Как думаешь, что происходит вокруг, когда ты закрываешь глаза? Конечно, сначала ты лежишь, думаешь о чём-то своём: приятном или не очень, вспоминаешь прошедший день или представляешь, что случится завтра. А потом в самый неожиданный неуловимый момент — засыпаешь. Попадаешь в какой-нибудь сказочный сон, или в страшный кошмар, или просто проваливаешься в темноту до самого утра. Пока тебя не разбудит надоедливый раздражающий будильник или кто-нибудь из домочадцев. Обычно не менее надоедливый и раздражающий. И для тебя настанет новый день. Но что происходит пока ты спишь? Скажешь — ничего необычного? Ты спишь. И все спят. Кто-то совсем неподвижно и бесшумно. Кто-то ворочаясь с боку на бок. А кто-то и вовсе храпит. Если не спишь сам, то это раздражает сильнее всего. Но ведь все спят…
А что если нет? Не могут же спать все. Не может же весь мир останавливаться и засыпать только потому, что уснул ты и больше его не наблюдаешь. На другой стороне планеты день. Все заняты своими делами. Это понятно. Но и совсем рядом есть тот, кто не спит ночью. Вполне возможно, когда ты уже закрыл глаза, его глаза только открываются. Пользуясь тем, что на него никто не смотрит, он выползает из своего тёмного угла. Зевает. Потягивается. Расправляет свои когтистые лапки. Возможно, он выбирается из платяного шкафа, или из-за двери, или прямо из-под твоей кровати. И, возможно, это совсем не кошка, как можно было бы подумать. Возможно, это кто-то куда более страшный, ранее невиданный. И страшнее всего то, что тебе достоверно неизвестно, кто это. Ведь ты спишь. А он нет.
Точно так же и вся наша история. Несмотря на то, что мальчик Данила давно уснул, она не может не продолжаться даже ночью. Тем более, что в этом мире, как ты помнишь, ночи не существует. Зато существует и темнота, и скрежет когтистых лап в ней, и странные посторонние шаги, и скрипы, и много чего пугающего и неизвестного. И пока Данила крепко спал и ничего подобного не слышал, на другой стороне пуговичного города всё это слышала мисс Флис и потому у неё никак не получалось уснуть.
Она осторожно свесила свои короткие ножки с высокой кровати, нащупала мягкие тапочки с белой пушистой оторочкой, взяла с прикроватного столика свечу в подсвечнике с причудливыми завитушками и, тихо ступая, отправилась по коридору в том направлении, откуда доносились звуки. А доносились они из главного зала городской ратуши, которая по совместительству, как ты помнишь, была общественным собранием, городским советом и судом. Но для маленькой Флис она в первую очередь была её домом. Точно так же, как и круглый маленький Габардин был в первую очередь ей дядей, и лишь по совместительству — губернатором.
Остановившись у окна, Флис дважды подняла и опустила перед ним свечу в подсвечнике, будто силилась разглядеть что-то в тёмной вышине, а потом спустилась по круговой лестнице вниз к приоткрытой двери и притаилась за одним из тех длинных пурпурных полотнищ, которые украшали главный зал. Из-за занавеса ей было прекрасно видно, как через центральную дверь, которую, естественно, никогда не запирали, внутрь прошёл Тик. Подозрительно озираясь, он крадучись подошёл к судейской трибунке, очевидно, оставленной от последнего заседания. Обошёл вокруг неё. Потом достал из-за пазухи судейский молоточек и уже хотел было положить его внутрь на специально предназначенную для этого полочку. Как вдруг из-за бордового полотнища напротив появился Габардин в полосатой пижаме и длинном ночном колпаке на голове.
«Тик?!— искренне удивился губернатор и даже потёр глаза, решив, не снится ли ему всё.— Что вы здесь делаете?»
«Я… Э-э-э...»,— только и нашёлся ответить тот. Но Габардин уже заметил судейский молоточек в руках пуговичника.
«Как мило, что вы нашли его!»
«Я? А-а-а… Да!— закивал Тик, протягивая инструмент правосудия городскому судье,— Как раз вот, думаю… Это самое… Надо вернуть. Решил зайти».
«И очень правильно сделали, дружище!— ответил довольный Габардин и придирчиво повертел молоточек в руках — не испортился ли,— я так вам признателен. Ума не приложу, чтобы я без него делал! Где вы нашли его?»
