Сказка эта, может, и не сказка вовсе, а суровая проза жизни, рассказанная шепотом в сушилке, пока бушлаты парят. Но начнем мы её как полагается — с глубины.
Они были не местные. Пришли они сюда длинным, трудным этапом из Губы Андреева, из того самого проклятого бассейна Здания №5, когда там всё треснуло и потекло. Они помнили вкус той воды — сладковатый, металлический, от которого чешуя становилась жесткой, как наждак, а плавники ломило к непогоде.
Здесь, в Оленьей, они нашли себе «печку». Это был старый, забытый Богом и людьми ТВЭЛ — тепловыделяющий элемент, длинная циркониевая трубка, которую пьяный мичман уронил с пирса еще при Брежневе. Мичмана тогда лишили премии, а трубку списали. Она лежала в илу, тихонько грела воду и создавала вокруг себя зону курортного комфорта. Радиация там была такая, что микробы дохли на подлете, зато тепло.
Рядом с ними жил Краб. Звали его Патриарх. Он был огромный, шишковатый, весь покрытый какими-то наростами, ракушками и мазутной плёнкой. Правая клешня у него была нормальная, а левая — маленькая, недоразвитая, зато кривая, как турецкая сабля. Патриарх любил рассказывать, как в молодости сидел на контейнере в Карском море, а матросы с баржи палили по нему из автоматов, пытаясь утопить радиоактивный мусор. Врал, наверное. Но выглядел авторитетно.
— Жрать хочется, — сказала Тётка Треска, почесывая бок о теплый ТВЭЛ. — У меня от этой диеты уже жабры сводит.
— Терпи, — вздохнула Пикша. — Зато тепло. И никто не ловит. Кому мы нужны, такие красивые?
А они и правда были «красивые». У Трески нижняя губа отвисла так, что она была похожа на обиженного бульдога, а у Пикши вдоль хребта шел второй ряд плавников, жестких, как пила-ножовка.
В этот момент сверху, из ледяного мира людей, опустилась Макаронина.
Она висела в воде белой, разваренной запятой. На фоне черной воды она казалась чем-то неземным, ангельским.
— Провокация, — буркнул Краб Патриарх, пошевелив усами. — Это Иван с пирса. Я его сапоги знаю. Один просит каши, другой — супа.
— Макароны по-флотски... — мечтательно протянула Тётка. — С тушенкой, наверное...
Голод — не тетка, даже если ты сама Тётка Треска. Забыв про осторожность, про опыт Андреевской губы, про мудрость поколений, рыбы рванули к крючку. Они столкнулись носами, оттолкнули друг друга и вцепились в макаронину с двух сторон.
Краб, видя такое дело, понял: сейчас уйдут. А оставаться одному у ТВЭЛа скучно. Да и макаронина длинная, может, и ему кусочек достанется. И он, кряхтя, ухватил Пикшу клешней за хвост. Паровозиком.
Наверху матрос Иван, Ванька из Брянщины, чуть не выронил леску. Тянуло так, будто он подцепил саму крышку люка атомного реактора.
— Господи, помоги, — шептал Ванька, упираясь кирзачами в обледенелый брус. — Лишь бы леска выдержала. Лишь бы не сорвались. Меня ж Мамедов убьет...
Он выдернул их на воздух одним рывком. Шмяк!
На досках пирса забилась куча-мала. Ничего не светилось. Никакой мистики. Просто две очень странные, уродливые рыбы и один кошмарный краб, похожий на оживший булыжник.
Ванька смотрел на них, и ему было жалко. И себя, и их.
— Ну и рожи у вас, — сказал он, засовывая добычу в цинк. — Как у нас в военкомате.
В казарме Роты Охраны было душно. Пахло гуталином, потом и жареным луком, которого не было, но запах которого всегда мерещится голодному солдату.
За столом сидели «годки». Мамедов, Таймуратов и Рахманов. Они играли в нарды, лениво перекидывая кубики.
Ванька поставил цинк на стол.
— Вот.
