совпадение интересов вообще работает надёжнее любого заговора: заговор можно раскрыть, а совпадение интересов — нельзя, оно само себя организует.
Вот и весь механизм. Бунт в Петрограде был не тараном, проломившим стену, — тараном стали телеграммы. Бунт был поводом, позволившим каждому из этих людей сказать себе: обстоятельства сильнее нас, я не предаю государя — я спасаю Россию. Удобная формула. Под неё монархию и сдали — оптом, за одни сутки, по телеграфу.
Псков: отречение с двойным дном
Дальше события катятся под горку.
Утром и днём 2 марта Рузский, вооружившись ночной лентой разговора с Родзянко и подоспевшими ответами главкомов, методично дожимает царя. Сцена почти камерная: салон-вагон, за окном заснеженный Псков, командующий фронтом раскладывает перед самодержцем телеграммы его собственных генералов — одну за другой, как карты. К трём часам дня Николай сдаётся: он согласен на отречение в пользу сына при регентстве брата.
Вечером того же дня Николай задаёт лейб-хирургу Фёдорову прямой вопрос о болезни наследника — и получает прямой ответ: гемофилия неизлечима, Алексей Николаевич проживёт столько, сколько проживёт. И тогда царь меняет решение: отрекается и за себя, и за сына — в пользу брата Михаила. По-человечески это понятно. Царь слаб, он любит семью и готов отдать корону — но отдать вместе с короной больного ребёнка, которого регенты и новая власть уже не вернут, — на это он решиться не смог.
По-человечески это понятно. А юридически — это мина, заложенная под всю дальнейшую конструкцию, и мы присвоим ей номер ноль. Основные законы империи знали отречение государя за себя — но не знали отречения за наследника: престол не чемодан, по акту Павла I он передаётся не волей монарха, а законом, автоматически. В момент подписи в Пскове императором всероссийским формально становился двенадцатилетний Алексей — что бы там ни написал его отец. Иными словами, правомерность самого первого документа новой России была крайне спорной, и спорной уже для современников: юристы схватились за головы ещё 3 марта. Запомним: у власти, которая родится из этой бумаги, с легитимностью не просто плохо — у неё дефект прописан уже в свидетельстве о рождении.
Поздним вечером в Псков прибывает делегация — Гучков и Шульгин, снаряжённые Временным комитетом; эту сцену мы упоминали в части про Комитет, теперь поставим её на видное место в общей механике спектакля. Заметьте: к моменту их приезда всё уже решено — царя уговорили не они, такие все из себя думские «революционеры», царя уговорили свои же генералы. Пусть вас не смущает здесь беззубость формулировок — думский революционер своими действиями развязывал тот самый мешок с подарками, по сути оказавшийся ящиком Пандоры. Делегаты привезли не аргументы, а реквизит: бланк для подписи. Их выход в этой пьесе стоит в самом конце — когда всё уже сыграно и остаётся вынести на сцену бумагу. Около полуночи Николай подписывает манифест — карандашом, и в этой детали больше эпохи, чем в ином томе мемуаров. Манифест датируют тремя часами дня — моментом фактического решения: жест, который сам Николай считал вопросом достоинства («решил сам, а не под давлением приехавших депутатов»), а получилась задним числом оформленная бумага. И той же ночью подписываются ещё два указа, антедатированные двумя часами дня: князь Львов — председатель Совета министров, великий князь Николай Николаевич — Верховный главнокомандующий. Новую власть назначает отрекающийся царь, задним числом, в вагоне. С точки зрения права — фарс; с точки зрения Комитета — бесценно: вот теперь у будущего правительства есть хоть какая-то бумажка о преемственности.
В дневнике Николай в ту ночь записал: «Кругом измена и трусость и обман!» Можно как угодно относиться к последнему самодержцу — государственным умом он не блистал, и до этого вагона страну довёл в том числе он сам. Но конкретно эта запись — редчайший случай, когда Николай сформулировал точнее любого историка. Именно измена — генералы, трусость — свита и министры, и обман — телеграммы, в такой последовательности. Бунтовщики и большевики в списке не значатся. Он знал, кто его свергал, — он с ними жил.
И зафиксируем роль Комитета в псковском акте, чтобы она не растворилась в драматургии: делегацию послал Комитет; кандидатуры Львова и Николаевича согласовывал Комитет; текст манифеста ушёл в типографии и по телеграфу через аппарат, контролируемый Комитетом. Отречение не было стихийным итогом бунта — оно было сделкой между Ставкой и Думой, оформленной за сутки. Комитет в этой сделке выступил не революционером и даже не покупателем — нотариусом. Но нотариусом, который сам же составил договор, сам подобрал свидетелей и сам себе его заверил.
Итак, по манифесту у России новый император — Михаил II. Петроград узнаёт об этом утром 3 марта и реагирует однозначно: на вокзале и в железнодорожных мастерских, где Гучков попробовал зачитать манифест, толпа взрывается — какой ещё Михаил, долой Романовых вообще! — и делегата чуть не арестовывают вместе с историческим документом. Солдатская масса, три дня как перебившая офицеров, слышит в слове «император» только одно: реставрацию и трибунал. Это важно понимать, оценивая всё, что произойдёт дальше в тот день: над уговорами висел не юридический спор, а прямая физическая угроза.
