ignatovd

Настоящий писатель

И, кстати, цифровая книга полностью бесплатна (почему я принципиально не продаю книжки тут) и доступна для скачивания в сети на разных ресурсах. Для Пикабу я разбил текст на 4 фрагмента. Сегодня - первый

Приятного чтения!


I. КОНСУМЕНТ ВЫСШЕГО ПОРЯДКА

Говорят, что семья — ячейка общества. Человека сравнивают с винтиком в государственной машине. Мы живём в человейниках. Являемся элементами социальной системы. Образуем потребительские сообщества. Составляем целевую аудиторию. Входим в группы по интересам. Вливаемся в народные массы и вливаем в себя масс-медиа. Но при этом мы так уникальны. Неповторимы. Мы личности. Персоны. Индивиды. Кажется, двойственность части и целого прочно укоренилась в нашем сознании. Когда задумываешься об этом, следующий шаг уже не представляется слишком трудным.

Наш организм — не более чем набор клеток, которые по сути даже не знают друг о друге. И то, что снаружи видится единым невероятно сложным и точно отлаженным механизмом, внутри оказывается всего лишь колониями специализированных одноклеточных существ. До поры до времени они живут, как добрые соседи, даже сотрудничают: чинят свой общий дом, отражают атаки враждебных вирусов и бактерий. Но вот хрупкий биохимический баланс нарушается и былое единство исчезает. Прежние друзья становятся врагами, защитники — агрессорами. Начинается саморазрушение, экспансия, передел территорий: воспаления, аутоиммунные заболевания, рак...

Мне этот диагноз поставили лет пятнадцать назад. Помню слегка смущённое лицо молодого доктора, который, словно извиняясь, сообщил, что при такой стадии жить остаётся не больше года. Теперь вроде бы уже можно сказать, что он ошибся. Но почему же мне кажется, что ошибся я? Снова эта проклятая двойственность.

Тогда  кто-то подкинул мне скрин статьи или какую-то ссылку на клинику в Белоруссии. Зачем? Я ведь тогда уже почти смирился. А тут экспериментальная методика, ограниченный набор в группу добровольцев, вероятность успеха до 99%... На них я и купился. На эти проценты. Знать бы заранее, что потом будешь завидовать тому самому оставшемуся одному проценту.

* * *

Меня будит прилёт снаряда. Где-то совсем близко. Лицо присыпает колючими крупинками сухой земли. Я поднимаюсь без страха, хотя вокруг продолжают звучать разрывы и крики. Кажется, нашу позицию накрыли осколочным боеприпасом. Нескольких ребят убило сразу. Но со мной так просто не получится.

В меня можно стрелять. Можно попробовать забросать гранатами или подорвать на мине. Наверное, можно даже протереть через турбину самолётного двигателя и распылить над местностью, хотя этого я пока что не пробовал. В любом случае всё это будет неверным решением. Чем больше ущерба, тем лучше — тем злее я становлюсь. И тем хуже приходится моим врагам. Поэтому я стараюсь сдерживать злобу. Она плохой помощник. И если убийство во гневе становится каким-то звериным поступком, то убийство в радости — просто бесчеловечно. Но я всё ещё человек. Или пока что хочу им быть… Поэтому я спокоен. Пугающе абсолютно убийственно спокоен.

Я просачиваюсь по осыпавшемуся окопу. Перелезаю через тела убитых и раненых бойцов. В их стонах уже не распознать разных голосов. Боль обезличивает. Сначала низводит всех до уровня страдающей плоти. А потом смешивает с землёй. Многим осталось жить не более десяти минут. В лучшем случае смерть придёт с очередным осколком, в худшем — медленно и мучительно — от ран и потери крови. Знают ли они толком, зачем находятся на этой войне? Восстанавливать справедливость. Бороться с преступным режимом. Отстаивать геополитические интересы. Потому что так надо. Просто приказали. Всё это — или слишком общие, или слишком пустые конструкции. Я знаю более простой ответ — чтобы убивать. Я это умею. А они нет. Так пусть сидят и не рыпаются.

Какой-то Вася с осатанелым взглядом вцепился в рукоятку пулемёта. Кем он был раньше? Рисовал картинки? Сидел в офисе и совершал «холодные» звонки? Или работал в доставке? Уже не важно. Главное, что сейчас он здесь, и он боится. А это значит, что он умрёт. Отряд противника уже зашёл в развалины села. Скоро они там окопаются и начнут лупить по нашей опушке из миномёта. Мне нужно оказаться там раньше.

«Не высовывайся», — рычу я на ухо пулемётчику, а сам устремляюсь вперёд. Кусты и развороченные артой деревья будут прикрывать только половину пути. Потом всё, как на ладони — пыльная просёлочная дорога вдоль лесополосы и выжженная плешка. На ней меня уже заметят. С дрона — точно. И какой-нибудь такой же Вася попытается срезать пулемётной очередью. И даже попадёт несколько раз. Если успеет.

Я перемахиваю через последний поваленный и подкопчённый ствол. Теперь впереди только песок и обугленная трава. Автомат всё ещё болтается на ремне, хотя давно стал совершенно бесполезным. Ношу его для вида. По уставу положено. Не помню даже, когда в последний раз стрелял из него. А вот парень на противоположной стороне явно тренировался. Пули проходят в полуметре от меня, выбивая в воздух фонтанчики пыли. Меня уже заметили. Отлично. Тем веселее будет продолжение.

За почерневшими останками полуразрушенной хаты видно движение. Миномётный расчёт уже разворачивает свою адскую машинку. В тёмном проёме соседнего окна притаился пулемётчик. Нужно спешить, пока он не опомнился и не дал возможность своим «побратымам» накрыть нашу позицию.

Я откидываю надоевший автомат в сторону и бросаюсь прямо к этому чёрному прямоугольнику, откуда вскоре должны полететь пули. Машина начинает стучать. Пару раз свинец бьёт в мой броник чуть повыше живота. Больше вражеский Васёк выстрелить не успевает.

Ощущение, как меняется моё тело в ответ на внешние воздействия, наверное, никогда не станет окончательно привычным. Да и вряд ли кто-то постоянно занимается подобным самоконтролем. Мы воспринимаем свой организм, как данность. Это нечто обыденное. Повседневное самоощущение. Нечто не отличимое от нашего собственного я. Целостное самоощущение, нарушаемое лишь в случае болезней или духовных размышлений. Я и моё тело. Но это не мой случай...

То, что секунду назад было внутренними органами, костями, мышцами, кожей, под действием мудрёных биохимических процессов приходит в движение, меняет назначение и форму. Я сжимаюсь и вытягиваюсь. Извиваюсь, как удав. Просачиваюсь, как вода. Вражеский Василёк навряд ли понимает, кто или что оказывается перед ним. Тёмно-кровавые, почти чёрные, тонкие, как волос, и острые, как иглы, длинные усики, словно стрелы, входят в его тело. Теперь я чувствую свежую плоть всеми клеточками. Из специальных межклеточных пузырьков в организм жертвы выбрасываются ферменты. В каждой точке прокола запускается деление клеток. Как гигантское живое корневище я проникаю между органов, растворяю и поглощаю ткани. Экспоненциальный рост буквально разрывает несчастного изнутри. Вряд ли он представлял свою смерть так. Развороченный человек уже через минуту превращается просто в бесформенный кусок мяса. Жадная плотоядная ризома рефлекторно ещё обгладывает эти объедки, продолжая опутывать своими нитями, но я уже теряю к ним интерес. Трапеза продолжается. Впереди новое блюдо.

В поисках питательных веществ раздувшаяся вдвое биомасса несколькими скручивающимися потоками вываливается во двор разрушенного дома. Миномётчики явно не ожидают такой встречи. Командир хватается за свою натовскую эмку, но никакой «ассаулт райфл» сейчас не поможет. Чёрная щупальца уже закручивается вокруг его берца, устремляется вверх, проникая под ткань, сжимается и оставляет без ноги. Солдат с душераздирающим криком валится на землю — прямо в кипящую чёрную лужу, которая продолжает жадно его поглощать.

Через пару минут миномётный расчёт оказывается окончательно подавлен. Я бы даже сказал «потреблён». Посреди вытоптанной площадки остаётся одинокая тренога, пожелтевшие кости и чья-то каска с куском черепной коробки. Насытившись своими жертвами, ризома милостиво возвращает мне моё привычное тело и запускает автофагию — начинает поглощать саму себя, запасая энергию в митохондриях. Белохалатные умники говорили, что у меня теперь их в четыре раза больше нормы. Постепенно я снова ощущаю свои кости, мышцы, кожу…

Я опять смотрю на мир единственной парой человеческих глаз. И вижу тысячи глаз смотрящих на меня. В метрах десяти над головой висит POV-дрон. Совсем не такой, как используют наши ребята или ребята, с которыми мы воюем. Это не какой-нибудь дешёвый одноразовый Китай, а шустрый шестимоторный жук с наклейкой «Пресса». Журналисты, как же… Уж я-то знаю — это соглядатай из Холдинга.

* * *

Всё-таки забавно, во что превратилась современная война. Раньше для тех, кто находился в тылу, это оставалось чем-то тревожным, но всё-таки далёким. Периодически напоминавшим о себе похоронами в соседнем доме или встреченными на улице инвалидами без рук и ног. Но за последнюю сотню лет всё сильно поменялось. Война, прежде звучавшая лишь в рассказах очевидцев и непосредственных участников, закричала о себе в заголовках газет, прогремела в радиосводках информбюро, появилась на экранах телевизоров, и наконец — в смартфонах. У каждого в кармане. Она близкая, карманная, почти безопасная.

Теперь мы знаем о войне куда больше. Мы разбираемся в современных видах вооружения. Мы следим за линией фронта по интерактивным картам. Мы смотрим видео с боевых операций. Мы наблюдаем за войной онлайн. Почти участвуем в ней. По крайне мере, в том смысле, в каком болельщик участвует в футбольном матче. Восполняя эмоциями собственную немощь. А война приносит нам эти эмоции: воодушевление и разочарование, сопереживание и ненависть, волнение и злорадство, боль и радость. СМИ и Сеть давно превратили войну в медиапродукт — в большое реалити-шоу, которое развлекает нас наряду с романтическими комедиями и фильмами ужасов.

В Холдинге быстро это поняли. И пока государственные мужи извлекают из войны свои геополитические гешефты, а ВПК умножает прибыль за счёт производства оружия, наши наниматели выделяют из войны самый ценный, популярный и массовый экстракт — контент.

* * *

«За прошлый год трансляции Холдинга по количеству просмотров суммарно обогнали первую тройку федеральных каналов. Причём это даже с учётом телевещания, не только интернет аудитории...». Голос молодого мужчины в сером костюме звучит очень убедительно, но неприятно, гулко раскатываясь по пустому конференц-залу.

«А в финансовых показателях?» — перебивает какой-то очередной директор, похожий на всех прочих директоров предпенсионного возраста.