«Да, я… Его это… Буквально вот… Шёл по улице, запнулся за что-то, так что чуть не шандарахнулся… Кто, думаю, разбрасывает какие-то палки прямо под ноги прохожим! Подвернись мне тогда кто-то — точно получил бы тумаков. Глядь! А это вовсе никакая не палка, а совсем наоборот — нужная вещь. И тут я сразу же вспомнил, что вы как раз теряли недавно точно такую...»
«И очень хорошо, что вспомнили! И не просто точно такую, а именно эту вещь я и потерял!»— подтвердил Габардин, убедившись, что с молоточком всё в порядке. Тик же, облегчённо вздохнув, хотел было незаметно исчезнуть, но губернатор остановил его внезапным вопросом:
«А что если вас назначить на должность городского сыщика?»
«Быть ищейкой? Ну уж нет!»— возразил пуговичник с плохо скрываемым презрением.
«Зря! Очень зря!— покачал головой Габардин.— Поверьте, я разбираюсь в людях. Вы подойдёте на это место просто идеально. Кроме того, так вы сможете вполне официально интересоваться тайными планами нашего многоуважаемого мистера Флока».
«Ну, знаете...— уже совсем явно возмутился Тик.— Мне хватает и того, что вы меня подрядили на роль двойного агента».
«Агента под прикрытием!»— со значением поправил Габардин.
«Кстати, удалось ли вам что-нибудь выяснить?»
«Немного...— Тик вновь оглянулся по сторонам, ещё более подозрительно, чем прежде, и перешёл на шёпот.— Пуговица у мальчишки. Теперь это точно. И Флок посылает его… Сами знаете куда».
«Что ж… — задумчиво проговорил Габардин.— В таком случае история идёт по нашему плану. Самое главное теперь, чтобы мальчик ничего не напутал. Думаю, вам стоит отправиться вслед за ним и проследить, что бы он всё сделал правильно».
«Это пожалуйста. Только при известных рисках такая работа должна быть дополнительно оплачена»,— усмехнулся пуговичник.
«Да-да… Конечно!»— рассеянно ответил Габардин, стянул с головы свой смешной колпак, вынул из него стопку маленьких золотых пуговиц и передал Тику, и в глазах у того сразу же загорелся жадный блеск.
«С вами очень приятно иметь дело, губернатор,— он с особым удовольствием пересчитал награду.— Кстати, не те ли это пуговицы, которыми обычно расшивают городские знамёна? Впрочем, мне всё равно. Можете не отвечать».
Тик ещё раз довольно усмехнулся, хитро подмигнул Габардину и скрылся прочь.
Когда внешняя дверь захлопнулась за пуговичником, маленькая Флис появилась из-за своего укрытия. Некоторое время она молча и чуть снисходительно наблюдала за своим дядюшкой, который для начала убрал судейский молоточек внутрь трибунки и решил было переставить ту на своё место до следующего судебного заседания. Но пройдя с трибункой в руках по залу лишь половину пути до бокового входа, вновь по неловкости, выронил молоточек на пол. Печально вздохнув, Габардин вынужден был опять опустить трибунку на пол, наклониться за выпавшим молоточком, поднять его, убрать на внутреннюю полочку трибунки, снова поднять её, пройти несколько шагов… Как вдруг коварный инструмент снова с грохотом выпал на пол.
«Не пробовал делать всё по-очереди?»— спросила девочка, поднимая судейскую принадлежность.
«О, Флис… Прости! Я, наверное, разбудил тебя…»— извинился Габардин, наконец, засовывая мебель за дверь бокового прохода, где, по-видимому, располагалось нечто вроде кладовой на разные случаи.
«Почему же?»— искренне поинтересовался губернатор, справедливо полагая, что здоровый сон — первейший способ сохранить здоровье ребёнка.
«Я думала»,— коротко ответила Флис.
«О, ты у меня слишком умная. Смотри, как бы ещё от этого не разболелась голова»,— улыбнулся Габардин.
Флис ничего не ответила на это предостережение, которое одновременно посчитала столько же заботливым, сколь и глупым, а только протянула Габардину деревянный молоток, о котором тот снова уже успел позабыть, и серьёзно спросила:
«Считаешь, что можешь доверять этому толстому жадному грубияну?»
«Ты про этого Тика? Ох, дорогая моя Флис…— в тяжёлом раздумье ответил Габардин.— Я в таких сомнениях. Ты же знаешь, я совсем не разбираюсь в людях. Но ведь в данном случае, нам не на кого больше положиться...»
