Светопредставления не бывает - это дискотека называется. Светопреставление = конец света (весь свет к престолу божию пришёл, преставился, как прочие покойники) = армагеддон.
Экстаз и оргазм - разные вещи. Экстаз - не удовольствие, а инстиктивные неконтролируемые действия перед ним.
Гугл вам в помощь. И Фурсенко пророк егэ.
Ковырялся в черновиках, думая, чем бы с читателями поделиться, и набрел на графоманский высер под названием «Будьте здоровы». Мало того, что этот мрак писался без единой мысли в голове и без плана, так он еще и стилистически на уровне первоклашки.
Что ж, мне не стыдно показать, как плох был мастер до того, как научился работать с текстом.
Зацени, какая гусеница:
«На этот раз вопрос женщины поставил Роберта в тупик. Насколько он знал, и насколько было известно всему человечеству, во Вселенной не осталось ни одного уголка, который не просканировали бы многочисленные телескопы и зонды на базе космических кораблей с обратной тягой, которая позволяла машинам двигаться быстрее скорости света. И нигде не было обнаружено ни одной самой завалящейся формы жизни».
Ненавижу слово «который», искореняю как сорняк во всех своих текстах, а тут «которых» целых два кряду. Да и предложение фиг осилишь.
Почему фиг осилишь? Потому что гусеница! Ее б порезать на колечки и подать каждое в своей тарелочке.
Более того, сеттинг в виде пересказа — это вообще не круто. Гораздо интереснее погружаться в мир через рассыпанные внутри произведения детали и подсказки.
К слову, герой повторяет в диалоге ту же самую мысль почти сразу. Так к чему было лепить этот растянутый придаточными предложениями графоманский ужас? Вот бы редактора туда, чтобы надавал по жо... А, стоп, я ж сам редактор.
Впрочем, в зарисовке есть и характерные для меня приемы. Например, олицетворение сил природы для придания атмосферы:
«Ночной ветер сделал небольшой круг до ближайшей стены, ужаснулся затхлым запахом сорокалетнего мужчины и вышел во двор. Роберт последовал за ним».
«Тень растянулась за спиной Роберта, начала догонять своего хозяина в молчаливом повиновении, сравнялась с его ногами и рванула вперед, когда он прошел мимо фонаря».
И даже предмет внезапно становится живым свидетелем происходящего: «Придорожный фонарь моргнул и уставился на удивленное лицо женщины».
А самое удивительное, что этот текст писался в том же году, когда я выдал одни из самых сильных своих произведений. Как так? А вот так: не было ни плана, ни идеи, работал с тем, что из-под плинтуса ногтем выковырял.
Поэтому очень тебя прошу: когда сядешь писать рассказ, семь раз подумай. Лучше не писать вовсе и вынашивать красоту неделю, чем каждый день графоманить напропалую.
Ну и редактор в помощь. Уж он-то всю дурь выбьет. А если редактор искренне за текст болеет, то еще и подскажет, как графоманский высер превратить в качественный рассказ.
Напоследок оставляю тебе присущий зарисовке пафос:
«— Но куда же вы? — спросил он ей вслед.
— Подальше от этой невыносимой вони, — ответила женщина. — Меня тошнит от всего, что тут происходит.
— Вы говорите обо мне? — робко спросил Роберт.
Роберт так и не дождался ответа Кассандры и никогда не узнает, что она говорила о всем человечестве. О мире, в котором больше никто не читал книг».
P.S. У меня тут день рождения на носу. Если надумаешь поздравить, то несколько заказов на редактуру будут отличным подарком.
Отрывок повествует о прибытии одной из частей Русского экспедиционного корпуса во Францию в 1916 году
В то утро по трюмам пробежала новость, что сегодня мы прибудем в Брест. Мы, разминая конечности от долгого лежания в нижних отсеках, высыпали на палубу. Утреннее солнце еще совсем немного оторвалось от горизонта на востоке. Действительно, вдали в туманной дымке виднелась полоска земли, на палубе послышались обрадованные возгласы. Всем осточертело это долгое плавание и нахождение в трюме.