«Да... Следующий слайд. Вот. Можно видеть, что мы стабильно растём по направлениям контекстной рекламы и рекламных интеграций. Но в процентном отношении наибольший прорыв сейчас наблюдается в секторе криптовалютных микротранзакций. Как и прогнозировалось, зрители активно откликаются на интерактив, участвуют в сборах на заказной контент...»

Директор брезгливо морщится (кажется, он ещё не утратил этой способности) и пренебрежительно выдавливает из себя:

«Колизей...»

«Ну... — смущается докладчик. — История повторяется».

«Как фарс».

«Это просто жанр, — подключается некий продюсер с фиолетовой дизайнерской шевелюрой. — Давайте без рефлексирующей х**ни. Кто хочет на это смотреть, делал это и без нас. Кто не хочет — не будет и с нами. Мы не навязываем зрителям вкусы, мы удовлетворяем их желания. Если не мы, то кто?»

«Кто-то другой», — улыбается оживившийся докладчик.

«Вот именно. И он заберёт наши бабки. А это мы должны забрать у него бабки, которые были его, а будут нашими!»

«Хорошо. Хорошо, — сдаётся директор. — Закончим со статистикой. Вы собирались рассказать нам о новом продукте».

«Да! — продюсер самодовольно откидывается в кресло и кладёт ноги на стол. — Несмотря на эти ваши ура-победные графики, фокус-группы уже демонстрируют снижение интереса. В следующем месяце мы ещё держим внимание аудитории, а через 2-3 месяца пойдут отписки. С нас тупо переключатся. Уйдут к ушлёпкам с гуро-контентом, которые варят башку в ведре и прочее такое…»

Директор снова морщится.

«Ясно, что это нишевый контент. Ред-румы. Пытки. Нам такое не надо. Мимо целевой аудитории. Сатанизм. Недухоскрепно. Осуждаем. Но и то, что мы не дотягиваем — это факт».

«А причина?» — искренне заинтересовывается мужчина в сером костюме.

«Скучно! Всех за**ало! Бесконечные авианалёты. Ракетные обстрелы. Мясные штурмы. Всё х**ня! 200-300. Статистика…— продюсер испытующе смотрит на собеседников, выдерживая паузу. — В общем, есть у меня один мальчик в сценарном… Витенька. Типа даже писатель настоящий. Так он мне уже давно этой идеей мозг выел. Нам нужен герой. Не толпа. Не масса в касках. Не икра е**ная. А настоящий, с*ка, герой. Которому сопереживать будут. Следить! Болеть!».

«Как Алёша?» — догадывается докладчик.

«Как х*ёша! Алёша твой пукнул и вышел весь. А нужен феномен. Персонаж. Мифический герой. Сверхчеловек! Супер-б**дь-Алёша!»

«Где ж его взять?»

«Создать. Вырастить».

«М?»

«А вот пусть Георгий Михалыч и скажет… Я ж с ним полгода назад спорил насчёт биологического направления. Аж на говно изошёл…»

«Белорусский подрядчик? — директор хмурится. — Неужели всё-таки что-то нахимичили?»

«Нахимичили. Нахимичили! Ещё как! И не какой-нибудь психосинтетический шмурдяк, как у наших западных партнёров. А настоящее, ё*-вашу-мать, биологическое оружие! Такое, что все будут кирпичами срать! А уж как рейтинг попрёт…»

* * *

Тихий солнечный день разливается по палате. Постельное бельё нежно-бежевого цвета с узором из дубовых листочков. Такие же полотенца на спинке кровати. Клетчатый плед в тех же тонах. За приоткрытым окном шумит реликтовый лес. Всё это больше напоминает какой-то загородный пансионат. Если забыть, что вокруг не только природоохранная зона, но и два контура с КПП. На въезде и на всех табличках указано расплывчатое «Центр рекреационной биологии», но, очевидно, это тоже конспирация, ведь я здесь единственный отдыхающий. Или пациент. Не знаю, что будет точнее.

Весь персонал так мило мне улыбается, но между собой вполголоса называет это место «комплекс» и часто надолго скрывается где-то. Не удивлюсь, если под трёхэтажными корпусами с милыми мозаиками на фасадах находится ещё пять уровней подземных коммуникаций. О них свидетельствовали многочисленные вентиляционные «будочки», разбросанные по территории. Хотя они могли быть и частью банального бомбоубежища, которые обустраивались во времена Союза на всех подобных объектах. Никаких секретных входов я в итоге так и не нашёл. Впрочем, и не искал. Тогда меня волновал лишь мой диагноз. А словоохотливый главный врач Валерий Семёнович (его фамилия неизвестна мне до сих пор) с удовольствием знакомил меня с тонкостями работы иммунитета, внутренним устройством клеток и особенностями их деления.

Наверное, это единственный сотрудник, чья улыбка была совершенно искренней, а циничный медицинский юмор отдавал добродушной заботой. Ещё издали завидев мою фигуру, шоркающую по парковой дорожке, он громко выкрикивал: «Вот и наше злокачественное новообразование!», а потом, поравнявшись, с силой хлопал меня по плечу «Метастазируем потихоньку? Ну-ну…». И хотя от этих шуток становилось почти так же тошно, как от курса химиотерапии, я улыбался в ответ.

В те дни, я был идеальным пациентом. Я был готов на всё. Болезненные уколы, после которых невозможно спать. Таблетки, которые в тебя запихивают горстями, кажется, уже вместо еды. Часовые просвечивания на томографе. Бесконечные анализы, ставшие практически ежедневными. За такой больничной рутиной обычно хорошо замечаешь мелочи. Новые таблетки. Сестра набирает шприц из другой ампулы. Добрый доктор с радостью рассказывает об изменении стратегии терапии. И до поры до времени ему веришь, а потом…

Момент истины настаёт после обеда. Я давно привык, что на моих руках и ногах появляются синяки. Обычная история. Но на этот раз под кожей словно крутится тонкий чёрный волосок. Зову дежурную сестру. Та придирчиво всматривается, больно жмёт кожу на руке холодными пальцами. Потом идёт на пост, снимает трубку со старого телефонного аппарата, звонит Валерию Семёновичу. Разговор будничный, неинформативный, но по отдельным ноткам голоса понятно — случилось что-то важное.

Главврач появляется в моей палате буквально через десять минут. Долго мой загадочный синяк не осматривает, бросает взгляд на меня. Наверное, я кажусь испуганным, потому что доктор сразу отпускает мою руку и бормочет: «Ничего... Это нормально. Нормально». Меня не особенно успокаивает, и он видит это. Какое-то время Валерий Семёнович придумывает, что сказать, изобретает формулировки, решается… Ему бы популяризатором науки быть, а не это всё.

«Это опухоль?» — сдавленно спрашиваю я.

«Опухоль, — добродушно кивает доктор. — Ваша ненаглядная».

«Значит... Всё? Конец?»

«Ну, дружочек… Всё… Я бы сказал — всё только начинается, — он хитро улыбается. —  Вы же у нас феномен. Вон как хорошо себя чувствуете. На обеде даже добавки просили».

На удивление, я и правда чувствую себя очень хорошо. Наверное, максимально хорошо с тех пор, как здесь оказался.

«А вы побледнели-то чего? Помирать собрались что ли? Это зря. Смерть — это последнее, чего вам теперь нужно бояться. Да и всем нам…».

Валерий Семёнович удовлетворённо кивает и продолжает улыбаться.

* * *

Сейчас я вспоминаю доброго доктора с благодарностью. Я лежу посреди пшеничного поля, раскинув руки между высохших колосьев, и улыбаюсь, прямо как он. Мои глаза неподвижно смотрят вверх, и в них отражается вечное голубое небо. Где же это было? У Толстого? Или в преданиях о Тенгри? Может у обоих сразу? Может… Ведь что-то неосязаемое пронизывает загадочную культурную субстанцию. Так же как моя ризома сейчас прорастает через всё это поле. Я уже и сам прирос к этой чужой и одновременно родной земле. Не могу встать. Да и не хочу. С трудом отрываю руку от грунта, раскрываю ладонь, в которой что-то крутится и щекочет. На воспалённой припухшей коже раскрывается глаз. Зелёный. С чёрными острыми ресничками. «Не шали! Скучно... Но надо уметь наслаждаться этой тишиной. Скоро она закончится. Скоро поохотимся». Забавно смотреть на себя со стороны. Такому сэлфи позавидует любой блогер. Всё поле, вся эта пшеница — мои глаза и уши. Я колышусь на ветру, я слышу крики птиц, я ощущаю мельчайшие вибрации… Полёвки копошатся в траве. Ёж протопал по лесной опушке. А это… Уже трудно не заметить. На грунтовку вдоль поля выезжает парочка «брэдли». Мехводы жмутся ближе к лесу — боятся мин. Ну, это зря. Холдинг по своим каналам согласовал с вояками, чтобы участок не минировался. Мы же тут кино снимаем. Вот уже и шестикрылый «серафим» с камерой висит в воздухе.

Незаметно БМП наезжает в траве на неприметный грибок-дождевик. Тот лопается, как гнойный прыщ, выбрасывая на стальное брюхо машины чёрную вязкую жидкость. Цель захвачена, хотя ещё не ощутила этого. Тонкие и прочные нити ризомы тянутся с каждой травинки и стебелька, выходят из-под земли, наматываются на колёса, ползут по броне. Благодаря генам, позаимствованным у паука, порвать эти путы будет очень сложно. Двигателям становится всё труднее прокручиваться. Они издают предсмертный стон и, наконец, глохнут. Тонкие мышечные волокна внутри каждой нитки синхронно натягиваются, буквально вжимая бронетранспортёры в грунт. Внутри каждого по шесть человек. Они выскакивают с оружием наизготовку. Озираются, пока ещё не соображая, что происходит. Наступает время обеда.

Кто-то решает, что на машину попала маскировочная сетка, пытается снять её рукой. Это его последняя ошибка. Ощутив вкусную человеческую плоть, ризома сразу же устремляется к ней. Прокалывает кожу, раздвигает мясо, проникает в капилляры, сосуды, вены… Кровеносная система — это готовый маршрут. Прорастать в человеческое тело быстрее всего через неё. От скачкообразного роста давления лицо бойца багровеет. Из носа, глаз, ушей идёт кровь. Ему пытаются оказать помощь, волокут в сторону от замершего «бредли», укладывают на траву, но только теряют время. Их товарищ переваривается изнутри. Теперь это просто бомба замедленного действия. По всему его телу из-под кожи, прямо через камуфляжную ткань проступают твёрдые чёрные иглы. Ещё минута, и он, продолжая агонизировать и истекать кровью, ощетинивается ими, как ёж. Стенки клеток разрушаются. Ткани переполняются жидкостью. Внутреннее давление повышается до предела. Туловище, ставшее уже полой оболочкой, разрывается с громким чвяканием. Шипы разлетаются во все стороны.