Утром 3 марта на Миллионной улице, 12, в квартире князей Путятиных, где ночевал Михаил, собирается вся новорождённая власть: Родзянко, князь Львов, Милюков, Керенский, Некрасов, Терещенко, Шидловский, Ржевский, оба Львова, к середине дня — примчавшиеся из Пскова Гучков с Шульгиным. Повестка одна: принимать ли великому князю корону, которую ему вчера ночью выписал брат.
Миллионная, 12: утро 3 марта, спор о короне (художественная реконструкция).
«За» — только двое, зато самые умные: Милюков и Гучков. Аргумент Милюкова стоит привести близко к тексту, потому что это, пожалуй, самая точная политическая формула, произнесённая за весь Февраль: Временное правительство без монарха — «утлая ладья, которая может потонуть в океане народных волнений»; без привычного символа власти оно одно, само по себе, «не доживёт до Учредительного собрания». Оцените: человек предсказал судьбу правительства, в котором сам же займёт кресло министра, — в день его рождения. Ошибся только в сроке дожития, и то ненамного.
«Против» — все остальные, и громче всех Родзянко с Керенским. Аргументация показательна: не про право, не про пользу — про страх. Гарантировать безопасность вашего высочества мы не можем; примете корону — начнётся резня, и вас, и нас. Керенский, по обыкновению, с надрывом; Родзянко — с думской основательностью; смысл один. Спор выиграли не юристы и не государственные умы. Спор выиграла та самая толпа за окном — не присутствуя на совещании, она была на нём решающим голосом.
Михаил уединяется с Родзянко, потом объявляет: корону не принимаю. Керенский бросается со своим бессмертным: «Ваше высочество! Вы — благородный человек!» — реплика, которую потом будут цитировать все мемуаристы, каждый со своей степенью яда.
Но дьявол, как обычно, в формулировке. Михаил сказал не «нет». Михаил сказал: приму верховную власть, «если такова будет воля великого народа нашего», выраженная через Учредительное собрание, которому и надлежит «установить образ правления и новые основные законы». Не отречение — отсрочка. Корону не выбросили — её подняли к потолку, в колосники: висит над сценой, ничья, дожидается Собрания.
Манифест этот сочиняли в тот же день на той же квартире юристы, призванные Комитетом, — некрасовский черновик перерабатывали Набоков (отец будущего писателя), барон Нольде и Шульгин. То есть и «отказ» Михаила оформлен теми же думскими руками, что и отречение Николая. За два дня одна и та же небольшая группа людей провела империю по всей траектории: «беспорядки в столице» → «отречение в пользу сына» → «отречение за двоих в пользу брата» → «брат подождёт Учредительного собрания». Каждый шаг оформлен нотариально безупречно — если не считать того, что первый же был вполне себе юридически оспорим: наследник жив и здравствует.
И последняя пикантность, вишенка на этом юридическом торте. В том же манифесте Михаил, короны не принявший, — то есть властью не обладающий, о чём сам только что и объявил, — «просит всех граждан» подчиниться Временному правительству, «по почину Государственной думы возникшему и облечённому всею полнотою власти». Человек, не ставший царём, единственным своим квазицарским актом раздал власть, которой у него не было. Вся легитимность Временного правительства висит на этой бумаге. Другой — нет: Дума распущена ещё указом 25 февраля и как учреждение ни одного решения о новой власти не принимала, «почин Государственной думы» — фигура речи про то самое частное совещание, с которого мы начинали часть про Временный комитет.
Вот теперь развилка, о которой пойдёт вся вторая половина статьи, видна целиком. Вопрос о власти в России с 3 марта 1917 года официально подвешен до Учредительного собрания. Форма правления — решит Собрание. Законность правительства — подтвердит Собрание. Земля, мир, всё остальное — Собрание, Собрание, Собрание. Отсюда и слово «временное» в названии: это правительство с рождения не хозяин власти, а сторож при пустом троне — и сторожить ему предстоит до прихода хозяина, которого оно же само будет восемь месяцев не пускать на порог. Та самая бомба, на которой в январе 1918-го подорвётся Учредительное собрание — ей будет посвящена заключительная часть цикла, — заложена вот здесь, на Миллионной, 12, одной оговоркой Михаила, отредактированной юристами Временного комитета.
Искра, которую раздули
Соберём первую половину истории воедино — и сведём счёты с задачкой из начала.
Империю в сто семьдесят миллионов действительно свалил бунт масштаба одного города — но не потому, что бунт был силён, а потому, что его назначили непреодолимой стихией все, кому это было выгодно. Улица дала повод — настоящий, кровавый, но по имперским меркам ничтожный. Всё остальное сделали инструменты, к улице отношения не имеющие:
телеграф, по которому страна и Ставка узнавали не о том, что происходит, а о том, что считал нужным сообщить Таврический дворец;
рельсы, по которым не доехало подавление и не доехал царь;
генеральский хор, за сутки пропевший монарху «уйди сам»;
и нотариальная контора Временного комитета, оформившая каждый шаг задним числом и с грубыми ошибками в главных документах.