Тут со стороны суши показалась точка, слух мой уловил еле слышное тарахтение. По мере приближения точка превратилась в аэроплан, чуть слышное тарахтение стало громким.
Кричащие чайки, до этого кружащие над пароходом, испуганно разлетелись в разные стороны.
Когда аэроплан приблизился мы разглядели кресты на его крыльях. Стоявший рядом со мной Цигельман жалобно запричитал: «Ну вот! Это разведчик, сейчас он передаст о нас подводной лодке и нас потопят!»
“Да не бойся, берег рядом, сейчас доплывем”, - попытался я его успокоить.
Он кружил над нами, а мы были без оружия, мы ощущали себя как куры, к которым в курятник забралась лиса. Он кружил так низко, что я видел очки пилота, его надменную ухмылку, белый шарфик, развевающийся на ветру. За неимением оружия, многие солдаты стали выкрикивать в адрес пилота ругательства. Цигельман прокричал что-то злобное на идише. Вдруг раздалось два выстрела, одна из пуль попала в нижнее крыло, я видел, как летчик выругался и направил самолет прочь от корабля. Аэроплан направился в сторону берега, покачивая крыльями, на палубе раздались крики ликования, оказывается то стрелял французский матрос из своей винтовки. Наши с улыбками обнимали его, жали ему руку, хлопали по плечу.
Через три часа после этого случая «Мартизан» прибыл в порт Бреста, я с трудом протиснулся через своих сослуживцев, собравшихся на палубе, к борту парохода и обомлел.
Причал был переполнен людьми настолько, что казалось ближайшие к воде, встречающие нас, сейчас туда попадают. Здесь были и военные и множество гражданских, они махали нам руками и букетами цветов с криками:
“La Russie, les Russes, merci!” - “Россия, русские, спасибо!” (фр.). На причале вытянувшись по струнке стоял почетный караул, оркестр играл какую-то воодушевляющую мелодию (позже я понял, что то была «Марсельеза») «Вот это да», - только и смог вымолвить протиснувшийся ко мне Яшка. Под звуки “Марсельезы” мы сошли с трапа и направились через весь город к приготовленным для нас казармам. Люди шли рядом с нашей колонной и передавали нам еду, папиросы, бутылки пива или вина. Из окон домов нам махали улыбающиеся горожане, в нашу колонну бросали цветы. Один господин в котелке и с усами, как у Чарли Чаплина, со словами: “Merci, merci” - “Спасибо, спасибо.” (фр.) передал мне плитку шоколада с надписью “Paris”, пожилая дама в шляпке поцеловала впереди идущего Пирожочкина в щеку и что-то дала ему в руки. Увидя это, Бубенко проворчал: «Вот, козёл». Яшке кто-то сунул в руки пачку папирос.
Мы прошли пару кварталов и я увидел, что здоровяка Бубенко тащит за руку в близлежащую подворотню какая-то девица в голубом платье, причём тот и не особенно сопротивляется. Я кивком головы обратил на это внимание Цигельмана и Криворытова, мы быстро направились вслед за Бубенко. Девица вместе с ним уже скрылась в подворотне, мы ускорили шаг. В подворотне находился вход, как мне показалось, в какое то развлекательное заведение, но вывески, что же это за заведение я нигде не увидел.На ступеньках сидела вторая девушка, миниатюрная с азиатскими чертами, которая увидев нас, смущенно заулыбалась. Гена оглянулся, увидев нас, на лице его проступило облегчение.
Девица с Бубенко была брюнеткой с короткой стрижкой, нос её был с горбинкой, над губой виднелась заметная родинка, и она имела немного потрёпанный вид.
-Чего она хочет? Я думал ей помощь нужна, - спросил он у нас.
Девица со словами: ”Allons-y. C'est gratuit pour les Russes” - “Пойдем. Для русских бесплатно” (фр.), продолжала тащить Бубенко за руку.
- Она хочет научить тебя научить искусству французской любви, - сказал Яшка с глупой улыбкой. Он стоял, словно франт, засунув большие пальцы рук за ремень, и смотрел на азиатку.
Я подумал: “Откуда он этого всего нахватался, у нас в селе он видел только любовь быков с коровами да куриц с петухами”.