Под рой смертоносных жал попадают трое ближайших солдат. Они стараются закрыться руками. Падают на землю. Пытаются кричать. Но всё уже бесполезно. У них уже нет ни рта, ни глаз — лица превратились в сплошную воспалённую язву, вздувающуюся кровавыми волдырями.

Забыв о «побратымах», остальные бросаются наутёк. Шестеро — дальше по дороге, двое — прямо через поле. Моим человеческим глазам не видно бегущих, но сейчас я чувствую каждый их шаг. Ощущаю ужас, источаемый их телами. «Идите ко мне, мои бандерлоги...». Спасаясь от неведомой угрозы, первая группа хочет укрыться в лесополосе. Зря... Трава словно становится гуще и жёстче. Тонкие длинные стебли бьют по ногам напуганных людей, рассекают их в кровь, опутывают, тянут вниз. Один боец падает и прямо на глазах товарищей острая трава сечёт его со всех сторон, разрубает на части, в фарш, втягивает в себя. И вот он уже просто компост. Просто земля. Остальных окончательно накрывает паника. Командир матерится, срываясь на визгливый истеричный крик. Слышна хаотичная пальба. Куда? По кому? Как глупо. Они не способны ничего сделать, но всё равно цепляются за жизнь.

Получив энергию для роста, ризома активизируется. Чёрные нити вырастают из стеблей выше человеческого роста, тянутся к небу, струятся и колышутся, будто в восходящем потоке воздуха. Теперь я ничего не увидел бы, даже находясь рядом, но я знаю, что творится в этом клубке. Микроскопические корешки скручиваются и утолщаются, сжимаются, образуют непроницаемый плотный кокон вокруг своих жертв. Сложно сказать, что становится причиной смерти: удушение или пищеварительный фермент, заживо растворяющий плоть. Говорят, мозг живёт ещё около 9 минут, а значит, они ощущают, что с ними происходит. Но этот персональный ад длится недолго. Очень скоро ризома добирается и до мозга. Она любит доедать всё, оставляя лишь кости. «Тщательно пережёвывая пищу, ты помогаешь обществу... Обществу чистых тарелок». Я невольно улыбаюсь, вспоминая, как Валерий Семёныч шутил о том, что я люблю брать в столовой добавку. Теперь же моя добавка сама бежит ко мне.

Двое в полной боевой экипировке опрометью несутся через поле. Счастливые. После увиденного их уже не страшат ни мины, ни возможно притаившийся снайпер, ни оператор дрона-камикадзе. Всё это уже воспринимается, как избавление — они видели смерть, как она есть. Но она всё ещё рядом. Ближе, чем кажется. Чёрное корневище уже начало сжиматься к центру. Объём биомассы под поверхностью растёт. Поле под ногами бойцов ходит ходуном. Первый запинается за выгнувшуюся дугой щупальцу, падает в рыхлый чернозём, хотя это уже не совсем земля. Вздымаясь, она мгновенно накрывает его, словно одеялом, сжимает, выгибает в обратную сторону, ломает пополам и начинает поглощать. Физиономия застывает в предсмертной гримасе из смеси боли и ужаса. На месте глаз и рта из окровавленного черепа вылезают и извиваются чёрные черви. Плоть на груди распадается, обнажая поломанные давлением рёбра. Живот проваливается внутрь, открывая позвоночник, потому что от внутренностей тоже практически ничего не осталось. Лишь сухой остов того, что минуту назад было человеком.

Его сослуживец замирает, наконец-то осознав, что бежать бессмысленно. Насыщенный живыми клетками, грунт вокруг бурлит и копошится. Молодой парень с трудом поднимает взгляд от скелетированного трупа… И видит меня.

Сейчас я хоть и не в лучшей, но всё ещё в своей форме. Даже все пуговицы и шевроны на месте. Вот только по всему телу расползлась извивающаяся тёмная жижа, вылезло несколько щупалец и открылась пара дюжин новых глаз. Симпатичных. Зелёных. Все они пристально смотрят на солдатика. И хотят есть. И он читает это в них.

Миколка (почему-то я решаю, что его зовут так) медленно снимает автомат с плеча и, дёргая затвором, взводит машинку. Неужели попробует меня застрелить? Рожка будет явно маловато… Нет. Он переворачивает оружие, направляя стволом прямо под свой подбородок. «Нет!» Чёрный усик цепко хватается за приклад, обвивает, выдёргивает из рук.

«Погоди… — мой голос раздаётся прямо из утробы чёрной извивающейся туши. —  Приезжать сюда было ошибкой… Правда?»

Паренёк согласно кивает. Я снова отмечаю, что ему не больше двадцати лет. И не пожил совсем.

«Ты должен знать... Ты ни в чём не виноват. Чтобы ты ни сделал… Я прощаю. Я не злюсь на тебя. — Без человеческого рта каждое слово даётся с трудом. — Тебя как звать-то?»

«Богдан…»

«Не угадал… Ну, как говорится… Бог - дан. Бог - взян…»

Под ногами солдатика раскрывается округлая зубастая пасть. Нелепо ойкнув, он ухается на неё целиком. Хруст костей заглушается чавканием пищеварительного мешка. Я вынимаю из биомассы свою руку. Прежнюю, человеческую, без лишних глаз. Провожу пальцами по засохшим пшеничным колоскам. Смотрю в вечное голубое небо. Там всё ещё парит дрон. Надеюсь, представление ему понравилось. Охота была краткой. Но жатва славной.

* * *

«Феномен. Самое подходящее название. Все относятся к нему по-разному, но в уникальности явления не сомневается никто». Приглашённый эксперт вечернего телешоу закидывает ногу на ногу.

«А как он сам себя называет?» — интересуется ведущий.

«Неизвестно. Вы ведь знаете, что он ни с кем не общается».

«Да. И это удивительно. Притом, что это, наверное, самый медийный персонаж за последний год. Бойцы по обе стороны фронта записывают видео с комментариями, дают интервью, делятся своими наблюдениями иногда интереснее военкоров. Но он нет... Мы видим только съёмки с дронов, иногда записи с экшен-камер солдат, которых он... С которыми он взаимодействует. Больше ничего».

«Не думаю, что у него вообще есть смартфон» — гость улыбается.

«Вероятно, да. Потому что, когда мы обратились к министерству обороны, они сослались на секретность... Цитата: секретность данного подразделения. Значил ли это, что феномен не один?»

«Я не исключаю этого. То, насколько неожиданно он появляется на разных участках линии боевого соприкосновения, может говорить о том, что он действует не один. И если так, то это очень плохая новость для нашего противника».

«И не только для него. Надо сказать, что в последнее время особенно заметна беспокойная реакция международного сообщества...»

«Они там должны бы уже привыкнуть, что нам всё равно. Здесь всем наплевать, что они там скажут! — перебивает эксперт. — Попытка протащить через ООН осуждение... Подвести это под запрет использования биологического оружия... Это смехотворно».

«А как мы сами определяем этот... вид вооружения?»
«Я бы сказал, что это ЧВК нового типа».

«Из одного бойца?»

«Мы не знаем точно, — эксперт улыбается. — В любом случае, мы соблюдаем все нормы международного права. В том числе и гуманитарные. Но для нас в первую очередь важны жизни наших солдат. А феномен снизил наши относительные потери в 19-20 раз. Это очевидный плюс, который поддерживается нашими гражданами».

Ведущий оживляется, поворачиваясь к большой светодиодной панели за своей спиной.

«Как раз по этому поводу мы провели опрос... На экране. 57% опрошенных оценили появление феномена положительно. 37% выразили настороженность, признавшись, что он их пугает. Остальные пока не определились в своём мнении. Что бы вы могли сказать сомневающимся?»

«Я бы рекомендовал доверять только официальным СМИ. Сейчас слишком много слухов, домыслов и намеренно вбрасываемых фейков».

«Онлайн-трансляции Холдинга к ним относятся? Мы можем считать их достоверным источником? Потому что мы обращались к ним за комментарием, и они отрицают свою связь с феноменом или Министерством обороны».

«Думаю, это просто высококачественная документалистика. Пока они дают объективный материал, видео с привязкой к местности без каких либо подтасовок и передёргиваний — их можно воспринимать, как источник».

«И этот источник пугает! У нас есть большое количество озабоченных правозащитников...»

«Озабоченных всегда и везде хватало, — снова перебивает гость. — Всем, кто волнуется, советую прислушаться к последнему обращению Патриарха. Он назвал это технологией, благословлённой Господом. Если этот авторитет не достаточен, то я уж не знаю...»

* * *

Они все боятся меня. И чужие, и свои. В основном, конечно, чужие. Но и свои тоже. С момента, когда увидят, как я воюю. Но до этого они спокойны. Всё устроено несложно. Чаще всего меня вводят в состав подразделения в рамках пополнения или в ходе ротации. Когда лежишь в наспех оборудованной казарме, или ешь вместе со всеми в столовой, или трясёшься в кузове «Урала», не трудно незаметно сойти за молчуна или контуженого. Желающие поболтать легко находят себе собеседников и без меня. Ровные ряды одинаково скрюченных фигур в единообразных зелёных касках. Глядя со стороны, можно решить, что различий нет. Но я из другого теста… Главное — дождаться прибытия на фронт. Скоро. Уже скоро…

За быстро приближающимся гулом следует удар. Тяжёлая машина вздрагивает, заваливается на бок. Кабину разворачивает взрывом. Примерно треть ребят в кузове убивает на месте. Те, кто уцелел, пытаются вытянуть раненых. Меня тоже посекло осколками, кто-то хватает меня. Я машу рукой, отпихиваю — «Сам справлюсь» — выдергиваю железку, застрявшую в ноге. Деление уже запустилось. Клетки начинают латать прореху в теле. Я выбираюсь из накренившегося кузова. Замечаю на обочине зеленоглазого парня, который часов 16 назад уплетал перловку с тушёнкой и просил меня передать соль. Теперь он валяется на земле с выпущенными кишками. Кто-то достал его вместе с ранеными, но тут уже ничего не сделаешь… Я смотрю на него с сожалением. Ризома во мне тоже сожалеет, но по-своему — пропадёт столько бесхозного белка. Но я останавливаю её — «Своих мы не едим» — хотя понимаю, что это совершенно глупая условность. Одна из многих условностей, за которые я держусь в попытке остаться человеком.

Метрах в двадцати ложится снаряд. Сослуживцы отходят под прикрытие деревьев, принимаются окапываться. Первый прилёт был пристрелочным. Сейчас представление продолжится. Я смотрю на запад, откуда уже доносятся хлопки отлётов, и иду туда прямиком через поле. Один. Сзади орут, но не останавливают. Вероятно, решают, что я помешался. Ну, и хорошо — размышляю я. Не будут крутиться под ногами. Часа через полтора я дойду до противника, и с батареей из «трёх топоров» будет всё кончено. К этому времени к нашим, дай бог, подоспеет и эвакуационный транспорт. Какой бог? Я невольно улыбаюсь. Я же здесь один.