«Ничего, дядюшка, не волнуйся! Я же с тобой…— улыбнулась Флис.— Как ты верно заметил, я и так слишком много думаю. Так что я вполне могу думать за нас обоих».
«Думаю, что Тик пройдоха… Ещё какой… Но это наш пройдоха».
«Это поразительно верное уточнение. Ты и правда очень умна, дорогая моя Флис. И что же нам делать в связи с этим теперь? Просто ждать, пока всё идёт, как задумано?»
«Нет,— отрицательно покачала Флис своей маленькой умной головкой с золотистыми кудряшками, заплетёнными в пару пушистых хвостиков.— Ничего никогда не идёт, как задумано. Поэтому никогда не надо просто ждать. Всегда следует смотреть за тем, чтобы всё шло именно так, как задумано».
«Как это правильно...»— проговорил губернатор Габардин, протяжно растянув последнее «о» долгим зевком, а затем поспешил прикрыть рот своей маленькой ручкой. А потом сразу же зевнул ещё раз. То ли от того, что рассуждения племянницы всегда казались ему ужасно скучными, то ли потому, что было уже действительно поздно. Так что Габардин поморщился, зевнул в третий раз и устало добавил:
«А теперь, пожалуй, надо спать...»
«Спокойной ночи, дядюшка»,— произнесла Флис и мило улыбнулась.
Дождавшись, когда маленькая круглая фигура Габардина в смешном спальном колпаке скроется за одним из бордовых полотнищ, девочка тоже покинула зал, поднялась по круговой лестнице, вновь остановилась у окна, но на этот раз посветила в него свечой целых три раза. Откуда-то издалека в ответ так же трижды моргнул огонёк. Словно в лесу на темнеющих холмах тоже притаился кто-то со свечкой и тоже сигнализирует ей.
В общем-то так оно и было. В темноте около раскидистого дерева суетились две фигуры в зелёных накидках с капюшонами, скрывающими лица. Определённо можно было сказать только одно — это были пуговичники. А кто ещё это мог быть? Ведь в Изнанке за редким исключением, кроме пуговичников, больше никто не живёт. Другое дело, что забыла пара неизвестных пуговичников в диком лесу на дальних холмах в накидках и с фонарём? Вот это хороший вопрос. Очевидно, они затевали что-то тайное. Но мы, разумеется, пока не можем знать, что именно.
Оба какое-то время внимательно вглядывались в подсвеченные тёплым светом силуэты пуговичного города. А особенно в окно на верхнем этаже городской ратуши. Когда там дважды мигнул неприметный огонёк от пламени свечи, неизвестные оживились.
«Ты видел? Видел?» — восторженно воскликнул первый.
«Да»,— ответил второй спокойно, словно ничего не произошло.
«Два!»— уточнил первый всё так же взволнованно.
«Я тоже посчитал. Лучше подсади-ка меня».
Забравшись сначала на спину приятеля, а с него на дерево, неизвестный устроился на ветке и продолжил всматриваться в даль. Через некоторое время в том же самом окошке огонёк вспыхнул три раза.
«Три!»— с земли воскликнул впечатлительный пуговичник и подпрыгнул так радостно, что чуть не ударился головой о ветку, на которой сидел его приятель.
«Я видел,— всё так же спокойно ответил тот,— два и три».
«Да? А кто такой Фиббоначи?»
«Не важно. В сумме это получается пять. Дай-ка мне фонарь».
Пуговичник подал приятелю оставленный на земле фонарь и тот, встав на ветку, чтобы быть повыше, три раза взмахнул им в воздухе. После этого он ловко соскользнул по стволу и, отряхнувшись, серьёзно сказал:
«Теперь нам надо поскорее передать это».
«Что мы получили условный сигнал “три”».
Оба заговорщика в плащах побежали по неприметной тропинке, спускающейся вниз по холму между деревьев.
«Сигнал “три”. Это понятно…— не унимался болтливый пуговичник.— Но ты знаешь, что он обозначает? Почему это вообще два и три? Почему это числа какого-то Фиббоначи?»
«Ты задаёшь слишком много вопросов… Ты случайно не шпион?»
«Смеёшься? Как я могу быть шпионом? Ты знаешь меня сто лет! Просто вопросы появляются в моей голове. Не могу же я это игнорировать. Иначе их накопится там слишком много, и моя голова треснет».