-Абраша, понимаешь чего она говорит - спросил я у Цигельмана, потому как он слыл самым большим умником у нас во взводе.
-Она говорит, деньги вперёд, - не желая терять репутацию умника, выдал Цигельман, многозначительно потерев переносицу.
-Какие деньги? Нет у меня денег! Да и за что тебе деньги-то? - вскричал обиженно Бубенко и выдернул свою руку из руки девушки.
-Пойдем к нашим, сейчас нас уже хватятся, - сказал он и почти бегом направился из подворотни на главную улицу. Мы зашагали вслед за ним, я обернулся на девиц, они смотрели на нас с совершенным непониманием.
Слава богу, наше отсутствие никто не заметил, мы пристроились в хвост колонны и продолжили шествие.
До конца пути к казармам, мне один молодой француз вручил бутылку пива с этикеткой “Leffe”, Цигельману господин средних лет, предки которого, похоже, также бродили по пустыне в поисках земли обетованной, передал бутылку красного вина.
Зайдя в казармы я обомлел второй раз за тот день. Там были расставлены накрытые столы, на которых стояли бутылки вина, жаркое, различные закуски, фрукты. Тогда, единственный раз, я видел весь наш взвод улыбающимся.
Какой-то важный толстый французский господин в гражданском выступил с речью, речь его переводил француз-переводчик с заметным акцентом.
“Мы очень рады, что доблестная русская армия пришла на помощь французскому народу и военным в этот трудный час! Мы осведомлены о доблести и храбрости русской армии и надеемся, что совместными усилиями с нашими храбрыми военными мы одолеем нашего общего врага! За победу!” - он поднял бокал вина и опустошил его.
Мы сидели за солдатским столом. Яшка наклонился к Бубенко и предложил ему:
-Вон за офицерским столом переводчик сидит, сходи до него, спроси чего та девка говорила, “Се грат пор ля русс”, как-то так.
-Цигельман же сказал, про деньги она говорила, - грустно ответил Генка. Похоже к тому времени, он начал догадываться, куда его тащила та девка.
-Ты чего думаешь, что Цигельман твой всё на свете знает, - резонно возразил ему Яшка.
Генка, нехотя, встал из-за стола и направился к переводчику. Я не слышал о чем они там говорили, но видели бы вы Генкин взгляд, после разговора с переводчиком, устремленный на Цигельмана, который сидел за нашим столом и ел круассан.
В моей книге «Резонанс Распавшихся Душ» есть сцена, после которой я сам не мог спать неделю.
Представьте: лес, ночь, ливень. Главный герой, Каин, сидит у палатки. Внутри — три женщины, которых он любит. Но он не с ними. Он снаружи. Потому что на них наложено проклятие, и чтобы восстановить силы, им нужно было создать физическую и эмоциональную связь друг с другом. Без него.
Он слышит их голоса. Слышит смех той, которая никогда не смеялась над его шутками. Он видит в интерфейсе сухие цифры: «Статус восстановления — 71%». А утром они выбирают не его.
Это история не про то, как крутые ребята рубят монстров.
Это история про то:
Как жить после того, как твой мир рухнул.
Можно ли простить, если тебя не предавали, а просто «исключили из уравнения» ради выживания.
И что делать с болью, которая буквально становится частью тебя и связывает с обидчиками навечно.
Их четверо. Они связаны «Резонансом» — могут чувствовать страх, ярость и нежность друг друга на любом расстоянии. Это их сила и их проклятие.
За ними охотятся: церковь хочет их сжечь, ученый — препарировать, а тайный орден «Провидцев» — превратить в послушных кукол.
У них есть выбор: стать богами, разрушителями или просто попытаться остаться людьми. Но цена каждого выбора — часть души.
Если вам надоели попаданцы и розовые пони, если вы любите, когда в фэнтези лезут в самую грязь человеческих отношений — добро пожаловать.
Первые 10 глав уже на Литнете.
Заходите, поругайте мракобеский слог. Интересно, смог бы ты простить такое?
Книга называется «Резонанс Распавшихся Душ».
Всем привет, я решил попробовать себя в написание книг, подумал может сможете что-нибудь подсказать?