* * *

«Мне не нравится концепция бога, пребывающего где-то там. Бога во вне…— разглагольствует Валерий Семёнович. — Как можно влиять на что-то, тем более творить, обходясь без постоянного контакта с предметом творчества. Это роль зрителя, пассивного наблюдателя, в лучшем случае исследователя, но не творца. Нет. Настоящий бог может находиться только внутри».

Я со стоном чуть поворачиваюсь на кушетке. Доктор заботливо кладёт мне руку на плечо. Тихонько похлопывает. Смотрит на часы.

«Знаю. Больно. Ничего, уже скоро станет легче. Постарайтесь уснуть…»

Он начинает рассказывать о клеточной культуре HELA. Линия бессмертных клеток, которая была выделена в 51-м году из раковой опухоли шейки матки женщины по имени Генриетта Лакс. Забавно, что сама пациентка давно сгнила в могиле, но клетки, содержащие её ДНК, продолжают жить в тысячах лабораторий по всему миру. Они уже не похожи на человека. По сути это просто биомасса. Кучка одноклеточных организмов. Даже их хромосомы разорваны на отдельные куски. И, тем не менее, любой анализ генома уверенно определит — это человек. Человек, который что-то понял в этой жизни и, перешагнув предел Хейфлика, теперь просто живёт… Возможно, эволюция обладает своими собственными циклами, порождая из одноклеточных организмов — многоклеточные, а потом наоборот.

«А вот ещё интересная история, — не унимается Валерий Семёнович. — Зная, что раковые клетки — это перерождение клеток здоровых, логично было бы предположить, что чем больше клеток в организме, тем выше шанс заболеть раком. Однако мы болеем раком не чаще мышей, а китообразные ещё реже. Глупо было бы предположить, что наша или китовья ДНК менее чувствительна к мутациям, чем мышиная, ведь все мы млекопитающие. Это так называемый парадокс Пето. Есть несколько версий, почему так происходит. Хотите знать мою?»

Я не хочу, но киваю. Кажется, чем быстрее он закончит и уйдёт, тем быстрее я сдохну. Или, по крайней мере, сделаю это в тишине.

«Развиваясь, раковая опухоль вынуждена встраиваться в организм. Формировать свои ткани, пронизывать себя кровеносными сосудами для питания. Это вынужденная созидательная активность. Но, естественно, внутри находятся такие раковые клетки, которые не хотят в этом участвовать. Супер-паразиты. Настоящие дармоеды. Они экономят свои силы, занимаются только собственным делением и получают эволюционное преимущество над остальной опухолью. И в итоге сжирают её. Рак внутри рака. Представляете?»

Я снова понимающе киваю. Чёрт! Почему просто не дать мне умереть? Проклятые уколы… Кажется, что под мою кожу запустили червей. Но доктор вроде бы даже рад этому. Смотрит на меня и светится радостью. Как же он органичен в своём безумии…

Словно только что спустился с горы, поговорив с горящим кустом, и теперь готов поведать всем абсолютную истину. Ну, давай! Выдай!

«А что если в раке — и скрыт настоящий бог?». Приехали… «Это квинтэссенция механизмов редупликации. Альфа и Омега биологической жизни. Вот что породило всех тварей. Трансформировало биосферу, сотворив привычные нам небо и землю. С самого рождения оно сидит в каждом из нас: карает мучительной смертью или дарует жизнь вечную…»

Слова Валерия Семёновича становятся тише, удаляются, уносятся куда-то во тьму. Или это я лечу к свету.

* * *

Я открываю глаза и вижу вокруг знакомый отсек «Ми-8». Это же надо так устать, чтобы прикимарить, сидя в вертушке. Нужно срочно брать отпуск. Пилот каким-то шестым чувством ощущает, что я проснулся. Оборачивается.

«Скоро будем над точкой. Готов?»

Я молча киваю. Он выглядит, как обычный бравый вояка. Один из тех светлых парней, которые гибнут в этой мясорубке. Но по шеврону с микроскопом и надписи «Пресса» на спине для меня очевидно — это сотрудник Холдинга.

«Мягкой посадки не обещаю, — орёт вертолётчик, перекрикивая двигатель. — Времени нет. Весь город кишит бандерлогами с ПЗРК. Скину на первую плоскую крышу, а там уж сам…»

«Ты её найди, крышу-то эту», — думаю я, глядя сверху на многоэтажные руины. Дома, напоминающие теперь больше баррикады из бетонных огрызков и арматуры. Ладно. Сращивать ноги мне не впервой. Минут за пять управлюсь и потопаю.

Подходящую площадку я вижу раньше, чем мой воздушный извозчик. Махнув ему рукой, шагаю в открытый люк.

Короткий полёт, и я приземляюсь на раскуроченную девятиэтажку. Вертолёчик приветливо помахивает стабилизаторами на прощанье, уводит машину на восток. Я провожаю его взглядом. Морщусь от боли. Как я ни старался быть осторожным, но от приземления на бетон правая нога всё-таки сломалась. Кость сместилась, вылезла острым краем сквозь кожу, упёрлась в штанину, на ткани проступило кровавое пятно. Человеческое тело так непрочно. Ризома принимается латать меня, давая мне паузу, чтобы осмотреться.

Я сижу на крыше первого подъезда блочного многоквартирника. Второй подъезд сложен взрывом примерно до половины здания. Вокруг — такие же покорёженные серые коробки. Квадратно-гнездовая советская застройка. Детский садик посреди четырёхугольного двора. Подальше —  в других клеточках — школа, какой-то магазин... Шаговая доступность. Типовое благоустройство. Безупречная плановая система. Теперь же весь микрорайон напоминает изъеденный орган уже умершего организма. Всё знатно разрушила наша арта. Ну, что ж... Эти ребята сами хотели декоммунизации.

Сейчас боги войны молчат. Не заметно и движения войск противника. Затаились где-то. Как и мирняк, которого здесь по данным разведки ещё достаточно. Гумкоридор на запад по факту закрыт. Выходы на восток есть, но с двух сторон не гарантированы. Так что деваться некуда, люди просто боятся выходить из подвалов. Собственно, поэтому я и здесь. Задача понятна. Зачистка вооружённых. Защита безоружных. Подкрепления нет. Связи тоже. Кто бы что ни говорил, а моя война всегда очень простая. Жуй, жуй, глотай.

Я спускаюсь по лестнице, засыпанной бетонной крошкой и битым стеклом. Хруст под берцами напоминает снег. Практически на каждой площадке двери квартир открыты. Здесь уж побывали славные защитнички города. Где-то — чтобы оборудовать скрытую стрелковую позицию, но в основном — просто размародёрить, пользуясь отсутствием хозяев. Гадко. И грустно. Почему-то вспоминаю свою квартиру. Планировка напомнила что ли... Сколько я там не был? Года три, кажется. Или уже пять? Когда никуда не спешишь, чувство времени теряется. А я по большому счёту давно уже никуда не спешу. Впрочем, пора бы и заняться делом.

Я выхожу из подъезда во двор. Иду по засыпанной осколками тротуару. Выхожу в переулок, заставленный обгоревшими легковушками. Позади остаётся несколько однотипных пустых дворов. Где же все? Я совсем не скрываюсь, так что они должны найти меня раньше, чем я их.

Не могу отделаться от ощущения, что вся эта тишина не случайна. За мной кто-то следит. Неужели и правда ловушка? Ну, пусть попробуют.

На стене около спуска в подвал белой краской размашисто выведено «ЛЮДИ». Это правильно. На людей, может, и подействует. Прислушиваюсь. Мёртвая тишина. Только раскаты дальних боёв. Человеческими органами тут не обойдёшься. Выпускаю из рукава тонкую щупальцу с терморецептором. Ризома вытягивается, ползёт по грунту в сторону подвала, спускается по лестнице вниз. Так, растяжек нет. В последнее время у «свидомых» стало модно минировать мирняк. И не зайти и не выйти. Но тут вроде чисто. Может и нет давно никого. Ризома натыкается на металлическую плиту — ага, вот и дверь — прорастает в щель около косяка. Тепло. Четыре или пять источников. Вроде живые. Надолго ли?

В этот момент около головы в стенку ударяет пуля. Оборачиваюсь на звук выстрела. Снайпер явно засел в доме напротив. Вспышка. Вот он — пятый этаж справа. Вторая пуля входит прямиком в мой череп, выворачивает глаз и часть мозга. Хорошо, что я давно могу помнить и думать всем телом. Но теперь уже не до воспоминаний и раздумий — настаёт время действовать…

* * *

Тело корёжит, выворачивает изнутри, сквозь кожу и одежду вылезают тонкие нити, быстро оформляющиеся в твёрдые ножки с сочленениями. Я оказываюсь покрыт ими ещё до того, как падаю на асфальт. Огромная многоножка, из которой торчат остатки человеческого тела, бешено суетясь своими лапками, устремляется к снайперской позиции. Звучит ещё пара выстрелов. Мимо. Мы уже вышли из сектора обстрела. Мы в подъезде. На лестнице. В квартире. Короткий прыжок, и чёрные шильца насквозь прокалывают испуганного человека, вгрызаются в плоть, жадно втягивают пищу. А вот и остальные. Раздаётся автоматная очередь. Слышен топот удирающих ног. В дверной проём летит брошенная в панике граната. Взрывная волна разбрасывает часть биомассы по стенкам. Ризома отвечает на воздействие спонтанным ростом. Вокруг начинают вздуваться чёрные пузыри. По стенкам, как кляксы, растекается, развивающееся корневище. Теперь уже невозможно сказать, где находятся мои неприятели — рядом со мной или у меня внутри. Щупальца смыкаются, отрезая выход на лестницу. Один боец прёт напролом, но только путается в них. Повисает, как мотылёк в паутине. Бьётся и истошно орёт, быстро оставшись без рук и ног, машет в воздухе костяными огрызками. Его «побратымы» с ужасом наблюдают, как биомасса заживо обгладывает человека досуха, мечутся по помещению в поисках пути отхода... Тщетно. Ризома уже капает с потолка на их тупые головы. Командир что-то истошно орёт в рацию на своём забавном суржике, но захлёбывается — через его шею и рот уже прорастают новые щупальца. Человеческие тела расползаются на части, как папье-маше в кипятке. Через десять минут всё уже кончено.

Но на улице слышны голоса. Развалины микрорайона пришли в движение. К дому подоспевает небольшой отряд. Такое же бестолковое мясо с разномастными автоматиками. В основном западного образца. У одного РПГ на плече. Вынос снайпера они, разумеется, заметили. Так что план становится очевидным ещё до того, как гранатомётчик вскидывает на плечо свою шайтан-трубу. Заряд летит прямиком в окно, но ризома уже перекачала большую часть разросшегося тела вглубь здания. Чёрный поток из паучьих лапок, извивающихся червей, раздувающихся пузырей и острых шипов вываливается из подъезда под поднявшиеся крики и автоматную стрельбу.