Роль самого Комитета в этой механике теперь можно назвать точно. Он не был штабом революции — революцию, как мы помним, на 28 февраля никто не готовил. Он был диспетчерской саботажа: сам никого не свергал, ни одного выстрела не сделал — он лишь позаботился о том, чтобы никто не пришёл монархию спасать. Перекрыть пути Иванову. Отфильтровать информацию царю. Дать генералам удобную картинку и удобную формулу («не измена, а спасение России»). Подставить бланк под подпись. Монархию не штурмовали — её заблокировали изнутри: тихо, по-канцелярски, руками её собственных слуг.
И у каждого участника был свой расчёт, сложившийся в тот самый «совпавший интерес»: Родзянко видел себя главой новой России, генералы — войну без царя, кадеты — портфели, послы — союзника без слабого звена. Расчёты, заметим, не сбылись ни у кого из перечисленных — но это уже спойлер ко второй половине.
А вторая половина начинается с цены вопроса. Подобрав власть таким способом, победители получили её ровно в том виде, в каком сами и сконструировали: без силы — потому что штыки, как мы видели в части про Петросовет, с 1 марта принадлежали Совету и только ему; и без мандата — потому что вся законность новой власти упиралась в бумагу Михаила и в обещание Учредительного собрания. Правительство, рождённое саботажем, унаследовало саботаж как единственную работающую технологию своей эпохи — и очень скоро обнаружило, что теперь эта технология работает против него.
Как оно с этим наследством прожило восемь месяцев и почему в октябре история с «не доехавшими эшелонами» повторится уже с Керенским в роли Николая — об этом дальше.
2 марта: власть из инкубатора
Вернёмся в Таврический — и вчитаемся в хронологию, она прелестна. Состав нового правительства объявили в Екатерининском зале днём 2 марта — за несколько часов до того, как Николай подписал отречение, и за сутки до того, как Михаил решил, принимать ли ему корону вообще. То есть правительство появилось на свет раньше, чем возникло чьё-либо право его назначать. Афишу с составом труппы вывесили раньше, чем у театра нашёлся хозяин, способный эту труппу нанять. Впрочем, чему удивляться: ещё в части про Комитет мы отмечали, что кандидатуры были «подысканы» заранее — сыны отечества, голубая кровь, имущественный ценз в действии.
На объявлении состава случился диалог, который стоит всей юридической литературы о Феврале. Из толпы Милюкову крикнули: «Кто вас выбрал?» Милюков ответил: «Нас выбрала русская революция!» Ответ гениальный в своей честности. Потому что и правда — больше некому: Дума распущена и ни одного решения о власти как учреждение не принимала, царь ещё не отрёкся, Собрание не созвано. «Революция» в этой формуле — вежливый псевдоним частного совещания цензовиков, но произнесено красиво, а красиво произнесённое в 1917 году заменяло мандат.
Вот этот список:
Министр-председатель и МВД — кн. Г. Е. Львов (беспартийный, близок кадетам)
Иностранные дела — П. Н. Милюков (кадет)
Военный и морской министр — А. И. Гучков (октябрист)
Пути сообщения — Н. В. Некрасов (кадет)
Торговля и промышленность — А. И. Коновалов (прогрессист)
Финансы — М. И. Терещенко (беспартийный)
Просвещение — А. А. Мануйлов (кадет)
Земледелие — А. И. Шингарёв (кадет)
Юстиция — А. Ф. Керенский (трудовик/эсер)
Обер-прокурор Синода — В. Н. Львов (центр)
Государственный контролёр — И. В. Годнев (октябрист)
Что видно из списка невооружённым глазом. Четыре кадета — партия Милюкова взяла контрольный пакет. Сплошь цензовики: князья, промышленники, профессора — большинство портретов мы уже разобрали в части про Комитет, повторяться не будем. Социалист на всю компанию один — Керенский, тот самый человек на трёх стульях, легализовавший своё министерство истерикой на пленуме Совета (сцена — в прошлой части). Гучков — пикантная деталь — вообще не депутат этой Думы: «преемственность от Думы» не выдерживает даже взгляда на список.
А теперь любимая рубрика: кого в списке нет. Родзянко. Человек, который две недели изображал глас нации, бомбардировал Ставку телеграммами «настал последний час» и искренне видел себя главой новой России, — не получил ничего. Власть, добытую его телеграммами, поделили без него: председателю Думы оставили Думу — которой больше не было. Мы обещали в конце первой половины, что расчёты не сбудутся ни у кого из поджигателей. Родзянко в этом списке просто первый — очередь обязательно дойдёт до каждого.
Сам Временный комитет, родив преемника, тихо ушёл в тень: формально он просуществует ещё месяцы, но реальный смысл потеряет сразу. Всё, чем он вошёл в историю, уместилось в одну неделю — и мы эту неделю только что видели целиком.
