Проблема в том, что мы привязываемся к своим историям сильнее, чем к чему-либо другому, потому что история о себе - это ядро идентичности. Без неё мы теряем ощущение непрерывности, связности, понимания того, кто мы такие. История отвечает на вопрос "кто я?" через последовательность событий: я тот, с кем это произошло, я тот, кто через это прошёл, я тот, кто сделал такой выбор. Когда история работает, она даёт опору, направление, энергию. Она превращает разрозненные фрагменты опыта в связное повествование, где есть начало, развитие, кульминация. Она делает страдание осмысленным, случайности - закономерными, поражения - уроками. Но когда история выполнила свою функцию, когда она помогла тебе пройти определённый участок пути, она начинает работать против тебя. Ты начинаешь выбирать действия, которые соответствуют истории, даже если они больше не соответствуют реальности. Ты начинаешь отсекать опыт, который в историю не вписывается. Ты начинаешь защищать нарратив, потому что отказ от него ощущается как смерть.

В духовной традиции это называется по-разному: смерть эго, тёмная ночь души, великое отпускание. Суть одна: момент, когда всё, что ты считал собой, распадается, и ты обнаруживаешь, что под конструкцией личной мифологии ничего нет. Или, точнее, есть что-то, но это невозможно назвать, упаковать в историю, свести к нарративу. Христианские мистики говорили о via negativa, пути отрицания, когда ты движешься к Богу через отказ от всех определений, всех образов, всех историй о том, кто ты и кто Бог. Буддисты говорят о шуньяте, пустоте, которая остаётся, когда снимаются все концептуальные слои. Даосы описывают это как возвращение к Дао, к тому, что было до имён и форм. Во всех традициях есть эта точка, где практикующий обнаруживает, что его духовная идентичность - "я ищущий", "я трансформирующийся", "я идущий к просветлению" - сама стала препятствием.

Современная психология подходит к этому с другой стороны, но приходит к похожим выводам. Нарративная терапия работает с идеей, что мы живём в историях, которые рассказываем о себе, и изменение истории меняет жизнь. Это правда работает: человек, который рассказывал себе историю "я жертва обстоятельств", начинает рассказывать историю "я тот, кто делает выбор", и его поведение меняется. Но есть следующий уровень, о котором терапия говорит меньше: что происходит, когда ты видишь, что любая история - конструкция, что "я тот, кто делает выбор" так же условно, как "я жертва"? Здесь начинается территория, где терапевтические техники заканчиваются, а духовная практика по-настоящему начинается. Потому что задача терапии - дать тебе функциональный нарратив, историю, которая позволяет жить лучше. Задача духовной практики - показать, что ты больше любого нарратива, что жизнь возможна без постоянной необходимости рассказывать себе, кто ты такой.

Парадокс в том, что ты не можешь просто выбросить историю, пока она тебе нужна. Попытка отказаться от личной мифологии до того, как она выполнила свою функцию, приводит к духовному обходу: ты используешь идею "я вне историй", "я вне эго", "я чистое присутствие" как ещё одну защиту, ещё одну идентичность, ещё более тонкую и потому более опасную. Духовные сообщества полны людей, которые носят маску безличности, говорят языком недвойственности, но при этом их эго работает на полную мощность, просто оно теперь идентифицируется с ролью "пробуждённого". История "я тот, кто вышел за пределы историй" - всё ещё история, и часто более жёсткая, чем обычные житейские нарративы, потому что она даёт ощущение превосходства, статуса, особости. Поэтому путь лежит через честность: сначала нужно признать, что у тебя есть история, увидеть её полностью, понять, как она работает, какие части опыта она включает, какие исключает, какую функцию выполняет. И только когда ты полностью владеешь своей историей, когда она стала настолько прозрачной, что ты видишь её как конструкцию, а не принимаешь за реальность, только тогда возможен следующий шаг.