Вырвавшись на простор, биомасса раскидывает вокруг свои щупальца. Орудует ими, как озверевший кальмар, сбивает неповоротливых людишек с ног, тащит, рвёт на части, оплетает и поглощает. Они продолжают стрелять, нашпиговывая моё чёрное бесформенное тело свинцом, но не могут признаться себе в том, что всё уже кончено. Звуки выстрелов тонут в истошных криках агонизирующих людей. Всем им суждено стать сегодня моей пищей. Подарить ризоме ещё больше энергии. Один из солдатиков, выпустив весь рожок до железки, срывается с места, хочет скрыться, перемахивает через кусок обрушившейся бетонной стены. Но устремившаяся следом клешня догоняет его. Вонзается в спину, начиная прорастать вовнутрь. Из последних сил солдатик выдёргивает чеку гранаты, намереваясь швырнуть её в самый центр беснующейся черноты. «Слава, Ук...». Его рот и рука оказываются сжаты крепкими нитями, протягивающимися прямо через кожу и плоть. Прямо перед удивлённым лицом с расширившимися от ужаса глазами из биомассы возникает зубастый рот.

«Думаешь, я позволю тебе раскрыть свою пасть?»

Ризома прорастает через горло бойца, сокращается вниз, выворачивая ему челюсть. Рука, ставшая теперь не более чем деталью человеческой марионетки, закладывает взведённую гранату в разорванный рот. Через пару секунд взрыв разносит голову на части.

Ризома успокаивается. Уже неторопливо доедает разбросанный по округе биологический материал, втягивает ненужные щупальца. Автофагия постепенно разлагает избытки биомассы, запасая энергию на будущее. Регенерация принимается за привычное человеческое тело. «Ну нахрена я сделал эти акульи зубы? Попонтоваться захотелось? Куда их теперь пихать? В жопу что ли? Ладно, похожу пока с такими...»

Обычно, я не играю с едой. Помню, ещё мама говорила, что так делать нехорошо. Но попугать этих гадов всё-таки стоило. Хотя бы за то, что они сделали с моей формой. Штаны и берцы простреляны в нескольких местах. Ремни на бронике порваны взрывом. Каска погнута. Я осматриваю свои окровавленные трофеи. Да, можно, конечно, прибарахлиться в фашистское. Обувку хотя бы. Но это всё равно БУ. А на мне-то новое было. Прапор отделения, к которому я сейчас приписан, точно останется не в восторге... Я улыбаюсь, напяливая ботинок на свежевыращенную ногу, но в следующий миг она вместе с частью руки отлетает куда-то в сторону. Я ощущаю, как ударная волна проходит через всё тело, откидывает к стенке с надписью «ЛЮДИ».

Со всех сторон вспышки, дым и разрывы. Сволочи, видимо, получили сигнал командира опорника и решили раздолбить весь квадрат пакетом «града». Может, и не одним... И судя по направлению — это уже не наши. Хотя, кого это волнует? В западных новостях всё равно всё скажут, как надо. «Вот мрази! Вам же не жалко ни вояк своих, ни мирняк…» Не дожидаясь следующего прилёта, ризома снова трансформирует меня. Нечеловеческая пасть на змеиной шее ползёт вниз в подвал. Порванное тело на выпущенных ножках спешит удрать в надежде отвлечь артиллериста на себя. Глазом, открывшимся где-то в районе загривка я замечаю, что над домами висит не только мой «серафим», но и вражеский «мавик». Ясно, корректирует огонь. Я пытаюсь ускориться, хотя понимаю, что второй пакет всё равно накроет слишком большую площадь. Ситуация безвыходная. Вот бы пронесло. Зубастая пасть в подвале орёт под железной дверью «Обстрел! Сидим тихо!», но этот голос уже никто не слышит. Вокруг снова сплошные разрывы. С потолка подвала сыпется крупная крошка. Развалины дома дрожат, угрожая вот-вот окончательно осыпаться. Несколько разогретых сигнатур шебуршатся в темноте. Людей накрывает паника. Я останавливаюсь, буквально растекаюсь по земле, притворяясь мёртвым, но кажется, мои оппоненты решили выжечь тут вообще всякую жизнь. Тикают минуты между залпами. Нервы у людей в подвале не выдерживают: три фигуры выскакивают на улицу. «Остановитесь!» Следующий заряд попадает прямо в дом. Бегущих сечёт шрапнелью, рвёт взрывной волной, размазывает по всклокоченному асфальту, смешивая их тела с моим. Устав сопротивляться, складывается и остаток подъезда, погребая под собой последних выживших. Я слышу, как в тишине на всё опускается цементовый прах.

(продолжение следует)

Креплю трек по рассказу от SAGIROVICH Music Project… И немного об истории создания.

Когда я писал рассказ «Сопляки», то искреннее думал, что это будет довольно простенькая и проходная история без претензий. В первую волну коронавируса на тему пандемии не писал только ленивый (даже девочки...). Оставив явные параллели, я намеренно ушёл от слова «вирус», чтобы затронуть и другую актуальную проблему – резистентность к антибиотикам (уверен, она тоже ещё выстрелит). В рассказе описан мир, где после бесконтрольного самолечения люди сами внутри себя вывели сверхустойчивую бактерию, которая теперь уничтожает население планеты. Герой же всю жизнь страдает сильнейшей аллергией и это его «проклятие» внезапно оказывается фактором выживания. Такой вот сюжетный поворот...

Но настоящий поворот я ощутил тогда, когда примерно через полгода прочитал статью на РИА Новости https://ria.ru/20210702/koronavirus-1739515296.html, в которой приводится цитата директора Института иммунологии ФМБА России Мусы Хаитова: «От начала пандемии прошло около полутора лет, но с самого начала появились данные о том, что пациенты с аллергией реже болеют коронавирусной инфекцией».

После этого у меня остаётся лишь один неразрешённый вопрос. Если я такой умный, то почему же я всё ещё такой бедный? Но он, конечно, риторический.

Скачать рассказ на память в формате PDF можно с моего сайта.
Приятного чтения!

СОПЛЯКИ

В кабинете врача очень светло и солнечно. Весна пробивается сквозь закрытые оконные рамы и мелкую сеточку тюлевых штор. Седеющая женщина в белом халате внимательно смотрит на желтоватый лист с громоздкой табличкой. Маленький Саша сидит напротив, свесив ноги со стула, немного не доставая коричневыми сандаликами до вытертого линолеума, шмыгает носом и пытается потереть слезящиеся глаза. Мама в который раз останавливает его и замирает в ожидании слов седеющей женщины.

— Ничем не могу порадовать,— наконец произносит врач,— 20 алергопроб из 24 положительны. Так что бросайте вы это дело. Никакого вирусного конъюнктивита у вас нет. И ОРВИ тоже.

— И что же теперь?— волнуется мама.

— Возьму вас на учёт. Будете приходить периодически обследоваться,— седовласая женщина строго смотрит на маму из-под очков,— Могут появиться астматические явления. Одышка, затруднённое дыхание, спазмы в груди. Тогда нужно будет полечиться стационарно.

— Ой, что вы! У нас ничего такого нет.

— Могут появиться,— повторяет врач и начинает что-то писать в карточку непонятным почерком, продолжая говорить,— Подушки перьевые, одеяла выбросить. Замените на синтетику. Влажная уборка почаще. 3-4 раза в неделю идеально. На улицу пока не выходить. Я пишу вам освобождение на неделю и отвод от прививок. И таблетки. По одной 2 раза в день после еды.

— И сколько дней?— уточняет мама, заглядывая в назначение.

Женщина-врач бросает чуть сожалеющий взгляд на Сашу, а потом опять поднимает глаза на маму.

— Вот придёте на следующей неделе и посмотрим. Может и всё время с ними будете жить.

* * *

Конечно, через неделю ничего не изменилось. И через год. И ещё через год. С годами меняется только то, что годы проходят. Так говорила Сашина бабушка. И, наверное, была права.

Александр вышел из тёмного прохладного подъезда под мелкий моросящий дождь, глубоко вдохнул сырой свежий воздух и, набросив капюшон толстовки, отправился на прогулку. Он любил такие дни. Всю весну и первую половину лета он мог без проблем выходить на улицу только в дождливую погоду. Когда льёт уже второй час, и капли, пронизывая воздух, буквально вычищают его от всякой пыли и взвеси. Когда мельчайшие частички почвы намокают и слипаются, уже не поднимаясь вверх после каждого шага. Когда под ударами дождинок наклоняются маленькие цветы и колоски разбрасывающей пыльцу травы. Только тогда Александру было действительно легко. Настолько легко, что он мог глубоко вдохнуть и не опасаться, что через некоторое время ему потребуется ингалятор.

Не особо опасаясь намочить ноги, парень прошлёпал по лужам, уже успевшим собраться на тротуаре,  выложенной квадратной плиткой. Перешёл небольшую дорогу, обрамлённую разросшимися акациями. Свернул в арку большого кирпичного дома и, поднявшись по сырым скользким ступенькам, вошёл в аптеку.

Ещё у входа, Александр поспешил снять с головы капюшон, подумав, что в таком виде напоминает какого-то наркомана. Но девушка в белом халате за оргстеклом всё равно одарила его недобрым взглядом, с ходу пробурчав:

— Масок нет.

Чуть подавившись аптечным воздухом, пропитанным каким-то особым специфически-медицинским запахом, парень подкашлянул. Пара женщин в возрасте с масками на лицах, уже забирающих на кассе свои лекарства, сложенные стопками на манер пирамид Майа, отшатнулись в сторону и пробубнили что-то крайней недовольно.

— Спасибо, не надо,— спокойно ответил Александр девушке и, покосившись на удаляющихся бабушек, улыбнулся,— "Циклоризин", 60 штук.

Девушка молча шлепнула на прилавок коробочку таблеток. Парень, прикоснулся картой к платёжному терминалу, сунул пачку в карман и, механически поблагодарив не особо приветливую аптекаршу, вышел.

* * *

Но всё-таки бабушка маленького Саши, чья жизнь выпала на в общем-то спокойное время, ошибалась. Бывают года, которые преподносят сюрпризы.

Этой весной все словно посходили с ума из-за очередной эпидемии. Кажется, всё пространство вокруг было заражено разговорами и сообщениями о неизвестно откуда взявшейся супербактерии.  Кто-то из учёных связывал её появление с глобальным потеплением, и таянием вечной мерзлоты, где микроб находится в спячке долгие десятки тысяч лет. Конспирологи выдвигали одну бредовую теорию за другой, дескать бактерия была синтезирована в секретной правительственной лаборатории, но просочилась наружу, или вовсе была привнесена из космоса с метеоритом, чуть ли не пришельцами.