Из новых лиц разберём двоих — по обычной нашей схеме: кто таков, чем владел, с кем связан.
Князь Георгий Львов. Во главе ещё нерождённой республики поставили Рюриковича — родословная подревнее романовской, ирония номер раз. Не революционер ни в каком смысле: земец, глава Всероссийского земского союза — гигантской общественной машины, которая в войну снабжала армию всем, чем не умело снабжать казённое ведомство. Отсюда и репутация: «вся Россия его знает, вся Россия ему верит». Человек безупречной порядочности, толстовского склада — мягкий, совестливый, принципиально не любивший принуждение. Вчитайтесь ещё раз: правительство без единого штыка возглавил человек, по убеждениям не приемлющий насилия. Ирония номер два, и уже не смешная. Выбор Львова объясняется просто: это была единственная фигура, которая устраивала всех и не пугала никого. Но «не пугать никого» в 1917 году — не достоинство, а, можно сказать, психиатрический диагноз: премьер председательствовал в кабинете, как земский либерал на уездном собрании, — выслушивал всех и ничего не решал. Судьба сложилась соответственно: после Октября — арест, побег, эмиграция; умер в Париже в 1925-м, небогато и тихо — едва ли не единственный человек этой истории, о котором никто не сказал дурного слова. Для политика такого ранга это, увы, тоже характеристика.
Князь Георгий Евгеньевич Львов, министр-председатель первого состава Временного правительства.
Михаил Терещенко. Самая загадочная строчка списка: министр финансов воюющей империи — тридцать один год, сахарозаводчик-мультимиллионер, меценат, издатель Блока. Фигурой первого ряда в большой столичной политике он не был — не депутат, не партийный вождь, — но и человеком из ниоткуда тоже: председатель Киевского военно-промышленного комитета, заместитель председателя Центрального ВПК, свой человек в Земском союзе и Особом совещании по обороне. И всё же на пост министра финансов воюющей державы этого маловато — современники пожимали плечами: откуда вдруг? А мы с вами ответ уже встречали — в части про Петросовет, где поминали ложи «Великого востока народов России». Керенский — Некрасов — Терещенко — Коновалов: та самая четвёрка, чьё членство Старцев прослеживает документально, и вся она целиком — в новом кабинете. Утверждать не будем, со свечкой в ложе не стояли: это не тайное мировое правительство, а сеть знакомств. Но на вопрос «почему финансы воюющей империи достались именно молодому сахарозаводчику, а не тяжеловесу первого ряда» сеть знакомств отвечает лучше любой другой версии — а другой версии, собственно, никто и не предложил. Судьба: арестован в Зимнем в октябре, Петропавловка, освобождение, эмиграция — и вторая, вполне успешная карьера международного финансиста. Умер в Монако в 1956-м. Из всех героев Февраля Терещенко, пожалуй, единственный, кто в итоге остался при своей профессии. Масоны своих в обиду не дают!
Михаил Иванович Терещенко, министр финансов — в 31 год.
Остальные новички — Шингарёв (земский врач, кадетский спец по бюджету), Мануйлов (экс-ректор Московского университета), Годнев — добротная массовка, на сюжет не влияющая.
Первый состав Временного правительства, 1917 год.
Наследство, вступившее в силу
Теперь посмотрим, чем новорождённое правительство располагало — помимо бланков и прочей макулатуры.
Формулу двоевластия мы вывели в прошлой части, повторим её одной строкой. У правительства — печати, признание союзников (те признали новую власть в первые же недели, с неприличной для дипломатии поспешностью — будто спешили закрепить уже свершившийся и вполне устраивающий их факт) и ответственность за всё; у Совета — гарнизон, заводы, телеграф и право революционного вето, оформленное как «поддержка постольку-поскольку». Реальная сила с первого дня находилась совсем не там, где висела государственная табличка.
Дальше это наследство начало работать. Приказ № 1 формально касался Петроградского гарнизона — но его логика расползлась по всей армии со скоростью телеграфа: в каждой части — комитет, каждый командир проверялся на революционную благонадёжность, каждый приказ офицера обсуждался солдатами на митинге. Приказ не породил развал из пустоты — фронт и так был измучен, — но он узаконил новую реальность: офицерская вертикаль перестала быть единственным источником власти в войсках. Параллельно исчезла и вторая, силовая опора любого государства: полицию и жандармерию улица снесла ещё в феврале — участки были разгромлены, архивы охранки сгорели, городовых арестовали и разогнали, а случалось, и поубивали. Правительство лишь оформило случившееся, упразднив старую полицию и объявив народную милицию — рыхлую смесь дружин, комитетов и вчерашних активистов, которая заставлять себя слушаться ещё не умела. Старый порядок уже снесли, новый ещё толком не сформировали — в результате по всей стране происходила форменная швондеровщина, как показано во многих фильмах про революции уже в наше время. Совершенно правильно, кстати, показано, только прямо не сказано, что никакого отношения к творящемуся на улицах славного города Питера беспределу тогдашние большевики не имели и иметь не будут, а этот самый беспредел им достанется в наследство и наводить порядок придётся в нём долгие годы гражданской войны.