Этот шаг ощущается как провал в пустоту, потому что история давала структуру, а без структуры остаётся только поток опыта, лишённый объясняющих рамок. Ты больше не можешь сказать "это происходит со мной, потому что я такой-то", потому что "такого-то" больше нет как фиксированной точки. Ты не можешь сказать "я делаю это, потому что такова моя миссия", потому что миссия была частью истории, а истории больше нет. Остаётся только действие, которое происходит, момент, который разворачивается, жизнь, которая живёт себя через форму, которую ты раньше называл "я". Это пугает, потому что исчезает привычная опора, исчезает ощущение контроля, исчезает предсказуемость. Зато появляется что-то другое: свобода от необходимости постоянно подтверждать свою историю, защищать её, жить в соответствии с ней. Появляется спонтанность, которая раньше была невозможна, потому что каждое действие приходилось пропускать через фильтр "соответствует ли это моей истории?". Появляется возможность реагировать на реальность напрямую, без посредничества нарратива.

Здесь важно понимать: это состояние приходит, когда структура личности уже достаточно прочна. Когда базовое чувство безопасности сформировано, когда ты знаешь, как функционировать в мире, когда у тебя есть навыки, отношения, ресурсы. Попытка растворить личную историю до того, как личность созрела, приводит к фрагментации, диссоциации, потере способности действовать. Духовные традиции это понимали: монахом становились после того, как прошли через жизнь домохозяина, родили детей, выполнили социальные обязательства. Отказ от мирской жизни был осмысленным только тогда, когда ты уже знал, что такое мирская жизнь, когда ты прошёл через неё полностью, а не убегал от неё в духовность как в укрытие. Современная версия этого пути: сначала ты строишь функциональную идентичность, учишься зарабатывать, строить отношения, справляться со стрессом, понимать свои эмоции, брать ответственность. Потом ты строишь осмысленную личную историю, которая интегрирует твой опыт, объясняет твой путь, даёт направление. И только потом, когда всё это на месте, ты можешь позволить истории раствориться, потому что у тебя есть основа, которая не зависит от нарратива.

Что остаётся после растворения истории? Присутствие, которое не нуждается в объяснении. Действие, которое возникает из текущего момента, а не из прошлого или проекции будущего. Способность быть с тем, что есть, без немедленной необходимости упаковать это в смысл. Это звучит абстрактно, но проявляется очень конкретно: ты перестаёшь тратить энергию на поддержание образа себя, на соответствие собственным ожиданиям от себя, на защиту своей версии событий. Энергия, которая раньше уходила на нарратив, высвобождается и может направляться напрямую в мир. Ты становишься проще, потому что сложность была частью истории, набором объяснений, почему ты такой, а не другой. Ты становишься прозрачнее, потому что тебе больше нечего скрывать: история часто строилась так, чтобы скрыть то, что не вписывалось в неё, а без истории всё может быть видимым, потому что нечему не соответствовать.

Это состояние парадоксально ещё и потому, что оно продолжает использовать форму личности, продолжает действовать в мире, у которого есть правила и ожидания. Ты продолжаешь говорить "я", продолжаешь иметь биографию, предпочтения, привычки. Разница в том, что всё это носится легко, как одежда, которую можно снять. История больше не определяет тебя, она просто доступна, когда нужна: когда кто-то спрашивает, кто ты, ты можешь рассказать историю, но ты знаешь, что это просто удобный способ коммуникации, а не истина о тебе. Святые всех традиций демонстрировали именно это: они могли быть кем угодно в зависимости от ситуации, могли играть любую роль, но ни одна роль не захватывала их полностью. Они жили в мире, выполняли функции, взаимодействовали с людьми, но при этом оставались свободными внутри любой формы, потому что форма больше не была тюрьмой идентичности.