Глава 1. Тесная кожа города
Ску-у-у-учно…
Мел зевнул так широко, что сам испугался — вдруг сейчас челюсть заклинит, и придётся жить с открытым ртом до конца жизни. Он лениво потянулся, упёрся локтями в край парты и оглядел класс, как заключённый — камеру. Ничего не менялось: те же серые стены, те же плакаты с формулами, тот же голос физика, монотонно текущий где-то на фоне, словно шум старого вентилятора.
Когда меня уже отпустят прогуляться?.. Эта мысль крутилась у него в голове уже минут двадцать.
Он приподнялся со стула, будто собирался сбежать из тюрьмы, сделал шаг к двери — и учитель спросил позади, привычно, как токарный станок: «Вы ничего не забыли?» Класс взорвался смехом, он соврал про тетрадь, сделал вид, что это шутка, и съехал плечом мимо парты. На рукаве у него застряла чёрная пучок — шерсть Зайца, он провёл по ней пальцем, и движение было более надёжным, чем слова.
Звонок. Коридор пахнул влажным пластиком и «Лесной свежестью», кто-то снизу опять поставил освежитель. Эти запахи — мелкие точки ориентира — возвращали его в землю: лампочка в подъездной части их двора мигала, лифт снова не работал, и это было неправильно и удобно одновременно. Он шёл к шкафчикам, Тим стоял, как обычно, шире плеч, Нея — с розовой прядью — тянула лайку в сторону, пытаясь не дать брату провалиться в раздражение.
— Ты опять с этой шерстью, — сказал Тим. Не насмешкой — констатацией.
— Мода, — ответил Мел. Слова были короткие; лучше — меньше слов.
Они свернули в переулок. Там воздух стал плотнее, не от погоды, а от того, что в нём забилось внимание чужих окон. В доме напротив кто-то медленно опускал шторку. Движение было точным и намеренным; рука замерла на полпути, потом прикрыла стекло. Мел остановился. Сердце, нелепо, застывало и отпускало. Он вынул записку из кармана — «проверь окно» — и засунул её обратно. Не зря лежала.
— Наверняка бабка, — сказал Тим и сделал вид, что это шутка. Но готовность в нём не спала: мелочи в их жизни — это карты, по которым можно определять атаки и уводы. Тим всегда запоминал и складировал такие «картки».
Они перешли через двор; лампочка у подъезда мигнула ещё раз, не погаснув. Мел почувствовал, как сетка привычных вещей сжимается: шерсть, лампочка, запах, лифт — всё это держало мир, и пока анкеры были на месте, он мог считать себя как-то в порядке. Но записка была не якорь; она была приглашением проверить границу.
У подъезда стояла женщина с собачкой. Её возраст и одежда говорили: она никому не мешает, но смотрит всегда куда-то в сторону, будто собирала новости для себя. Мел подумал, что ей можно задать глупый вопрос о шторке — и потом двинул дальше — проверить окно было логично, и логика иногда спасает от паранойи.
Как только он сделал шаг в сторону подъезда, с тамбурной двери выскочил мальчик — лет восьми, с рыжими коленями и каким-то острым, безумным достоинством падения. Он промчался под ноги и упал, с накачанным плачем. Кровь на колене — яркая точка на серой ткани — сразу нависла как факт. Мел замер; все инстинкты говорили: сделать что-то простое.
— Ах ты! — прохрипел Тим и полез поднимать малыша. Нея уже держала пакет с бутербродами так, будто миру кажется важнее, чем он есть.
Мел подсел. Рука мальчика дрожала. Капля крови, тянувшаяся вниз, билась о дорожку — и всё это было настолько обыденно, что глаза слезились от раздражения: боль, кровь, крик — обычный мир. Он сунул руку в карман, достал носовой платок — старая привычка. Но когда он прикоснулся к месту, что-то пошло иначе: он почувствовал тепло, которое шло не от руки мальчика, а от собственной ладони, будто внутри него вспыхнул маленький костёр и стал сосредоточен на точке контакта.