Вернёмся к нашим баранам. Подчеркнём то, что обычно проскакивает мимо: правительство приняло это наследство добровольно и с полным пониманием. Все его участники видели, как в феврале сработали рельсы и телеграммы, — они сами их и дёргали. Они знали, что штыков у них нет, — они сами согласились на условия Совета в ночь на 2 марта. Власть без силы была не несчастным случаем, а условием сделки, на которую они пошли, — потому что очень хотелось в министры.
Три кризиса, или как уронить власть за восемь месяцев
Дальше можно было бы рассказывать восемь месяцев по дням, но история милосердно разложила агонию на три акта. Схема каждого одинакова: правительство упирается в вопрос, который нельзя отложить, — откладывает — теряет кусок власти и кусок доверия — большевики подбирают и то и другое. Меняется только масштаб потерь.
Кризис № 1 — Апрельский
Первый же серьёзный экзамен правительство завалило ровно там, где двоевластие было натянуто туже всего, — на вопросе о войне.
Две внешние политики в одном кабинете. Петросовет требовал мира «без аннексий и контрибуций». Формула была пьесой в двух действиях, причём шли они одновременно. Действие первое: объявляем во всеуслышание, что чужого не хотим, — немецкий и австрийский рабочий потребуют того же от своих правительств, и мир придёт быстрее. Действие второе: пока он не заключён, Россия обороняется, и солдат воюет уже не за Босфор с Дарданеллами, а за завоевания революции, за собственную, месяц как добытую свободу. Революционное оборончество — так это и назвали, и назвали честно. Солдату в окопе оно давало то, чего не дал за два с половиной года ни один царский манифест: внятный ответ на вопрос, за что он тут сидит. Не «за веру, царя и отечество» вообще, а за конкретное своё. А вот правительству эта формула была вилкой в глаз: спорить с ней публично невозможно — популярна до неприличия, а согласиться означает вслух отказаться от проливов, ради которых, собственно, и воевали.
Декларация 27 марта. Под давлением Совета правительство выпустило заявление о целях войны — и вот в него стоит вчитаться, потому что всё дальнейшее вырастет именно отсюда. Текст неделю выторговывали с Контактной комиссией Совета, и следы торга видны невооружённым глазом: рядом, буквально через запятую, стоят отказ от «насильственного захвата чужих территорий» — и обязательство в полном объёме соблюдать соглашения, принятые в отношении союзников. Это не компромисс, при котором каждый чем-то поступился. Это две несовместимые внешние политики, отпечатанные в одной программке: Совет прочитал свою страницу, союзники — свою, и все разошлись довольные. Казалось бы, консенсус.
Нота Милюкова (18 апреля). К декларации, отправляя её союзникам, приложили сопроводительную ноту. Смысл: не принимайте революционные лозунги всерьёз, Россия воюет до решительной победы и все обязательства выполнит. И тут — главное, что обычно проскакивает мимо. Это подают как самоуправство министра-англомана, за страсть к проливам прозванного «Милюковым-Дарданелльским»: дескать, один человек взял и переписал политику страны. Никакого самоуправства не было. Ноту согласовал весь кабинет — включая Керенского, который потом старательно это отрицал. И декларацию Милюков не нарушил: он всего лишь предъявил её вторую половину, ту самую, про обязательства. Формально он не соврал ни единым словом. Ружьё, повешенное на стену 27 марта, выстрелило точно по Чехову — в начале следующего действия, при первом же контакте с внешним миром.
Взрыв. Нота попала в печать 20 апреля — и Петроград впервые после Февраля вышел на улицу с оружием. «Долой Милюкова!», навстречу — манифестации в поддержку правительства, стрельба на Невском, первые с февраля убитые в столице. Командующий Петроградским военным округом генерал Корнилов — запомним фамилию, она ещё выстрелит — распорядился вывести на Дворцовую войска и батареи Михайловского артиллерийского училища. Приказ отменили дважды, сверху и снизу: Исполком Совета объявил недействительными любые распоряжения командующего округом без своей санкции, а юнкера с солдатами и без Исполкома никуда не пошли. Через два дня Корнилов подал рапорт с просьбой вернуть его на фронт. Узнаёте жанр? Второй раз за два месяца выезд пожарной команды отменяют бумагой: в феврале это проделали с экспедицией Иванова думцы, теперь с Корниловым — Совет. Пушки в городе подчиняются не тем, у кого печать, — урок повторили для тех, кто не понял с первого раза.
Апрельский кризис: демонстрация под лозунгом «Долой Милюкова!».
Итог: первая коалиция (5 мая). Кабинет теряет двух сильнейших игроков — и по-разному. Гучков 29 апреля уходит сам, хлопнув дверью: военный министр публично расписывается, что управлять разлагающейся армией в этих условиях не может, и снимает с себя ответственность. Милюкова 2 мая выдавливают — предлагают пересесть из иностранных дел в просвещение, он отказывается и уходит совсем. Обратите внимание, кто выпал из власти первым: те двое, что ездили в Псков за отречением и единственные на Миллионной требовали сохранить монархию как опору. Расчёты не сбылись — пункты второй и третий. Чтобы удержать конструкцию, в кабинет впервые впускают социалистов — сразу шестерых: Керенский получает военное и морское министерство, эсер Чернов — земледелие, меньшевик Церетели — почту и телеграф, дальше Скобелев, Пешехонов, Переверзев.