Практический вопрос: как к этому двигаться? Начать можно с простого наблюдения: какую историю ты рассказываешь о себе прямо сейчас? В какой момент своей жизни ты находишься согласно этой истории? Ты герой, который преодолевает препятствия? Жертва, которой не повезло? Искатель, который ищет истину? Учитель, который делится знанием? Просто замечай, как история работает, как она определяет твои выборы, как она фильтрует восприятие. Потом начни экспериментировать с другими историями: что если бы ты рассказал о том же самом событии совершенно иначе? Что если бы ты был не героем, а злодеем в своей же истории? Что если бы события, которые ты считал поворотными, были просто случайностями? Эти упражнения не разрушают историю, они делают её подвижной, показывают, что она - конструкция, а конструкцию можно менять. А когда ты видишь, что история подвижна, что она зависит от твоего выбора, как её рассказывать, ты перестаёшь отождествляться с ней абсолютно. И в этом зазоре между собой и историей о себе начинает мерцать что-то другое: то, что было до истории и остаётся после неё, то, что смотрит на историю, но само историей не является.

Практика на сегодня: возьмите один значимый эпизод из вашей жизни, который вы обычно используете, чтобы объяснить, кто вы сейчас. Запишите его так, как вы обычно рассказываете - с вашими интерпретациями, выводами, смыслом. Потом перепишите ту же историю, но с позиции другого человека, который там присутствовал: как он видел происходящее, что думал о ваших действиях, какие выводы сделал. Потом перепишите историю ещё раз, убрав все интерпретации и оставив только факты: что реально произошло, без объяснений, почему и что это значит. Посмотрите на три версии одного события. Заметьте, как меняется смысл в зависимости от угла зрения. Спросите себя: кто тот, кто видит все три версии одновременно и не отождествляется ни с одной из них полностью? Это упражнение не даст вам ответ, но покажет направление: за пределами любой истории есть что-то, что историями не исчерпывается, и это что-то ближе к вам настоящему, чем любой нарратив, каким бы убедительным он ни был.

ВСТУПАЙТЕ В НАШЕ ТАЙНОЕ ОБЩЕСТВО – ССЫЛКА В КОММЕНТАХ.

Когда я был моложе, я иногда слышал от представителей старшего поколения казахов довольно неприятные вещи в адрес русских. Я искренне этого не понимал. У меня самого всегда было много русских друзей, с которыми мы прекрасно общались, дружили, росли вместе. Поэтому подобные разговоры меня даже обижали. Я считал людей, которые так говорят, обычными шовинистами.

С возрастом я стал больше читать историю, наблюдать за происходящим вокруг и понял, что отношения между народами бывшего СССР гораздо сложнее, чем казалось мне в детстве.

При этом я совершенно не отрицаю огромный вклад русской культуры, русского языка и советской системы образования в развитие Казахстана и других республик.

Очень многое из того, чем мы пользуемся до сих пор, связано с русским языком: огромное количество литературы, научных материалов, учебников, технической информации. Были построены города, предприятия, университеты, школы, инфраструктура.

Мне самому, например, не очень нравится, когда вопрос сокращения использования русского языка в Казахстане превращается практически в борьбу против самого русского языка.

Я вырос русскоязычным. Закончил русскую школу, университет, большую часть жизни говорил преимущественно на русском. Казахский язык я начал серьёзнее осваивать уже позже и сейчас владею им примерно на уверенном среднем уровне.

И здесь есть ещё одна тема, которая мне кажется интересной.

Иногда наиболее агрессивно требуют от других говорить по-казахски люди, которым самому язык достался естественным образом: они родились в казахоязычной семье, учились в казахской школе, всё окружение с детства говорило по-казахски.

В этом, конечно, нет ничего плохого. Но иногда это преподносится так, будто знание языка является каким-то личным подвигом и даёт право унижать тех, кто вырос в другой языковой среде.

Для меня гораздо убедительнее выглядят люди, которые сами выросли русскоязычными, потом осознанно выучили казахский и теперь свободно говорят на двух языках. Такой человек действительно понимает, сколько для этого требуется времени и усилий.

Вообще мне кажется, что язык лучше популяризировать не через стыд и агрессию, а через желание его знать. Когда человеку постоянно говорят: «Тебе должно быть стыдно, что ты не знаешь казахский», — желание учить язык у него может, наоборот, становиться меньше.

Но статья всё-таки не об этом.

Меня больше беспокоит другое.