Он не думал «я могу это», он думал «надо остановить кровь». И ладонь, которой он приложил платок, как бы потянула себя внутрь раны. Капля словно втянулась вверх — не в платок, а в тонкий поток, который Мел едва мог увидеть уголком сознания, и исчезла. Мел почувствовал, как в ладони проходит тянущее давление, и ребёнок перестал хныкать — сначала от удивления, а потом от облегчения.
Тим уставился, Нея разжала пальцы, бросила мимолётный взгляд на Мела, в нём промелькнуло то, что обычно скрывается от слов: «что это было?» Мел отдернул руку и увидел только платок с тонкой полосой крови. Он протёр ладонь о штаны, будто оттирая следы, и заметил, что пальцы стали чуть онемелыми — не от холода, а от усталости неведомого. Сердце билось ровно; мысль была простой: не делай громких заявлений. Мел улыбнулся коротко — сухая, защитная улыбка.
— Всё в порядке, — сказал он, и в голосе прозвучало столько уверенности, сколько позволялось. — Ты в порядке.
Мальчик сунул ладонь с платком в карман и убежал — как будто никто и не помогал. Женщина с собачкой смотрела на Мела дольше, чем нужно; в её взгляде было не любопытство, а лёгкое смущение — люди по привычке видят мир как набор правил, и когда правило нарушается, им не сразу ясно, что делать.
Мел покрутил пальцами. Шерсть на рукаве зачесалась. Он вспомнил сон о крови: густая и липкая — но теперь это было не сон. Это было маленькое, практическое действие, сделанное автоматически, как застёжка на куртке. Он не испытывал ни триумфа, ни ужаса — была внутреняя сухая аналитика: «что произошло?» И ответ приходил не словесно, а ощущением: энергия, внимание, тепло — и цена? Пока он её не почувствовал, но ощущение онемения в пальцах было подозрительным.
Они пошли дальше; переулок снова стал обычным переулком. Но записка в кармане притягивала взгляд каждый раз, как он тянул руку. Тим говорил вполголоса о пустых магазинах и надувных коленях, Нея что-то трещала про уроки. Их слова были землёй. Внутри у Мела текло что-то другое — тихая, сырая память о том, что всё можно оттянуть, если знать где и как.
К вечеру, уже дома, когда они раскладывали еду и лампочка в коридоре моргнула как всегда, телефон Мела в кармане вздрогнул. На экране — неизвестный номер. Он посмотрел на него и на записку, что торчала в кармане, и обе вещи казались зеркалами — знак и ответ, команды и вопросы. Мел нажал кнопку «отклони», потому что иногда молчание — тоже действие.
Он положил телефон на стол, провёл ладонью по худи, смахнул шерсть Зайца, как песок с карты, и подумал без слов: завтра будет не совсем обычный день. В комнате лампочка мигнула ещё раз, точно отмеряя паузу, и Мел лёг, чувствуя, что мир сжал плечи
Обедали на широкой открытой террасе с видом на горный хребет. В честь меня, как редкого и потому почетного гостя, вся семья драконов обернулась в людей. Только прапрадраконица, самая древняя в роду, сохранила истинный облик. Глава семейства извинился за нее: стара мол, тяжело туда-сюда крутиться.
- Я, собственно, видите ли, ехал мимо, - я подбирал слова, не зная, как подступить к делу. Сидящие за столом слушали с уважением. - И решил я… заехать. Я, знаете, привез вам… привет.
- О, привет? - с преувеличенным интересом спросила драконица-мать, изящно ковыряя салат вилкой.
- Да, привет вот… от вашего, знаете ли, родственника.
- А, дайте-ка угадаю. Великий сэр Уфальд вспомнил о семейке и решил оказией оприветиться? - весело спросил один из трех братьев-близнецов. Эти два светлоглазых парня пугали меня больше всех. У взрослых все-таки есть какое-никакое понятие чести, а эти сорви-головы могут и сорвать… голову.
Я кивнул и поспешно сунул в рот сочный кусок баранины. Готовить здесь умели.
- Так значит, вы с приветом, - кивнула драконица-мать. Я, сидящий в окружении драконьей семьи, согласно кивнул и ей.
- И как себя чувствует мой старший сын?
- Последний раз, когда я его видел, - я вспомнил слабый серый дымок из огромной ноздри и закатившийся желтый глаз, - он недомогал.