И вот тут защёлкивается ловушка. Пока социалисты стояли рядом и поддерживали «постольку-поскольку», ответственность за войну висела на «буржуях». Войдя в кабинет, умеренные социалисты взвалили её на себя: теперь это ИХ война, ИХ нерешённый земельный вопрос, ИХ невыполненные обещания. А война как шла, так и идёт — только теперь за неё впряглись эсеры и меньшевики, вошедшие в правительство.
Кто в выигрыше. Ровно те, кто в правительство не пошёл и рук не запачкал. Ленин ещё в апреле, едва вернувшись, объявил: никакой поддержки Временному правительству. Над ним посмеивались, как над оторванным от жизни эмигрантом. После апреля смеяться стали заметно реже.
Кризис № 2 — Июльский
Счёт, выписанный продолженной войной, пришёл в июне — и оказался катастрофическим.
Наступление Керенского. Новый военный министр объезжал фронт с зажигательными речами — за что получил от солдат кличку «главноуговаривающий» — и готовил большое наступление: доказать союзникам, что Россия ещё воюет. 18 июня армия пошла вперёд; краткий начальный успех быстро выдохся, а австро-германский контрудар превратил отход в разгром — и фронт посыпался. Массовое дезертирство, полки митингуют — Приказ № 1 в действии, каждый приказ офицера сперва обсуждается — и расходятся по домам. Декорация боеспособности рухнула прямо на глазах у зала, и за ней обнаружился развал.
Июльские дни (3–5 июля). Известие о провале легло на всё остальное — и Петроград рванул сам: солдаты-пулемётчики, кронштадтские матросы, рабочие, лозунг «Вся власть Советам!», стрельба, хаос. По сути — генеральная репетиция Октября, только сыгранная без режиссёра, сценария, суфлёров и сильно раньше срока.
А где большевики? Тонкий момент, важный для всего цикла. Их потом рисовали режиссёрами этих дней — на деле они и сами метались: низовые организации толпу подогревали, верхушка понимала, что выступление преждевременно и обречено, и пыталась его то возглавить, то удержать. Получили худшее из двух миров: и обвинения в организации мятежа, и репутацию тех, кто в решающий момент замялся. Наша сквозная формула — «во главе бунта, но не его авторы» — в июле сработала против них самих.
Расплата. Правительство ввело верные части, толпа схлынула — и следом пошёл заранее заготовленный козырь: в печать вбросили «доказательства», что Ленин — немецкий шпион, а восстание оплачено германским золотом. На измученного войной солдата подействовало мгновенно. Редакция «Правды» разгромлена, Каменев, Троцкий, Луначарский — за решёткой, Ленин с Зиновьевым — в подполье: шалаш в Разливе, затем Финляндия.
Шалаш образца 1917 года в Разливе.
Ленин образца 1917 года в Разливе.
Запомним эту точку. Июль 1917-го — низшая точка большевиков за весь год: лидеры в бегах или в тюрьме, партия заклеймена как немецкая агентура, лозунг «Вся власть Советам» Ленин временно снимает — потому что Советы, где заправляют эсеры с меньшевиками, только что помогли правительству его же разгромить. Любой уважающий себя аналитик летом 17-го списал бы большевиков со счетов.
Керенский наверху. Князь Львов уходит — мягкий человек оказался не нужен ни одной из сторон, расчёты не сбылись, пункт четвёртый. Премьером 8 июля становится Керенский: человек, в феврале сидевший на трёх стульях, теперь собрал их все под собой. А вопрос о земле? Министр земледелия Чернов свою же реформу протолкнуть не может — кадеты блокируют, всё откладывается «до Учредительного собрания». Песня знакомая.
Итого к августу: война проиграна, но продолжается; земля обещана, но не дана; большевики разгромлены и почти неопасны. И главным человеком, который вернёт им и оружие, и репутацию, окажется вовсе не Ленин — а генерал, которого мы просили запомнить в апреле.
Кризис № 3 — Корниловщина, или выстрел себе в ногу
Апрель и Июль правительство пережило. Август — не сумело, потому что на этот раз стреляло себе в ногу собственноручно.
Керенскому нужен «сильный человек». После июльского развала премьер хочет навести порядок: вернуть дисциплину в армии, найти управу на Советы, положить конец митинговщине. И подбирает исполнителя на роль сильной руки. 18 июля Верховным главнокомандующим назначен Лавр Корнилов — боевой, популярный, с репутацией твёрдой руки. Для правых — наконец-то спаситель. Ошибку кастинга Керенский обнаружит через месяц: исполнитель решил, что у него роль Главного Героя.
Чего хотел Корнилов: смертная казнь на фронте и в тылу, милитаризация железных дорог и заводов, обузданные Советы. На Государственном совещании в Москве его встречают как национального героя. Между премьером и главкомом намечается союз.