Я всё чаще вижу под материалами о Казахстане и других странах бывшего СССР комментарии вроде «чурки», «чуркестан», «вас там Россия всему научила», «мы вам всё построили», «смотрите, на Украине тоже так начиналось».

И дело даже не только в самих оскорблениях. Интернет всегда был местом, где самые громкие и агрессивные люди заметнее остальных.

Меня удивляет другое — насколько спокойно окружающие иногда воспринимают такие комментарии.

Когда кто-то пишет откровенно националистическую гадость, очень редко под его сообщением можно увидеть ответ другого россиянина: «Ты зачем вообще унижаешь человека по национальности?»

Конечно, такие люди есть. И я встречал очень много прекрасных людей из России, которым подобное отношение совершенно чуждо.

Но иногда создаётся ощущение молчаливого согласия.

И вот здесь у меня появляется вопрос о двойных стандартах.

Мне кажется, если бы в Казахстане появилось видео, где государственный служащий, полицейский, продавец или просто группа людей унижает россиянина только потому, что он русский, — реакция в российских СМИ и соцсетях была бы очень серьёзной. И, кстати, я считаю, что это было бы правильно. Унижение человека по национальности нельзя оправдывать ни при каких обстоятельствах.

Но когда подобное происходит в обратную сторону, некоторые воспринимают это почти как норму.

Ещё мне странно постоянно слышать аргумент: «Мы вам всё построили, мы вас всему научили».

Во-первых, это исторически гораздо сложнее.

Советский Союз строили люди самых разных национальностей. На заводах, стройках, в армии, науке и образовании работали русские, казахи, украинцы, белорусы, татары, узбеки, грузины, армяне и десятки других народов.

Мы вместе воевали против нацизма. Вместе потеряли миллионы людей. Вместе после войны восстанавливали страну.

Поэтому, когда человек моего поколения говорит другому: «Мы вам всё построили», мне хочется спросить: кто именно — «мы»?

Ты лично это строил?

Нет.

Это делали наши деды и прадеды.

И среди них были и твои предки, и мои.

Их подвиг и труд заслуживают огромного уважения. Но превращать достижения предыдущих поколений в основание для чувства превосходства над другими народами мне кажется неправильным.

Больше всего меня расстраивает даже не открытая ненависть отдельных людей. Такие люди существовали всегда и везде.

Меня беспокоит ощущение, что у части общества постепенно становится нормальным смотреть на соседние страны бывшего СССР немного сверху вниз — словно они должны постоянно доказывать свою благодарность, учитывать мнение России во внутренних вопросах или спрашивать разрешения на собственный путь развития.

Возможно, я ошибаюсь.

Возможно, здесь работает обычный эффект социальных сетей: самые разумные люди редко пишут сотни комментариев, а самые агрессивные, наоборот, заметнее всех.

Может быть, десять нормальных людей просто пролистали пост, а один человек написал «чурки» — и именно его комментарий я запомнил.

Именно поэтому мне интересно услышать мнение людей из России.

Вы сами замечаете подобные настроения?

Считаете ли вы, что бытового шовинизма действительно стало больше, или просто социальные сети создают такое впечатление?

И если вы видите, как человек вашей национальности унижает другого по национальному признаку, считаете ли вы нужным ему возразить?

Мне действительно интересно это понять.

Потому что я по-прежнему верю в слова, которые говорил мне отец:

нет плохих наций — есть плохие люди.

И мне бы очень не хотелось, чтобы мы когда-нибудь начали забывать эту простую мысль.

Заразился мыслью. Тяжесть недуга II-я по субъективной шкале. Это когда не только засыпаешь, но и просыпаешься — сразу с ней. Не хочу аборта и по этому загоняю себя в тупик. Иначе нельзя, — любая прореха в решетке, приоткрытая дверь — и разум сбежит от работы. Он уже много раз так делал. И я привязываю себя обещанием, проникаюсь идеей и жалею её — даю ей имя.