«Ну хорошо! Тебе я скажу.— Согласился рассудительный пуговичник.— Это просто код. Один — это ничего не произошло. Два — есть новости, ждите. Три — условный сигнал. Четыре — провал».
«Дурацкий код…»— задумчиво пробормотал первый.
«Почему дурацкий?» — не понял второй и даже остановился от удивления.
«Ну, подумай… Два — это может быть один и один. А три — два и один».
«Вовсе не ерунда… Сам посуди… Есть новости — ничего не произошло. Два и один. Вместе три».
«Нет. Так это не работает»,— уверенно ответил рассудительный пуговичник и снова поспешил вниз по тропинке.
«Ну допустим…— догнав его, продолжил разговорчивый приятель.— Значит, ”три” — это условный сигнал. Но он-то что значит?»
«А это даже мне неизвестно. Условный и всё».
«Ничего странного. В этом и заключается смысл конспирации. Никто не знает ничего определённого. Но все вместе определённо что-то знают».
На этих словах оба заговорщика окончательно скрылись за деревьями. Лица и имена этих пуговичников остались неведомы для любого, кто мог бы случайно застать их в ночном лесу. Даже для нас. По крайней мере, пока. Очевидно, эти двое действительно разбирались в конспирации.
Каждый должен хорошо разбираться в деле, которым занят. Согласен? И на самом деле не так важно, что именно это будет за дело. Оно может быть хорошее или плохое. Лучше, конечно, хорошее, чем плохое. Делать хорошие дела — это хорошо, плохие — плохо. Да ты и сам всё это знаешь! Но ещё хуже, это делать своё дело плохо. В таком случае оно становится не хорошим и не плохим, а просто бесполезным. А это уже совсем ужасно.
Поэтому можно по-разному относиться к нашему следующему герою, но сказать, что он делал своё дело плохо, никак нельзя. Поздним вечером, когда большая часть жителей пуговичного города глубоко спала, в красном одеянии, подпоясанном толстой золотой бечёвкой, в церемониальном зале полуразрушенного храма на священном холме он склонился над широкой чашей и внимательно вгляделся в её содержимое. Разноцветные нити образовали внутри хаотичный яркий узор.
«Как причудливо сплелись узлы бытия»,— наконец проговорил пуговичник в красном и многозначительно замолчал.
«Что вы видите там, учитель Поплин?»— не выдержал продолжительного молчания один из собравшихся вокруг учеников, но был сразу одёрнут своим соседом за край тоги.
«Пророчество свершилось…— произнёс Поплин так проникновенно, словно сам не ожидал, что сейчас увидит и что скажет.— Буднично и незаметно, как и было предначертано. Избранный явился в Изнанку».
По плотному кружку учеников пробежало волнение. Пуговичники в оранжевых одеждах переглядывались и шептались, но тут же смолкли, внимательно ловя следующие слова учителя. Глаза его уже не смотрели в чашу, а закатились назад. Голос же сделался глубоким и прерывистым, как бывало каждый раз, когда учитель прозревал прошлое, настоящее и будущее.
«Он был среди нас... В нашей недавней процессии… Шёл вместе с нами… И у него была единственная пуговица... Хоть он и прятал её под одеждой... Но я видел... Ибо дано мне видеть…»
«Как же так?— удивился непоседливый ученик.— Почему же он не открылся нам прямо там? Не сообщил о своём появлении? Мы бы воздали ему почести! И он бы присоединился к нашему празднеству…»
Глаза Поплина приняли нормальное положение и посмотрели прямо на ученика. Голос учителя тоже стал прежним, полным смиренного, но строго спокойствия.
«У всякого есть собственный путь через ткань реальности. Каждый минует петли и связывает узелки, протягивая нить своей судьбы, как ему требуется… От поспешности и самонадеянности может казаться, что ты сам кроишь и перешиваешь её. Но это не так… Всё уже скроено и всё сшито».
«Всё скроено и всё сшито»,— полушёпотом повторили все ученики вместе.
«Великие страницы Бурды учат видеть схему в целом. В этом есть знание, приносящее покой.— Поплин вдруг вскинул руки вверх и громко выкрикнул.— Славься, Бурда!»
«Славься Бурда!»— тут же подхватили десятки голосов вокруг.
Этот общий возглас разнёсся далеко в ночи. Мимо дальних холмов, между тёмных стволов деревьев, над кипучим потоком нитяной реки он долетел до самых отдалённых топей ворсистых болот. И мог бы спугнуть с веток уснувших птиц или даже разбудить диких зверей, если бы в Изнанке жили птицы и дикие звери.