Мутный август. Дальше — история, в которой до сих пор спорят, кто кого обманул. Через посредника (по иронии — тоже Львова, только другого, того самого В. Н. Львова из первого кабинета) Керенский и Корнилов договариваются двинуть на Петроград надёжный конный корпус — официально, чтобы задавить ожидаемое большевистское выступление. Но то ли суфлёр переврал текст, то ли каждый услышал своё, то ли Керенский в последний момент испугался, что генерал заберёт власть себе. Отметим симметрию: в феврале суфлёром при отречении работал Алексеев — и отработал безукоризненно; в августе роль досталась Львову, с обратным результатом сразу для обоих исполнителей. 27 августа премьер объявляет Корнилова мятежником. Тот подчиниться отказывается и двигает войска на столицу уже всерьёз. Был ли это мятеж или спровоцированная подстава — вопрос открытый; для нас важно, что было дальше.
И тут выясняется, что у Керенского нет армии. Своих штыков у премьера не оказалось — июльская зачистка и общий развал оставили его генералом без войска. Защищать Петроград от собственного главкома некем. И Керенский делает ход, который задним числом выглядит как чистой воды политическое самоубийство: обращается за помощью налево — к Советам и к вчерашним арестантам.
Он вооружает тех, кого месяцем раньше травил. Рабочим дружинам — Красной гвардии — раздают десятки тысяч винтовок. Большевиков выпускают и реабилитируют; Троцкого — под залог из «Крестов». Те самые «немецкие шпионы» из июля к сентябрю выходят на свет спасителями революции: с оружием, с легальностью, с отмытой репутацией.
Как кончился «мятеж». Почти без единого выстрела: железнодорожники загоняют эшелоны Корнилова в тупики, агитаторы разлагают его части прямо в вагонах — и грозный корпус тает, не дойдя до столицы. Почерк узнаёте? Февральский приём, один в один: ровно так не доехал до Петрограда генерал Иванов. Рельсы и слова вместо пуль — фирменная технология этой революции; сменился только хозяин диспетчерской. Генерал Крымов, командовавший походом, застрелился; Корнилов арестован.
Кто вышел из августа победителем. Кто угодно, только не Керенский. Правые теперь видят в нём предателя последней надежды на порядок, левые — несостоявшегося подельника генерала-диктатора. Он остаётся в пустоте, ненавидимый всеми. А большевики за считанные недели проходят путь от июльского дна до большинства в Петроградском и Московском Советах; Троцкий возглавляет Петросовет. Ленин достаёт из-под сукна лозунг «Вся власть Советам» — потому что теперь Советы означают их власть. Винтовку, из которой большевики в октябре застрелят Временное правительство, зарядил и подал им сам Керенский.
И последняя симметрия — самая убийственная, ради неё мы и раскрыли первую половину статьи так подробно. В ночь на 25 октября Керенский окажется в положении, до смешного знакомом читателю этого цикла: глава государства, которому «не могут подать» ни одного эшелона. Его телеграммы в Ставку и по фронтам будут уходить в пустоту — у Николая в феврале были хотя бы генералы, которые отвечали, пусть и хором «отрекайтесь»; Керенскому не ответил никто. И за войсками он поедет — оцените издёвку географии — в Псков, в штаб Северного фронта: в тот самый город и тот самый штаб, где восемь месяцев назад дожимали Николая. Те же декорации, та же сцена, почти тот же текст — сменился только исполнитель главной роли. Наскребёт семьсот казаков Краснова — против гарнизона, который сам же вооружил в августе. Бумеранг, запущенный в феврале телеграммами Родзянко и стрелками Бубликова, вернулся точно в руки последнего председателя Временного правительства. Технология «не приехать, не ответить, не защитить» оказалась единственным, что новая власть по-настоящему освоила, — и последним, что она увидела.
Бомба замедленного действия
Кризисы кризисами, но подорвалось Временное правительство не на них. Кризисы только расшатывали конструкцию — взрывчатка была заложена в сам принцип, на котором она держалась. Мы видели место и время закладки своими глазами: Миллионная, 12, утро 3 марта.
«Решит Учредительное собрание» — универсальная отговорка на любой трудный вопрос. Форма правления? Решит Собрание. Земля? Собрание. Мир? Оно же. Само слово «Временное» и означало: мы никто, мы мостик до Собрания. Проблема в том, что мостик так и не достроили, а решать надо было каждый день.
Заряд первый — мир. Войну протащили через все восемь месяцев и не закончили и, такое впечатление осталось у солдат, не собирались. Армия к осени не воевала, а разбегалась, и каждый лишний день войны работал на тех, кто обещал мир немедленно и без условий.
Заряд второй — земля. Восемь из десяти подданных бывшей империи — крестьяне, и у них ровно одно требование. Но реформу похоронили в согласованиях — правильно, «до Учредительного собрания». Крестьяне ждать перестали и начали делить землю сами, явочным порядком. Большевикам осталось не мешать и пообещать вслух то, что уже происходило по факту.