Это — веревочки, замочки, запоры... Их еще можно разрушить и уйти в бега, — но я не хочу. Я хочу еще раз потрудиться чтобы ощутить эту родовую муку, и увидеть наконец, — глаза в глаза, созревшую во мне мысль, как живой и самостоятельный текст, способный говорить не только со мной одним.

Критика. Грени, — ты просила, я пообещал, по-тому — пишу. Это не самый любимый мой жанр. На этом поле я потерял много хороших людей. Где-то на заднем дворе моего одинокого дома есть укромный уголок с серыми плитами поверх земляных холмиков. На каждом — имя и строка: «...который мог стать моим другом». В хлипкой развалюшке сарая естьи плиты без надписей. На верхней мне уже мерещится надпись: «Graendal, которая...»

Господи, неужели опять?.. Но лопата у меня есть. Да, есть.

Обычно это не помогает, но, как киношную формулу «при задержании», повторяю: Грени, критика, — это то, что щекает тебя по носу. Часто — до слез. Но без этого тебе не захочется лезть в драку.

...Реверанс сделан. Переходим к патанатомии... Стоп! Почему это — шевелится? Оно живое? Грени, засранка, ты обещала мне на все согласный труп! Где труп, спрашиваю? Неужели ты думаешь, что из хирургии в патанатомию уходят по распределёнке? Нет! Туда идут по зову сердца и одной важной причине: мертвые не сопротивляются лечению! А у тебя что? Живой (пульс нитевидный), красочный (сепия, сажа газовая, умбра), дышащий (или тут — пукнуто?) мир! Да, я знаю, что он не на столько уникален, чтобы с первого взгляда влюбиться в эти три симпатичные ручки и один глазик... А, нет, — вот и второй, прямо на затылочке. Ладно, подвинем в процессе на макушку, будет у него круговой обзор и небо в алмазах.

Надо бы отправить геномные образцы в лабораторию, но по первичному осмотру заметны характерные родственные черты. Вот «счастье» = «сома» из «Нового дивного мира» Хаксли, Вот тоталитарное подчинение и эксплуатация очень напоминающая «1984» Оруэла. И город-монстр встречался в литературе не раз.

Герой... Грени, герой у вас, при всём объеме близок к лубочному. Он клиширован. В его характере видны зачатки протагониста: он думающий в противопоставление «серой массе», страдающий в отличие от потребителей «счастья», и, что главное, он — нонконформист. Но ничего из этого не находит яркого выражения. По факту свои достоинства он применяет только до границы сопротивления и в рамках обязанностей. Да, он «убеждает коллег», но плоско — одной фразой. Не понятно — как он это делает, чем мотивирует? Заявка есть, но за ней — пустота.

А то что покупает дорогие картриджи для Армы... Это просто прихоть. Он не берет взятку — только из логических соображений: ему не на что её потратить. С протагонистом читатель захотел бы «разделить» черты характера. С вашим ГГ — нет. Его слом в конце не очевиден: ни как следствие любви к правде, ни как альтруизм. Просто «что-то пошло не так» и мир перестал соответствовать его требованиям. Он инфантил и максималист, — вы не дали ему выстрадать главное решение в жизни и повзрослеть.

Вы выражаете глубокие харАктерные черты героев небрежно — двумя штрихами и одним мазком. В результате для меня — читателя, они остаются плоскими. К концу рассказа я не успеваю их полюбить.

Знаете, ведь писатель без читателя не существует. Да, он (читатель), может быть всего в одном экземпляре: подруга, мама, злобный брюзга на пикабу. Это вы, кстати, понимаете, по-тому, что пишете в комменте: «нельзя показывать не готовый текст». Внешняя реакция на автора, на его творчество — сильнейший мотиватор. Когда она происходит в процессе написания, может случится авторский катарсис — он досрочно получит реакцию на которую рассчитывает. Даже если она - негативная.

Помните у классиков человека сбитого повозкой? О нем мельком упоминают в газете и эти две строки становятся центральным событием в его жизни. ЧСВ никто не отменял и славу по методу Шапокляк — тоже.