- Наверное, опять проблемы с желудком? Ему противопоказана говядина, а я слышала, в ваших равнинных местах она очень популярна.
Драконица отложила вилку и, подперев подбородок руками, приготовилась слушать. Я сунул в рот еще один сочный кусок мяса и активно замотал головой.
- С горлом, скорее, - прожевав, высказал я мнение. Не мог же я обманывать семью.
- Странно, - подняла бровь драконица. - Горло у него всегда было в порядке.
За моей спиной послышался вздох и на стол полетел мелкий мусор: прадраконица выразила согласие. Во всяком случае, я надеялся, что это было согласие.
- Еще в каком порядке! Когда я его с той вершины скинул, орал, будь здоров!
Один из братьев ткнул изрядно погнутой вилкой в сторону горного пика, чья вершина терялась в облаках. Я внимательно рассмотрел его и понимающе кивнул: кто бы не орал, падая с небес?
- Олаф, малыш, веди себя прилично, у нас все-таки гости, - мягко упрекнула драконица сына. Над головой Олафа поднялся кончик драконьего хвоста толщиной в столетнюю березу и мягко тюкнул по темечку. Олаф ойкнул, вжал голову в плечи, из его ноздрей вырвался серый дымок.
- Ну что мы все о детях? - недовольно пробасил отец-дракон, приземистый бородатый мужчина с небольшим животиком, отлично спрятанным под широкой плотной рубахой. - Вы, молодой человек, расскажите, какая обстановка в государстве? Не собирается ли война? Не было ли попыток, - он со значением покрутил в воздухе ладонью, - уговорить его величество Расфельда оставить трон?
- Никакой политики в первый вечер! - категорически оборвала его драконица. - Успеешь допросить нашего гостя. Ему надо отдохнуть, расслабиться. А как у Уфальда дела идут? - обратилась она ко мне. - Он уже собрал достаточно золота, чтобы считаться взрослым и самостоятельным?
Золота в гнезде Уфальда хватало, конечно. Ну, до тех пор, пока к нему не подвесили канатную дорогу.
- Полагаю, да, - прикинул я, вспоминая бесконечные корзины, спускающиеся с вершины местной горы. - Его золотом можно озолотить небольшой городок.
- Какой молодец, - улыбнулась драконица, переводя взгляд на трех младших, перепихивающихся ногами под столом. - Передайте ему, что я им горжусь.
- Я бы с удовольствием, - пробормотал я. - Но… Боюсь, это невозможно.
По спине пополз холод страха. Вот и пришел тот момент, ради которого я здесь. Под моим дорожным камзолом холодила кожу кольчуга, способная устоять против драконьего жара, но выдержит ли она шесть недовольных глоток, пышущих огнем?
Драконица подняла другую бровь, выражая недоумение. Я поерзал каменной твердости стуле, выпрямился, потом опять согнулся, отодвинул от себя тарелку, почесал шею, откашлялся. На этом мои идеи, как бы еще потянуть время, закончились, но не успел я открыть рот, как один из близняшек, раньше всех потерявший терпение, перегнулся через стол и выпалил:
- Спорим, его убили?
Я, не найдя, что еще добавить к столь точному определению положения Уфальда, только кивнул. Парень довольно завопил и пихнул в бок брата:
- А я говорил! Ну-ка, что я говорил, а?
- Янфель, - устало попросила драконица, но толстый хвост уже тюкнул нарушителя по темечку. Янфель недовольно взвыл, но замолчал.
- Это правда? - драконица перевела на меня желтый взгляд. - Уфальд мертв?
Я разглядел в ее взгляде тоску, материнскую беду и зарождающуюся желтую злость, но не отвел взгляда. В конце концов, я обещал ему принести дурную весть семье, и я выполнил свое обещание, уж как мог. Мне хотелось опустить глаза и почему-то шаркнуть ножкой, как в детстве, но я мужественно преодолел его. Где-то за моим затылком недовольно сопел дракон-отец. В лицо посыпался мелкий гравий: наверное, хвост толщиной в столетнюю березу сейчас тюкнет по темечку меня. Жаль, что последнее, что я увижу в своей жизни, будут грустные, блестящие золотом глаза.