Детонатор — само Учредительное собрание. Тут ирония на иронии. Орган, которым восемь месяцев затыкали каждую дыру, правительство упорно не желало созывать: выборы откладывали и в итоге назначили на ноябрь — когда самого правительства уже не будет. Но заложить мину оно успело: избирательную машину настроили ещё летом, по старым партийным спискам — до того, как Октябрь расколол эсеров на правых и левых. Будущий парламент заранее собрали под расклад сил, которого к его открытию уже не существовало.
Дальше в цикле мы назовём это «бомбой, заложенной Временным правительством», — и теперь видно, что правительство её не просто заложило. Оно восемь месяцев вручную наматывало фитиль: каждая отсрочка, каждое «решит Собрание», каждый нерешённый вопрос — ещё один виток. 25 октября Временное правительство пало почти без сопротивления — защищать его было уже некому и незачем. А как именно рванула заложенная им бомба — об этом заключительная часть цикла, «Конец парламентаризма».
Выводы
Если советский учебник учил, что Временное правительство свергли злые большевики, то честнее сказать иначе: большевики его не сваливали. Оно осело само — а они просто оказались рядом, когда оно окончательно упало. Причём этот фокус в нашей истории уже второй: в феврале точно так же рухнула монархия, которую тоже никто не штурмовал.
В этом, собственно, главная ирония всей статьи. Империю в феврале свалил не бунт — бунт был ничтожен по её масштабам. Её свалил отказ собственных элит бунт тушить: генералы, думцы и союзники в три дня сложили совпавшие интересы в общее «пусть падает», а Временный комитет отработал диспетчером — перекрыл рельсы подавлению восстания, отфильтровал информацию царю, организовал генеральский хор и нотариально оформил результат. Революция как логистическая операция: ни одного выстрела со стороны победителей — только телеграммы, графики движения и бланки. Наверху, на сцене, в эти дни шла историческая драма — с хором, монологами и отречением в финале. Работало при этом машинное отделение под сценой, и страна разглядела его сильно позже, чем сыграли последний акт.
Но взявшие власть таким способом получили её ровно в том виде, в каком сконструировали сами: без силы — штыки с 1 марта принадлежали Совету; и без мандата — вся законность упиралась в юридически ничтожное отречение, в бумагу Михаила о «воле народа» и в вечное «до Учредительного собрания». «Временное» оказалось самым честным словом всей истории: правительство с первого дня определило себя как сторожа при пустом троне — и просторожило восемь месяцев, ни разу не решившись ни на один из вопросов, ради которых люди выходили на улицы: ни мира, ни земли, ни своевременного созыва того самого Собрания.
Дальше всё довершили три кризиса. Апрель показал, что вопрос о войне правительство решить не может, — и втянул в кабинет умеренных социалистов, повесив на них ответственность за чужой провал. Июль обнулил остатки доверия и, казалось, добил большевиков. Август руками Керенского вернул большевикам оружие, легальность и ореол спасителей революции. А в октябре сработала последняя ирония: технология Февраля — не приехать, не ответить, не защитить — была применена к её собственным изобретателям. Керенский кончил как Николай: в поисках эшелонов, которых нет, в том же Пскове, с той же пустотой в ответ на телеграммы. Только Николаю на само падение хватило пяти дней, Керенскому — суток. Разница не в агонии, а в разбеге: у Николая на то, чтобы к ней прийти, было двенадцать лет и империя в сто семьдесят миллионов, у Керенского — восемь месяцев и разваливающийся огрызок. Оба распорядились своим сроком одинаково.
И расчёты, с которых всё началось, не сбылись ни у кого. Родзянко не получил ничего. Милюков и Гучков вылетели первыми. Львов ушёл, никем не удерживаемый. Генералы вместо «войны без царя» получили армию без дисциплины, а потом Быховскую тюрьму и Гражданскую. Союзники вместо надёжного партнёра — Брестский мир. Единственными бенефициарами Февраля оказались те, кто в феврале не сделал ничего, — и это не комплимент большевикам, а приговор всем остальным.
Отсюда и вывод, который сшивает весь цикл. Большевики не разрушали ни монархию, ни «молодую российскую демократию» — так же, как в заключительной части мы увидим, что они не разгоняли мирный парламент светлого будущего. Они подобрали власть, которая к октябрю лежала на земле: без армии, без полиции, без денег, без доверия и без решённых вопросов. «Подобрали» — не значит «нашли на пустом месте»: к октябрю за ними уже стояли большинство в Петросовете, Военно-революционный комитет, гарнизон и балтийские матросы — ту опору они себе за осень выстроили, и как именно, мы разберём в заключительной части. Но выстраивали её не в вакууме, а на месте, которое конкуренты сами и освободили. И, в отличие от предшественников, взяв власть, большевики не побрезговали применить силу, чтобы её удержать. А заложенная «временными» напоследок бомба — та самая, из-за которой в январе 1918-го разгонят Учредительное собрание, — была не большевистской диверсией, а прощальным подарком уходящей эпохи безответственности. Но это, как мы помним, уже совсем другая часть.