Но медики, с которыми Александр общался регулярно, примерно по 3-4 раза в год, начиная с 7 лет, давно поставили в этой трагической истории свою неутешительную жирную точку. Человечество, привыкшее при каждой простуде глотать таблетки, уверовавшее в чудодейственную силу антибиотиков, столкнулось теперь с обычной кишечной палочкой. Когда-то безопасным симбионтом, живущим в кишечнике каждого. И в этом году бактерия, как они выражались, достигла "полной резистентности".

И пока одни маниакально мыли руки, скупали маски и запирались в своих квартирах, а вторые кричали о фейковой болезни и толпились на площадях, небольшой организм уже разрастался в каждом. Несбивающаяся температура или лёгкое недомогание, выворачивающий кашель или небольшое расстройство желудка, бесполезные таблетки и бессимптомные больные, а в итоге — резкий отказ целых систем органов и смерть. То и дело на улице можно было видеть лежащего человека — не понятно ещё живого или уже мёртвого, к которому боялись подходить.

Но Александр не боялся ходить по пустеющему городу, ведь заразиться уже невозможно. Заражены все. Эпидемией собственной глупости. Да, всё-таки с годами ничего не меняется...

* * *

В кабинете врача светло и солнечно. Яркое весеннее солнце пробивается через полусдвинутые кремовые жалюзи. Плотно закрытое окно не пропускает в кабинет еле ощутимые, но раздражающие запахи травы и цветов. Кондиционер приятно обдувает лицо Александра многократно отфильтрованным прохладным и суховатым воздухом. Высокий и мощный мужчина  в белом халате внимательно смотрит на парня из-под очков.

— Ну, как ваше самочувствие?

Самочувствие... Александр на секунду задумывается, вспоминая вдруг, как много раз он слышал этот вопрос. Как можно описать своё состояние, когда не можешь заснуть из-за постоянного першения в горле, которое ничем нельзя заглушить. Или когда просыпаешься посреди ночи от удушья, понимая, что носоглотка переполнена противной тягучей слизью, которую не выходит ни проглотить, ни выплюнуть. Или когда уже пробудившись утром не можешь открыть глаза, потому что ресницы и веки слиплись от засохшего гноя. А потом, ты понимаешь, что от всего этого тебя отделяет только таблетка, которую нужно принимать каждый день. Всю свою жизнь.

— Всё в порядке,— отвечает Александр.

— H2-блокаторы принимаете?— врач переводит глаза на монитор компьютера, куда давно перенесены все истории болезней.

— Да, конечно,— парень демонстративно выкладывает на стол коробочку, которую таскает в кармане.

— Отлично. Пятое поколение. Хороший препарат. Тогда ничего нового вам пока назначать не буду.

Александр с лёгкой грустной улыбкой наблюдает, как врач копипастой переносит заключение с предыдущей на новую страницу электронной карточки, выбирая удобный момент для интересующего вопроса.

— А что там с моими анализами?

— Да,— врач немного растерянно переключается между окнами базы данных и кажется, что он сам ждал, когда пациент проявит заинтересованность,— Анализы пришли... У вас зафиксированы следы Ecoli-25, но вы "отрицательны". Уже...

— То есть?

— Я отправил вашу кровь на дополнительное исследование. Может быть, потребуется ещё анализ для иммунолога-инфекциониста... Они попробуют выделить антитела. Но уже ясно, что ваш иммунитет справился с возбудителем,— мужчина в белом халате снова внимательно смотрит на Александра,— Часто болели в детстве?

— Постоянно...— нерешительно отвечает парень.

— Ну, может, это и к лучшему...  Ваш диагноз всегда воспринимался пациентами, как приговор...— врач смотрит грустно, словно сквозь Александра, и повторяет,— Но теперь, может, это и к лучшему. Не знаю, поможете ли вы всем остальным... Но сами вы будете жить.

* * *

Александр вышел из подъезда под начинающийся дождь и привычным движением накинул капюшон на голову. Он пересёк двор, перешёл дорогу, обсаженную акациями и, выйдя из арки, остановился у цветочного киоска.

Продавец, в маске и перчатках, отреагировав на жест, молча забрал деньги и выдал небольшой готовый букетик. Всё-таки даже под угрожающими ударами смертельной эпидемии экономика оказалась бессмертной.

Парень улыбнулся и по переходу перешёл дорогу к пустой автобусной остановке, где темнел только один силуэт.

— Привет!— первой поздоровалась девушка, чуть шмыгнув носом,— А это мне?

— Наверное, тебе...— улыбнулся парень.

— Красивые лилии. Только у меня на них аллергия.

— Значит, я угадал,— рассмеялся Александр и задумчиво посмотрел на свинцовое небо, откуда уже срывались первые крупные капли,— Прогуляемся?

— Пошли,— девушка открыла цветастый зонтик.

— Скажи... А ты любишь целоваться под дождём?

— Я всё люблю делать под дождём,— грустно улыбнулась девушка, звонко высморкалась в платок, и передав парню зонтик, взяла его под руку.

— Понимаю... Что принимаешь?

— "Трихлорпирамин".

— Ох... Небось, по две таблетки в день?

— По три... По две меня уже не берёт.

— Слушай, попробуй "Циклоризин". Он уже пятого поколения и одной таблетки хватает на сутки...

Неторопливо беседуя, молодые люди свернули на аллею парка, и их голоса потерялись в шелесте листвы и шуме усиливающегося дождя.

1. Формат файла .doc (Word 2003), а не .docx
Я смогу открыть, что угодно: и pdf, и rtf, и odt (не уверен, что вы его знаете), но если склеятся строчки, исчезнут пробелы между словами, «й» окажется написано двумя символами или собьётся кодировка, то файл пойдёт в корзину. Нет... Shift+Del сразу!

2. Вёрстка самая простая.
Не нужны никакие украшательства. Это не пост в ВКшку или ЖЖечку, поэтому никаких символов юникод, смайликов и картинок. Обычный Times New Roman 12 pt. Другой – не страшно, ведь шрифт я тоже умею менять. А вот отступов, набитых пробелами, не надо. Кто так делает вообще? Тот, кто уснул носом на клавиатуре?

3. Орфография.
Если тяжело сразу писать грамотно, то перечитайте свой текст хотя бы раз. Постарайтесь расставить запятые, проверить «жИ/шИ» и «тСЯ/тЬСЯ» (да, бывает и такое). К коротким и длинным тире я не докапываюсь. Это решается автозаменой. А вот «ё» этим методом легко убрать, но невозможно поставить. Так что текст без «ё» - сразу нахер. Считайте, что я самодур.

4. Структура.
Текст – не набор предложений, как слово – не просто набор букв. Вы должны понимать, что и зачем вы пишете. Это личная драма героя или эпическое повествование о глобальных событиях? Ненужные описания, герои, которые не меняются, события, которые ни к чему не приводят. Всё это засчитывается в минус, потому что тратит время читателя (и моё) впустую.

5. Содержание.
Возможно, вы гениальны, а я слишком быдло. Но если после прочтения передо мной не горит неоновым светом ваша авторская мысль, то я отклоняю материал. Она может быть простой, самой банальной, или напротив – спорной, выраженной в виде неразрешённой проблемы. Но она должна отвечать на вопрос «Зачем вы это написали?» и не менее важный – «Зачем я это прочитал?»

В данном случае за подготовку аудиоверсии я благодарю блогера Никиту с Rutube-канала «Красный Капеллан». И ещё несколько слов о рассказе…

Жанр социальной фантастики, альтернативной истории, антиутопии подходит для проведения параллелей с реальностью лучше всего. Поэтому не удивительно, что часть читателей сразу усмотрели прямые аналогии. Хотя говорить эзоповым языком мне (как стороннику однозначности трактовок) хотелось меньше всего. Наверное, именно поэтому в качестве «спора с Эзопом» я в явном виде по заветам Фонвизина использовал «говорящие фамилии». И, думаю, не ошибся. Многие лит. критики прочли эту фантастическую притчу одновременно - и однозначно, и достаточно глубоко (возможно, опубликую одну такую статью здесь). А сама история широко разошлась по изданиям.

Есть она и у меня на сайте в формате PDF.

Ну, а сейчас - приятного чтения!

ПОСЛЕДНИЙ ЭКСТРЕННЫЙ

Комиссар Лаврухин пребывал в подавленном состоянии. Ожидание вымораживало душу начальника эшелона, как и всё внутреннее содержимое вверенных ему вагонов. Многотонный поезд уже пятый день стоял, застыв посреди заснеженной пустыни.

Выдохнув пар, комиссар забрался по лесенке в тамбур, где столкнулся с Венечкой — стареющим интеллигентом в круглых очках и с вечно всклокоченной кучерявой шевелюрой. За время поездки Лаврухин так и не удосужился узнать, кем был Венечка по профессии — то ли писатель, то ли инженер — намного важнее было то, что он каждый раз вызывал раздражение.

— Когда же мы поедем, любезный?— оправдал предчувствия Венечка, затягиваясь сигаретой, зажатой в замёрзших пальцах.

— Скоро. Скоро поедем,— отмахнулся комиссар и спрятался за дверью, ведущей к локомотиву, куда Венечке, как простому пассажиру, было категорически запрещено входить. Там за толстой стальной переборкой простирался широкий отсек тендера, где морозный воздух снаружи смешивался со смолистым запахом угольной пыли и уже отчётливо веял теплом от раскалённой топки. Отметив, что угля заметно убавилось, Лаврухин прошёл к кабине машиниста Путилина, но застал того в кочегарке. От масла и сажи его лицо казалось ещё более сморщенным и измождённым, чем обычно.

— Ну, как там? Сидят?— устало спросил Путилин, вытирая пот со лба.

— Сидят,— подтвердил комендант.

— И чего им надо только?...

— Да шут их знает...— пожал плечами Лаврухин.— Вроде как ждут чего-то. А чего?

— Может это...— машинист осторожно замялся.— С собой их возьмём? Чо они сидят-то?

— С собой?— комендант задумался, мысленно прикидывая, как будет уплотнять пассажиров, но, закончив свои подсчёты, ответил.— Это можно. А машина сдюжит?

— Сдюжит,— уверенно кивнул Путилин.— Чуток потише, но пойдёт точно. Ты знаешь... Ей, главное, ехать,— машинист не без удовольствия похлопал по гулкому боку топки.— Вот бы только помощника мне нашёл. На уголь поставить. А то я тут уже, как раб на галерах...

Кочегара и правда, не хватало. Помер он с месяц назад и лежал теперь где-то в ледяной степи, зарытый прямо на насыпи железнодорожного полотна.

— Пожалуй, из новеньких и найду,— согласился Лаврухин.

— Хоть не просто так уголёк им давать,— вдруг добавил Путилин, и, поймав удивлённый взгляд собеседника, пояснил. — Да, были тут ходоки... Просили. Обещали пути освободить.

— А ты что же?

— Ну, отсыпал мешок. Жалко же... Помёрзнут,— машинист грустно и даже как-то виновато посмотрел на коменданта.— Ты бы это... Поговорил с ними ещё. Ну, как ты умеешь, по-дипломатически. Нам ехать надо. Машине стоять нельзя.