- Значит, вы герой, - протянула драконица, отводя, наконец, взгляд. - Значит, вы справились. Это было просто?
- Нет-нет, - торопливо заверил я ее. - Это было сложно. Мы сражались три дня и три ночи.
На самом деле два дня из них я поднимался в гору, но то, что я выслушал о себе с вершины ее, и то, что крикнул в ответ, можно считать словесной дракой.
- Вы взяли его измором? - Продолжала допрос драконица. - Вы убили его уставшим? Он был истощен?
- Нет! - обиженно возразил я. - Полон сил, бодр, и… мне просто повезло. Если бы не это везение, я бы ни за что с ним не справился.
Конечно, повезло, что он давно не убирался в своем гнезде и просто-напросто запутался когтями в ворохе бриллиантовых колье и золотых цепей. Я просто успел воткнуть меч в его горло прежде, чем он снова поднялся на лапы.
- Значит, здоров, бодр, силен? Не посрамил чести семьи? У него не было в тот день несварения, его не тошнило, не кружилась голова?
Я только плечами пожал. Я все-таки драконоборец, а не драконий лекарь. Может и кружилась, винцом от тела явно попахивало.
- Понятно. И где же он теперь? - недовольно сузила глаза мать. Близнецы, до сих пор перешептывавшиеся, притихли. Я понял, что пришел момент расплаты. Страх снова сжал горло.
- Там, - пискнул я. Откашлялся и попытался еще раз: - Остался там, в гнезде. В его родном гнезде. Наш народ уважает традиции. Мы не тронули тело.
- Поэтому я и спрашиваю, где этот безобразник? - загремело над столом. - Пусть только появится, я его научу уважению к традициям!
Никогда не думал, что у драконов тоже может помутиться разум. Но вот передо мной был явный пример матери, сошедшей с ума от горя. Лицо ее, красивое по драконьим меркам, неизящно перекосилось, из ноздрей вырывались струйки огня, глаза из красных стали багровыми. Я отодвинулся на край каменного стула, готовый в любой момент дать деру. В моем кодексе драконоборца появилось новое правило: не драться с сумасшедшими драконами. Судя по тому, как сползли со своих стульев братья, у них это правило было с детства. И только отец-дракон не потерял присутствия духа.
- А все-таки, - громким шепотом спросил он, - не намечается ли небольшой переворотик во дворце? Не сочтите за назойливость, но мой старший брат давно не был дома...
Я быстро подкорректировал правило (не драться и не спорить) и встал. Никто не скажет, что сожгли и съели сидящим!
- Милый, достаточно! - Рявкнула драконица. - Молодой человек, а позвольте спросить, вы один?
«Со мной мой верный меч!» громко крикнул я в своей голове, но горло выдало только:
- Не женат.
Драконица проворчала что-то про умственные способности людей, но из-за хохота братьев я ничего не разобрал. Пользуясь этим же, я пробормотал всякие приличные слова прощания и осторожно двинулся к двери. Даже строгий взгляд прапрадраконицы теперь не мог остановить меня.
- Я спрашиваю, - повысила голос мать, - вы пришли к нам один?
- С оруженосцем, - пискнул я. Спиной я уже был внутри замка, и это придало мне смелости. – Но он ни в чем не виноват!
Спина уперлась во что-то мягкое. Там, в полутьме, красный, как рак, стоял мой оруженосец. Мальчишка, изводивший меня всю дорогу, сыпавший в мой обед сосновые иголки и запинавшийся на чистом месте, и которого я оставил внизу с четким приказом «ни шагу никуда!», теперь робко топтался на площадке.
- Она сильно злая?
Я зашипел – выглядывая за дверь, он наступил мне на ногу. Странно, но при виде его веснушчатого круглого лица за столом воцарилась тишина.
- Ма-ам, - робко протянул мальчишка. – Па-ап? Бабушка, ай!
Мелькнула тень огромного хвоста, и каменной крепости кончик его стукнул мальчишку по темени.
- Кто бы еще короля убил, - услышал я голоса отца-дракона. – Давно брата не видел!