Мамедов заглянул внутрь. Пикша, уже заснувшая вечным сном, смотрела на него мутным глазом. Треска скалила кривой рот. Краб, еще живой, медленно скреб клешней по металлу: шкряб, шкряб.
— Э, Ваня, — протянул Мамедов. — Ты кого принес? Это что за Чернобыль? У этой рыбы почему гребень на спине? Она что, панк?
— Это глубоководная, — соврал Ванька, не моргнув глазом. — Королевская. Редкий вид.
— А краб? — спросил Рахманов. — Почему он такой... кривой?
— В боях пострадал. Ветеран.
Голод победил брезгливость.
Встала проблема: на чем жарить? Масла не было. Маргарин украли еще в обед.
— Давай на циаиме, он не воняет! — деловито предложил Таймуратов.
В баталерке нашлась банка с надписью «ЦИАТИМ-201». Густая, желтоватая смазка, предназначенная для узлов трения авиационной и морской техники, работающей при температурах от минус 60 до плюс 90.
— Пойдет, — решил Мамедов. — Он тугоплавкий. И калорийный.
Рыбу почистили. Чешуя отлетала с трудом, со звоном, как жесть. На раскаленную спираль электроплитки поставили противень, вырезанный из борта списанного шкафчика. Бросили шматок ЦИАТИМа.
По казарме поплыл ни с чем не сравнимый запах. Смесь аромата жареной рыбы и запаха горячего технического солидола, авиационного ангара и кирзовых сапог. Это был запах выживания.
Пикша и Треска шкварчали, но не разваливались. Мясо у них оказалось плотное, серое, жилистое. Радиация и химия закалили их волокна.
— Ну, за ДМБ, — сказал Мамедов, отправляя в рот кусок Трески.
Он жевал долго, вдумчиво.
— Специфический вкус, — заметил он. — Как будто батарейку лизнул. Но сытно.
Съели всё. Даже странные плавники. ЦИАТИМ придал рыбе приятный технологический привкус ВМФ, который заглушил привкус тины. Стронций был безвкусный.
А Краба сварили в ведре с кипятильником из двух лезвий. Мясо у него было жесткое, резиновое, отдавало йодом и старой резиной.
Но самое главное произошло потом.
Панцирь Краба Патриарха не выкинули. О, нет. Это было бы кощунством.
Таймуратов, мастер на все руки, вычистил панцирь зубной щеткой. Высушил его на батарее. Потом взял эпоксидку, и шеллак (слямзенный с какого-то из складов СРЗ) и начал творить.
Клешни закрепили проволокой в боевой позе. Спину покрыли лаком в десять слоев, так что она заблестела, как рояль. Внутрь вставили обрезанную гильзу от снаряда — под окурки.
Получилась пепельница. Монументальная. Вечная.
Этот Краб, который пережил расстрел в Карском море, миграцию из Губы Андреева и жизнь под ТВЭлом, теперь стоял на тумбочке годка Бербазы. В его лакированную спину тушили «Приму» и «Астру». Он смотрел на казарму своими бусинками-глазами, которые теперь были залиты клеем, и казалось, что он ухмыляется.
— Вещь, — сказал Мамедов, стряхивая пепел в ветерана. — Домой увезу. Поставлю на телевизор. Скажу — сам поймал. В океане. Руками задушил.
А Ванька лежал засыпал на своей шконке, слушая, как гудит ветер за окном, и думал о том, что жизнь — штука странная. Сначала ты атомная частица, потом рыба, потом ужин на технической смазке, и в конце концов — лакированная подставка для окурков. И всё это под одним и тем же холодным, равнодушным небом.
Животы у «годков» к утру, конечно, скрутило. Но это уже совсем другая история, имеющая отношение не к сказкам а к смазкам...
P. S. История навеянная о том что нам настрого было запрещено есть рыбу пойманную в Оленьей и Ягельной, и рассказом служивого с торпедолова, о том как они на плавпирсе Оленьей Губы треску ловили, и как ее жарили на Циатиме, ибо масла не было.