— Нашёл дипломата...

Лаврухин хмыкнул и вышел, про себя обругав Путилина «либеральничающим гуманистом» и ещё парочкой мудрёных слов. А в тамбуре снова встретился взглядом с курящим Венечкой.

— И всё-таки желательно бы иметь определённость. Когда же мы поедем?

— Скоро!— ответил комендант, пытаясь сохранять самообладание.— Людей заберём и поедем. Займите своё место.

— Позвольте! Каких людей?! С какой стати?! Мы тут все за билеты платили...— Венечка хотел привести ещё какие-то аргументы, но Лаврухин уже спрыгнул с подножки и зашагал вдаль по снегу, а выходить на мороз за комендантом интеллигенту совершенно не хотелось. Он докурил сигарету и отправился в купе с твёрдым намерением выпить чаю — непременно с лимоном и сахаром.

* * *

Лагерь «ситдаунов» растянулся вдоль всего железнодорожного полотна. Старые торговые палатки были выставлены неровными рядами, иногда прямо по рельсам. Кое-как укреплённые натасканными со всей округи гнилыми досками, кирпичами, листами проржавевшего железа, каким-то тряпьём и прочей ветошью — они и представляли типичное жильё местных обитателей. Кажется те, кто изначально сюда пришли, просто очень боялись пропустить свой поезд. Но время шло, а заветный локомотив так и не показывался на горизонте. Сменялись поколения, забывались прошлые цели, и вот уже ожидание лучшей жизни постепенно стало самой жизнью. Теперешние обитатели лагеря, похоже, и сами больше не помнили, зачем сидели. Чумазые и оборванные, они жались друг к другу около костров, горящих внутри дырявых бочек. Очевидно, и внутри продырявленных душ этих людей, ещё тлел какой-то странный огонёк надежды, подпитываемый или собственной полурелигиозной верой, или личным фанатизмом их лидера. В любом случае всё здесь делалось или не делалось исключительно по воле пузатого бригадира Коровчука.

Он по-турецки сидел на горе старых покрышек и своим широким раскрасневшимся лицом и вывалившимся через ремень жирным пузом, напоминал Лаврухину какого-то азиатского хана. Не вынимая рук из карманов и никак не здороваясь, комендант сразу перешёл к делу:

— У нас были договорённости.

— Не слышал такого...— ответил Коровчук, чуть перемещая на покрышке свой толстый зад.

— Обещали же Путилину.

— Ну,— физиономия бригадира расплылась в сальной ухмылке,— ему, может, и обещали, а вам нет.

— Какая разница? Вы сказали, что освободите пути.

— Наверное... Но мы же не говорили, что будем это немедленно выполнять,— не сводя взгляда с опешившего коменданта, толстяк продолжил.— Вы нам лучше ещё угольку отсыпьте. Одного-то мешка мало будет...

— Нет,— сдавленно выдавил из себя Лаврухин.

— То есть, как это? Вы же... обязаны нам помочь.

Голос коменданта сделался твёрдым и приобрёл металлические нотки.

— Безусловно. Но никакого угля вы от нас больше не получите. Завтра поезд тронется. Желающие могут сесть и поехать с нами, остальным, так или иначе, придётся освободить пути. Всем всё ясно?!

Последние слова он буквально прорычал, поэтому Коровчук даже замахал своими пухлыми ручками.

— Хорошо-хорошо! Не будем горячиться, гражданин начальник. Идёт! Поедем! Но, в конце концов, нам нужно собраться, всё обдумать... Дайте хотя бы до послезавтра срок?

— Ну, ладно,— смягчился комендант.— Но завтра я ещё приду.

Он колючими глазами обвёл притихших вокруг людей. Все они смотрели в ответ: кто со страхом, кто с угрозой, кто с непониманием. Похоже, что в этом худощавом высоком человеке в шинельке и фуражке, они впервые увидели какой-то иной смысл, какую-то иную силу — совсем не такую, какая была у тучного бригадира — и этим она их одновременно и привлекала, и пугала. Лаврухин отвернулся и, ощущая спиной человеческие взгляды, пошёл назад к эшелону. Стянуть с себя нестерпимо жмущие сапоги, сунуть замёрзшие ноги под колючее верблюжье одеяло и, растянувшись на проводницкой полке, забыться сном — вот, пожалуй, и всё, чего он сейчас хотел.

* * *

Поутру Лаврухина разбудил истошный крик: может, бабий, а, может, и нет, но истеричный и какой-то визгливый. Впрочем, через минуту выяснилось, что кричал стареющий Венечка. Из его путаных объяснений следовало, что некто напал ночью на машиниста Путилина, по всей видимости, убил и скрылся. По снегу от паровоза в сторону лагеря действительно тянулся кровавый след. Металлический пол тамбура и скоба двери, ведущая к тендеру и кабине — тоже были перепачканы кровью. Вот только «убитый» сидел всё тут же, прикладывая к разбитой голове платок. Лаврухин даже не знал чему больше удивиться: внезапному воскрешению, или тому, откуда Путилин достал платок, который в его промасленных чёрных руках казался белоснежным.

— Ну, вроде живой,— отметил комендант.

— Да вы гляньте на нашего рулевого! У него же рука трясётся!— продолжал причитать Венечка.— Как он теперь состав поведёт?!

— Да в порядке я,— недовольно пробубнил Путилин.— Обидно, что моим же ведром меня огрел...

— Кто?! Детали!— насел Лаврухин, отодвигая ставшего бесполезным интеллигента.

— Да не разглядел. Захотел по нужде выйти. Смотрю, кто-то в тендере копается. Шугнул. А он, видать, с перепугу меня... По фигуре вроде молодой.
— Ясно. «Ситдауны» эти наведались. Уголёк им наш нужен. Проторили дорожку,— озвучил комендант очевидный вывод и задумчиво посмотрел в сторону лагеря.

Там, где-то на конце сходящихся в точку рельсов, пестрели палатки и поднимался чёрный дым, но не было видно никакого движения.

— А вы ещё этих, с позволения сказать, граждан хотели к нам в поезд определить... Звери они там все!— поддакнул Венечка, но на него снова не обратили внимания.

— Не придёт никто,— проговорил Путилин.— А нам ехать нужно... Машина должна двигаться, а то совсем встанем. Смазка загуснет — поршни заклинит, а если ещё трубопроводы во внутреннем контуре замёрзнут и гайки разопрёт...

— Вот и займись внутренним контуром. Закручивай свои гайки!— огрызнулся Лаврухин.— А на внешнем уж я. Сказал — «до завтра», значит — до завтра.

Поплотнее надвинув фуражку и подняв ворот шинели, он в очередной раз решительным шагом отправился в сторону стихийного поселения.

— Ну куда он снова? С кем там разговаривать?— покачал патлатой головой интеллигент-Венечка, провожая коменданта взглядом из-под блестящих очков.

— С людьми,— ответил машинист, хотя и сам уже не был уверен в своих словах.

* * *

В лагере и правда не наблюдалось никакой человеческой активности. Ни следов рассыпанного угля, ни тем более крови, на снегу не виднелось. Награбленное ночью было уже давно и умело сныкано где-то в недрах этого помоечного караван-сарая. Однако судьба угля волновала Лаврухина в последнюю очередь. Завидев массивную фигуру Коровчука, комендант направился к нему. Бригадир, словно на троне, восседал в старом кресле на деревянных ножках, и грел пухлые ладошки у горящей бочки, пока рядом суетились особо приближённые. Он тоже заметил приближение Лаврухина, и, не поворачивая головы, заговорил первым.

— Ты вот знаешь, комендант, куда эти рельсы ведут?

— Туда ведут.

— А что — там?

Вопрос явно перебил боевой настрой коменданта.

— Ну, не знаю... Восток...

— Во-о-от,— довольно протянул Коровчук.— А мы тут посоветовались и, стало быть, решили, что нам всем нужно на Запад. Так что ты, комендант, не торопись. Переставляй паровоз. И вот тогда мы все с тобой поедем.

— Что?!— возмутился Лаврухин.— Это совершенно невозможно!

— Ну, привыкай, товарищ начальник, у нас тут, не как у тебя... Демократия. Народ решает.

— Ясно. Снова, значит, бредим... Время тянем? Не хотим договариваться? Так я пойду, мне плевать.

Комендант действительно собрался было уйти, но из группы сидящих чуть в стороне вдруг поднялся здоровый детина. В своём сереньком ватнике и коричневых сапогах он был почти не заметен, пока не распрямился в полный рост. От нервозности или для соблюдения некого этикета он стянул с головы шапку, скомкал её в крепких пальцах, продемонстрировав свою пшенично-жёлтую шевелюру, а потом приблизился парой широких шагов и громко произнёс:

— А меня и Восток устраивает. Чего тут сидеть впустую? Ехать надо. Я так считаю.

На пятачке вокруг бригадирского кресла возникло напряжённое молчание. Лаврухин снова ощутил спиной, как оказался в центре внимания сотен глаз. Выглядывающие из-за пологов палаток, скрытые надвинутыми шапками, смотрящие исподлобья — все они сейчас чего-то ждали.

— Тебе что же, наши правила напомнить?— пробасил Коровчук.— Кто не сидит, тот лежит!

— Да мне плевать! — мужчина демонстративно вытянулся ещё сильнее, нагло зыркнув в сторону побелевшего от злости бригадира.

— Сядь!

— Не буду. Я так думаю. Ехать всяко лучше, чем тут жопу морозить,— детина огляделся по сторонам и заговорил совсем громко.— Ребята, девчата! Кто уже собрался? Давай за товарищем комендантом! Поедем уже хоть куда-нибудь! Поезд долго ждать не станет.

По палаткам пошло шевеление. К пятачку, на котором стоял Лаврухин и светловолосый мужик, начал подходить народ со своей немудрёной поклажей.

— А сам?— спросил комендант, заметив, что у здоровяка с собой ничего не было.

— А я потом. Тут ещё стариков много, баб... С детками опять же... Надо поговорить. Помочь. Завтра утром всех приведу.

— Звать-то тебя как?

— Савченко.

— Убьют тебя, Савченко...— проговорил Лаврухин.

— Кишка тонка!— усмехнулся детина.— Днём да поодиночке они трусливые. А ночью... Я не сплю.

Комендант кивнул, а потом повёл собравшихся к эшелону. По пути пожалел только, что не пожал руку этому мужику. Привык свои вечно держать в карманах. А после решил, что, может, оно и к лучшему — не раздражать лишний раз. Вдруг обойдётся?

* * *

Весь день до позднего вечера к поезду тянулись люди, замотанные кто во что. Группками по пять-шесть человек, гружёные небольшим количеством ручной клади.

Венечка стоял у открытой двери тамбура, смотрел, как новоприбывших распределяют по вагонам и по обыкновению курил.

— И почему мы, скажите на милость, должны кого-то забирать? Вы уверены, что мест хватит?— пробурчал он, завидев Лаврухина.