_____________
А теперь вопрос к тем, кто дочитал. Мы с GhatGPT не сошлись во мнениях. Когда я ему показала эту зарисовку, он сказал:
- Да, все круто, окей, оллрайт, но вот тема перерождения не раскрыта. Добавь-ка туда... (и десяток строчек диалога с объяснением).
Мне идея не понравилась. Это все-таки миниатюрка, а не роман о драконьих обрядах. Так что тут требуется ваш совет, товарищи: нужно ли объяснение, и если да, вставить его в конец, как советует ИИ, или как-то размазать по тексту?
Ещё известны
Булгаков 170 см
Довлатов 194 см
Привет, пикабу! Долго думал, стоит ли выкладывать этот текст сюда. Это не мемуары и не история успеха. Это — эпистолярный роман о группе наёмников, которых система насильно заставила полюбить друг друга.
Звучит как дешевое фэнтези? Возможно. Но давайте сразу к делу.
Вот вам пролог. Просто прочитайте. Это займет минуту.
Дождь в Лесу Квал не шёл — он обрушивался.
Каин сидел у входа в палатку, прижавшись спиной к мокрому холсту. Он не спал третью ночь.
Сквозь шум ливня пробивались звуки. Сдавленный стон. Шёпот. Ритмичный, влажный стук костяных подвесок о землю.
Перед глазами всплыла жёлтая строка интерфейса:
«Статус проклятия: Связь с суккубом оборвана. Для восстановления характеристик необходим физический и эмоциональный резонанс с новой доминирующей единицей. Продолжительность: 3 ночи».
Каин зажмурился. Интерфейс услужливо вывел данные:
Лиора: восстановление... 67%. Селена: восстановление... 71%. Сора: стабилизация связи... уровень доверия: растущий.
«Доверие».
Каин сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. Это был приказ системы. Не выбор. Не предательство. Просто... условие задачи.
Он отодвинул створку палатки.
Три силуэта сливались в один тёмный комок на плаще. Сора сидела, придерживая за запястье Лиору. Не грубо — давая опору. Рядом, прижавшись щекой к плечу Соры, сидела Селена.
Она смотрела прямо на него. Её губы были растянуты в улыбке, которой Каин не видел никогда. Наглой. Торжествующей. В её глазах не было ни капли стыда.
Только вызов.
«Что ты сделаешь, командир?»
Это не история о том, как крутые ребята рубят монстров. Это история о том, что происходит с душой, когда тебя лишают права на личный выбор и приказывают быть счастливым.
Главный герой, Каин, — воин, чья девушка-суккуб погибает. Чтобы команда выжила, игровая система (та сатая, что вешает интерфейс перед глазами) принудительно связывает его трёх оставшихся спутниц в любовный треугольник, а его вышвыривает за борт. Он два года скитается один, пока они втроём учатся жить заново — уже без него.
А потом они возвращаются. Чтобы просить прощения. Чтобы вернуть его. Но вернуть его в их новую реальность, где он — пятое колесо в отношениях, которые начались без него.
Это роуд-стори по миру, где любая твоя эмоция — это ресурс для древней Системы. Где за тобой охотятся учёные-маги, чтобы препарировать твою душу. Где инквизиция жжёт костры, а единственные, кто может тебя понять — это твои же бывшие, которые тебя предали.
Почему стоит прочитать?
Взрослая психология. Тут нет чёрного и белого. Есть четверо людей, которым система сломала жизнь, и они пытаются собрать осколки обратно. Ревность, обида, чувство вины и попытка принять неизбежное.
Система как анти-ЛитРПГ. Здесь интерфейс — не друг, а враг. Холодный, безжалостный механизм, которому плевать на ваши чувства, ему нужен просто "рабочий образец души".
Мясо, кровь и боль. Автор не щадит героев. Если они дерутся — льётся кровь. Если любят — это больно. Если проигрывают — они проигрывают по-настоящему.
Объём. Это полноценный роман на 34 главы + эпилог. Тона‑два плотного текста, который затягивает с головой.
В общем, если вам надоели попаданцы, которые всех побеждают, и хочется мрачного, взрослого фэнтези о том, как четверо сломленных людей пытаются не убить друг друга и спасти мир (или хотя бы себя), — залетайте.