А вы думали, что я буду разбирать текст? В центре моего внимания — личность. В тексте я её не встретил, значит остаётесь вы — автор.

А знаете, что вы, как автор, не дали мне, как читателю? Зеркало. В герое я рассчитывал увидеть себя — пусть даже мельком. Это стало бы поводом разделить с ним и те черты, которые мне не свойственны. Вы практически дали мне мир, который чем-то похож на мой и этим — затягивал в себя. Но мне его пришлось додумывать, и это мне сильно мешало. Вы не дали мне финальный катарсис — страшная дилемма, перед которой встал герой в конце, не стала моей.

Вы — одаренный автор. По тому же, видимо, и ленивый (сейчас речь про тексты, я помню, что у мамы вы - трудоголик). Вам легко даются живые, тактильные образы — смог, лужи, сирень. И вы, легко создав, — легко бросаете. То, что менее одаренный автор искал бы в поте лица, вы выписали походя и на этом успокоились. Вы создали мир который хочется рассмотреть, в который хочется погрузиться, — чтобы попытаться исправить вместе с героем, однако не дали таковой возможности ни мне ни ему.

Малая проза не вместила вашу мысль. Притчевая емкость, — это пока не ваше. До её жгучего лаконизма нужно дорасти. Может стоит попробовать новеллу? Это ~1 авторский лист (40К знаков с пробелами) по объему — тот формат, что может помочь раскрыть весь потенциал вашей идеи (потенциала в ней, на самом деле — на роман+).

Смотрите, что у вас уже есть: мир расколотый на светлое детство, мрачную зрелость и невнятную старость. Социальный конфликт — люди не довольны условиями в которые их ставит система, но в результате пляшут под её «счастливый» мотив.

У вас есть «вещи в себе» — то, что должно сделать мир живым и рельефным: Срок, Вит, «счастье». Это мощно, по тому, что новыми образами скрывает рамки и условности, которые можно свести к знакомым: пенсионному возрасту, сигаретам, наркотикам.

Мир «города» — это, потенциально, очень узнаваемый мегаполис. Читатель мог бы в него нырнуть. Помогите ему и он полюбит вас — в ваших текстах.

Но сначала, стоит полюбить его. Убрать с его пути препятствия: привести к устойчивым обороты, не заставляя читателя думать там, где этого не требует сюжет. Вычитать на ошибки и опечатки. Чуть развернут полунамеки о устройстве вашей вселенной, провести скрытые, но ощутимые параллели с нашей — дать шанс врасти в ткань повествования.

Грени, вы молодец. Ваши тексты имеют потенциал, иначе не было бы смысла писать вам всё это. Но гений, это 99% труда и лишь 1% — дара. То, что вы сделали с этим рассказом — преступление. Вы дали голодному ощутить аромат еды и вывалили её в мусорку.

Боюсь, что после этого текста вы уже не спросите ни про приёмы, способы мотивации, цели, которые стоит ставить перед собой взявшись писать. Про связку эпизодов, метафорику, финалы. Вы многое из этого чувствуете интуитивно (отсюда вопрос о наследственности), но алмаз начинает блестеть после шлифовки, а сиять — после огранки. Это трудный и интересный путь. Но ваш ли?

Вариант концовки:

«Сегодня он увидел, как Ден принимал «счастье». Принимал зная о нем всё. В нём что-то надломилось в этот момент и этот город, эта вонь перестали быть временными. Он шел не разбирая дороги, задевая плечами прохожих и проваливаясь в радужные пленки луж. Остановился только в тупике, где-то далеко от своего района. Впереди — стена и магазин «со всячиной». Улыбчивая девушка-продавец покусывала губки, улыбаясь чему-то внутри себя. Она показалась ему очень живой и естественной на фоне окрашенных серой краской стен. Он спросил вкладыши для Армы.

— Вкладышей нет. Есть «счастье».

Она широко улыбнулась глядя прямо на него. Её зрачки меняли форму.

— Давайте!..

...Мужчина поднес ладонь с капсулой к лицу. От неё пахло сиренью.»