В любом случае, кричать ночью — не самое лучшее занятие. Кто-то от этого точно проснулся. Возможно, даже кто-то большой и страшный. По пушистому одеялу зелёной трясины пробежали волны. Широкие листы бархатных кувшинок затрепетали. В самой глубине кто-то перевернулся с боку на бок.
Перевернулся с боку на бок и господин Ревендук. Как ты помнишь, он был несколько выше и раза в два шире обычного среднестатистического пуговичника. Наверное, как и полагается быть уважаемому и богатому горожанину. В конце концов, вес авторитета и груз ответственности должны соответствовать массе тела. Поэтому и спал господин Ревендук на прочной дубовой кровати с толстыми ножками, которая, впрочем, всё равно несколько прогибалась посередине, и каждый раз мучительно поскрипывала, когда тот решал пошевелиться. Заскрипела она и сейчас, когда хозяин проснулся от того, что исполнительный слуга забарабанил кулаками в дверь спальни.
«Господин, Ревендук! Господин, Ревендук!»
«Ну, что там ещё?— сонным и недовольным голосом спросил Ревендук, опуская ноги на пол.— Да заходи ты уже!»
Широкая дверь с тяжёлой медной ручкой осторожно открылась, и в спальню торопливо вошёл запыхавшийся слуга.
«Простите, что потревожил, господин Ревендук! Но новость, кажется, не требующая отлагательств…»
«Кажется? И что же тебе там показалось? К нам опять забрались воры?»
«Нет. Не воры. И не показалось. Всё совершенно точно! Я видел огни в темноте. С холма кто-то снова подавал условные знаки. Думаю, это те самые бунтовщики, господин!»
«И что с того? Тоже мне новость…— зевнул Ревендук.— В городе у них имеются сообщники… Это всем известно. Они обмениваются сигналами. Небось утром снова по всюду будут расклеены их возмутительные прокламации. Тем лучше. Можно будет заработать дважды…»
«Дважды, сэр?»— удивился слуга.
«Город заказывает уборку улиц у артели госпожи Дерюги, а она работает на меня. Это раз,— Ревендук с довольным видом загнул толстый палец на руке.— На прошлой же неделе я приобрёл городскую типографию. Это два. Так что пусть лепят свои дурацкие листовки, хоть ежедневно. Понятно теперь? Всё просто. Раз и два».
Слуга понимающе закивал, но тут же добавил.
«Что, три?»— не понял уже сам господин Ревендук.
«Обычно они моргали один или два раза, а теперь моргнули трижды. Думаю, это какой-то условный знак».
«Условный знак…— задумался хозяин.
«Как бы чего не случилось, сэр…»
«Да, пожалуй, ты прав, это что-то значит,— согласился Ревендук, полез под подушку, достал плотно набитый мешочек и протянул слуге.— Знаешь-ка что… Здесь ровно две сотни пуговиц. Думаю, будет достаточно, для того, чтобы всё выяснить и решить возможные проблемы».
«Две сотни? Это же около половины недельного городского бюджета, сэр…»
«Понимаю твою иронию, дружище… Да, это мелочи. Но мы же не должны забывать об экономии,— расплылся в улыбке Ревендук.— Уверен, ты сможешь потратить средства с умом и уложишься в такую скромную сумму».
«Совершенно точно, господин!»— кивнул слуга.
«Только прошу тебя, будь, как обычно, предельно осторожен. Дело деликатное. Что бы там ни задумали эти глупые бунтовщики, мы должны это или героически победить, или триумфально возглавить…»
«И, полагаю, в итоге заработать на этом, сэр? Желательно больше двух сотен…»— усмехнулся слуга, подбрасывая в руке увесистый мешочек.
«Как не стыдно…— покачал головой Ревендук.— Ты рассуждаешь, как мелкий лавочник. Не всё же в этом мире измеряется пуговицами!»
Слуга ещё раз согласно кивнул, продолжая широко улыбаться, и поспешно вышел, оставив своего хозяина в покое. Тот в свою очередь вернул ноги под одеяло, уложил голову на подушку, перевернулся, скрипнув кроватью, и вновь уснул тем самым сладким и беззаботным сном, которым могут спать лишь такие достойные высокопоставленные горожане, как Ревендук, или чистые душой маленькие дети, вроде Данилы. Последнему, к слову, давно пора просыпаться…