— Не волнуйтесь. Всех разместим.

— Вы хоть их проверяли?

— Надо будет, каждого проверю. Может, с тебя начать?— огрызнулся комендант. Венечка замолчал, но со своего наблюдательного поста не ушёл. Продолжил с подозрительностью и любопытством вглядываться в незнакомые лица. Закурил вторую сигарету.

Мужики какие-то мрачные — рожа кирпича просит. Бабы в бесформенных пуховиках, закутанные в платки — как недавно из-под коровы. Некоторые с детьми. Такими же грязными и лохматыми. Сброд одним словом.

Вот от общей массы отделилась фигурка поизящнее. Молодая девчуля, лет двадцать от силы, тоже в куртке с капюшоном, но всё-таки помоднее, и видно, что симпатичная. И сразу к коменданту. Ну, понятное дело — будет мосты наводить. Проститутка, небось. Такие сразу чуют, к какому мужику следует присосаться.

От этих размышлений тонко организованной Венечкиной натуре стало отчего-то так противно, что он бросил недокуренную сигарету и ушёл в купе. Тем более, что дальнейшего разговора новой пассажирки с Лаврухиным, ему всё равно не было слышно.

— Товарищ комендант,— залепетала девушка.— Меня Ксанкой звать. Можно к вам обратиться?

— Что?

— У меня там жених остался... Колька.

— Что ж с тобой не пришёл?

— Говорит, что не возьмёте его. Боится он...— Ксанка опустила глаза.— Это ж он у вас на днях уголь воровал...

— А ты что же тогда его закладываешь?— усмехнулся Лаврухин.

— Да он не со зла... Дурак просто!— девушка серьёзно посмотрела на коменданта.— Это его боров наш — бригадир — заставил. Велел Кольке ночью уголь таскать, чтобы меня никто не тронул, а иначе... Вот Колька меня за два мешка и выкупил. Я говорю — «вместе пошли», а он — «сама иди», а ему, мол, сюда дорога уже заказана.

— Ясно,— Лаврухин на минуту задумался.— Ладно. Завтра ещё поговорю с вашим Савченко. Одобрит — возьмём твоего Кольку. Но только под твою ответственность.

Глаза Ксанки загорелись радостью, она вдруг так крепко схватила и обняла Лаврухина, что тот аж пошатнулся.

— Ой, спасибо вам, товарищ комендант! Спасибо огромное! Можно я вас поцелую?

— Не положено!

Отстранившись, Лаврухин оставил сияющую девицу и зашагал вдоль вагонов. Нужно было проконтролировать погрузку и размещение пополнившегося личного состава. И хотя человеческий ручеёк, чёрной змейкой топавший через белое поле, к ночи окончательно иссяк, но спать коменданту не пришлось. Завтрашний день обещал быть непростым. Прокручивая в голове свои мысли, Лаврухин несколько раз наливал себе чаю, потом проверял, заряжен ли пистолет, поплотнее кутался в верблюжье одеяло, взбивал слежавшуюся подушку, но так и встретил предрассветные сумерки в каком-то полусонном забытьи.

* * *

Окончательно он проснулся, когда Путилин начал греметь тяжёлой тендерной дверью. Накинув шинельку и засунув ноги в проклятые сапоги, комендант вышел в тамбур и молча поприветствовал машиниста. Вид у Лаврухина, похоже, был настолько разбитый, что Путилин даже выдержал паузу, решаясь снова завести свою обычную шарманку:

— Ну, что? Поедем сегодня али нет? А то ведь...

— Да, знаю, я! Знаю!— перебил его комендант.— Машина ехать должна. Смазка загустнет, поршни заклинит, гайки разопрёт... Поедем мы! Поедем! Прогревай аппарат.

Удовлетворённый ответом, Путилин заулыбался, но в тамбуре появился Венечка с необычной озабоченностью на одухотворённом лице.

— Простите, я краем уха услышал, что мы собираемся ехать?

— Так точно.

— Но, позвольте! Как же?! Меня тут вчера Оксана Евгеньевна просветила... Там же, в этих трущёбах, ещё люди остались. Дети, бабушки... Мы что же теперь их бросим?

— И то правда,— согласился Путилин.— И Савченко этого так вчера и не появилось. Думал, будет мне кочегар...

— Вы, может, не будете меня нервировать?!— вскричал Лаврухин.— Успокойтесь уже! Никого не бросим.

Он буквально спрыгнул с подножки в снег.

— Совсем замёрзнете так бегать,— проявил заботушку Венечка.— Вам бы пальтишко новое справить...

— Вот бы справить мне костюм себе из стали на...— бросил в ответ Лаврухин.— Грейте машину!

Преодолев расстояние до лагеря «ситдаунов» быстрее, чем обычно, он застал его в зловещем запустении. Часть палаток были разрезаны и перевёрнуты. По всей видимости, оставшись без хозяев, они оказались мгновенно разграблены соседями или приближёнными бригадира. Сам хозяин мусорного мирка в окружении нескольких мордоворотов был тут же — на своём месте. Развалившись в старом кресле грел ручонки у костра, подкидывая в бочку небольшие чурбачки.

Внезапно Лаврухин  с ужасом заметил, что из ёмкости торчали обгоревшие ноги в знакомых коричневых сапогах. «Хоть бы обувку сняли...— мелькнуло в голове у коменданта.— Ничего-то им не жалко...». Но свой вопрос задал предельно невозмутимо и с несколько отрешённой грустинкой:

— Убили всё-таки?

— Это наше внутреннее дело, гражданин начальник,— хмыкнул в ответ Коровчук.

Откуда-то из кучи тряпья, бывшего когда-то чьим-то жилищем, вылезла маленькая девочка, бросилась к Лаврухину и, уткнувшись в полы шинели, тихо прошептала:

— Это папка мой... Больше никого не осталось...

— Понятно. Рядом стой.— Комендант не глядел на девочку, а только сверлил глазами бесформенную фигуру бригадира.— Зачем убили?— спрашиваю.

Коровчук поймал взгляд коменданта и растёкся в сальной ухмылке.

— А он сам... На шпалу упал и ударился. Несколько раз.

— Дядя милиционер, они врут всё!— пропищал ребёнок, крепче сжимая ручёнками этого странного худого дядьку, будто сейчас в нём заключалась последняя надежда.— Это они палками его ночью застучали.

— Знаю. Не бойся. Мы с тобой ещё подумаем, что с ними сделать...

— Не о том ты думать собрался, гражданин начальник,— усмехнулся бригадир.— Лучше подумай, может, не нужно тебе никуда ехать? Зачем? Оставайся. Будешь, как сыр в масле, кататься. Уголька надолго хватит. Разгрузишь свой тендер... А мы поможем.

Коровчук самодовольно хихикнул, но сразу поменялся в лице, потому что в него нацелилось чёрное пистолетное дуло. Бугаи позади главаря поднялись с мест, но ринуться вперёд без команды не решились.

— Все назад! Назад! Я ухожу. Ясно? Девочка идёт со мной.

Не выпуская из виду нацеленный на него ствол, бригадир продолжал увещевать коменданта, но тот уже не слушал.

— Так... И ещё... Есть тут Николай? Ну! Ксанкин женишок, который... Николай, выйди!— громче повторил Лаврухин.

Из-за спин подручных Коровчука показался щуплый паренёк.

— А этот папу бил, не помнишь?

— Нет... Он никого не трогал.

— Значит, тоже со мной пойдёшь,— приказал комендант Коле.— Ну! Быстро!

Тот пугливо обернулся, а потом перешёл поближе к человеку в шинели..

— Ах ты крысёныш! Задавлю!— взревел главарь.

— Сиди уж! Любишь сидеть же. А то поскачешь у меня!— осадил его Лаврухин, угрожающе ткнув оружием, а потом оглянулся по сторонам, обращаясь ко всем прочим зрителям, незримо наблюдающих за сценой из своих укрытий.— Другие желающие есть? Нет?! Ну, всё... Хотите сдохнуть, значит, сдохните. Увижу, что кто-то следом идёт — стреляю сразу в лоб.

— Далеко всё равно не уедешь,— сквозь зубы процедил Коровчук.

— Поезд невозможно остановить.

— А это мы ещё посмотрим, гражданин начальник.

Комендант не стал продолжать эту бессмысленную перепалку. Только ещё раз посмотрел в сторону палаток с притаившимися внутри людьми, с обидой прошептал:

— Дебилы, б..ть...— плюнул в снег и пошёл назад к поезду вместе со встревоженным Колей и успокоившимся ребёнком.

Несколько раз он мысленно ругал себя за несдержанность. Никак нельзя было светить «Макаровым». Неоправданный риск. Что у него? Восемь патронов. А у них — злость, кураж и одно на всех неудержимое желание завладеть халявной волыной. Расчёт лишь на то, что жирный боров зассыт и не спустит свою шоблу. Эмоции. Ребячество. Как бы то ни было, погоня не входила в планы трусливого Коровчука, поэтому никакой погони так и не случилось. А локомотив был уже в паре шагов.

* * *

Лаврухин рассматривал поезд. Чёрная угловатая громадина, извергающая горячий пар, возвышалась на фоне белой земли и серого неба, словно фантастический дракон, вытянувший вдоль железнодорожной ветки свой длинный хвост. Одни колёса почти с человеческий рост. Спецрельс и полотно втрое шире обычного. Умели же раньше строить... Настоящий левиафан! И что он таскал? Какие-нибудь боеголовки — не иначе. Отрыжка ядерной эпохи.

А что теперь? Куда он нас везёт? И зачем? Может, и проще вот так вот — сесть и ждать, когда на тебя свалится счастье? Да и есть ли оно в конце этого пути? Кто встретит? Не такие ли морготные морды?

Тягостные раздумья коменданта прервал паровозный свисток. Глянул — все уже погрузились — один Лаврухин стоял в снегу в нещадно жмущих сапогах. Поднявшись по длинной крутой лестнице, он громко закрыл последнюю дверь, пересёк тендер и заглянул в кабину.

— Ну чего? Поехали что ли?

— Да там это...— закопчённое лицо Путилина выражало тревогу.— На рельсы какого-то говна натащили. И, кажись, шпалы пилят. Как бы жертв не было... Котёл-то у меня уже того — под парами.

Воцарилось молчание. Только громогласное урчание исполинской машины, напоминало, что ей никак нельзя останавливаться.

— Что делать-то?— повторил вопрос машинист.

Лаврухин опять задумался, но тотчас вспомнил удивлённого Кольку. Его Ксанку, проданную за пару мешков угля. Испуганную девчонку, чьё имя он пока ещё даже не узнал. Вспомнил эти мерзкие рожи, столпившиеся вокруг растерзанного трупа белокурого Савченко. Вспомнил довольную и лоснящуюся жиром харю бригадира. И неожиданно для самого себя очень чётко ответил:

— Дави их, Путилин.