Лига Писателей

В новогодние праздники закончил свою ностальгическую троекнижицу. Вкратце — долгие старперские рассуждения о сути ролевых игр, приправленные кое-каким незатейливым сюжетом, в т.ч. романтикой, рассуждениями, рокенроллью, садомазой, ещё большими рассуждениями, сложенной камерной пьесой и всем остальным, что попадалось под руку; всё собрано в нарочито своеобразную композицию в духе Пелевина-Булгакова, если уж сравнивать с чем-то серьёзным. Текст сознательно тяжёл и, по большому счёту, относится к прозе для тех, кому за 30, хотя там есть и литрпг, и даже собственные попаданцы.

Ниже — первая половина первой главы (пролога) первой части.

* * *

Тонким комариным дребезжанием в ноздри, то есть не в ноздри, не в нос, а в душу, хотя, важно здесь совсем не куда, а важно что — и важно то, что лезло туда разлитое в стоящем между полосой амарантового средневолжского горизонта и чертополоховой джинсой мало-мало-помалу вечереющих облаков воздухе, сдобном, сытном и плотном заречном воздухе некоторое тревожное чувство. Чувство, которому тогда не подобралось названия, имело одним своим свойством быть по форме похожим на ностальгическую печаль, можно сказать, иметь с ней аккуратную сонаправленность. А вторым — быть ностальгической печали противоположным по смыслу или — на нашем бездушно-математическом — коллинеарным по вектору. Чувство было сладковатым и смотрело в светлое будущее, но сутью своей имело предвкушение когда-нибудь потом приукрашенных, пропущенных через нежный розовый светофильтр, через красное словцо, но всё-таки горчащих воспоминаний о заканчивающемся сейчас не то первом дне лета, не то последнем дне не знавшего ещё настоящих забот и печалей юношества, когда настоящее казалось посредственным, а перспективы — всевозможными. И чувство обещало там какой-то чудовищного коварства подвох, и чувство нас не обманывало. И всё-таки было оно славно. И было хорошо.

Относительно чистый участок речного берега на расстоянии около полусотни километров от города, между коровьими выпасами областных совхозов и неподалёку от впадения в Волгу притока Медведки. Суббота 7-го июня 1975 года, 7 или 8 часов вечера. А может быть, уже и 9 — кто их тогда считал, зачерпывая полными ладонями себе столько, сколько захотелось в настоящий момент.

Над ровным сухим пятачком раскорячена выгоревшая брезентовая палатка, пропахшая нестираным юношеским бельём и другой подобной романтикой в хорошем смысле этого слова. Почерневший угловатый котелок, рядом с ним удочки и обувь, накрытые резиновой лодкой с невыгоревшей ещё на солнце заплаткой и норвежским словом «фрам». Год назад это была надпись обычной шариковой ручкой в виде стилизованных под скандинавскую клинопись латинских букв, а потом парни заморочились на краску и настоящие руны Старшего: Феху, Райдо, Ансуз, Манназ. Сначала идёт объеденная рыба «плодородия», прореху прикрывают «путь» и «знание», которое в каком-то смысле есть причёсанное против шерсти «плодородие», и, наконец, на курьих ножках — «человек».

Человек прихлопнул очередного комара.

Некоторое время всё было ясно; ясно как могут быть ясны руны, когда тебе нет восемнадцати, когда не врут в голову никакие гороскопы, когда всякие причинно-следственные нейронные связи образуются будто сами собой, живо, охотно и даже, если можно так сказать, полюбовно. Смотрите сами: похожая на «м» Манназ — ᛗ — это он самый, умный и красивый, если не обращать внимания на пробивающиеся усики, Мухоловченко Виктор Александрович, 1956-го года рождения, русский, мужского полу шатен, рождён весом 3800 и так далее — мы ещё увидим, как далее. Ансуз, ᚨ, который помимо «знания» означает «бог», «рот» и бог/рот его знает, что ещё — это флегматик, отличник и честный серебряный медалист Алексей Ильич Авдотьин, позывной «Alfdottir», которого мы так здесь называем первый и последний раз, просто ради красного словца. «Путь» или, скажем так, Райдо-ᚱ берёт себе источник всей этой норманн-скандинавской заморочки Радов, Юра Радов. А Феху — ᚠ — это, естественно, курносый широколицый здоровяк Федя Богородничий, кто ж ещё, который буквально несколько дней назад отправляется защищать советскую Родину в рядах её вооружённых сил и, как все прекрасно понимают, теперь о нём осталось разве что «говорить хорошо или правду» как минимум два года.

Не давая расслабиться, через десяток-другой дней подающего определённые надежды на ниве исторических наук Алексея заберёт Москва и это, похоже, не на каких-то два мимолётных года, а навсегда. А к викингу на букву «Ю» до осени приезжает двоюродная сестра.

Надя до и после этого жила где-то в недосягаемом районном центре, и если и сестре должна соответствовать хоть какая-то руна, то пусть это будет косой крестик Наутиз, ᚾ, который означает «пользу» или «опасность». Или даже Ар, которая может выглядеть как отражение — ᛅ — то есть «урожая» и тому подобной «надежды»; как мы увидим, это обозначение для неё в будущем будет вполне уместно, но сейчас мы этого не знаем, поэтому — просто Наутиз и без разговоров.

Ну в самом деле, не ехать же ему с Юрцом за реку вдвоём? Вот то-то и оно.

С другой стороны, если разбираться, девушка, например, курит какую-то дрянь из синей пачки под названием «Космос» — той, где внутри картонки можно найти секретную формулу, с которой никто не знает, что делать дальше — и если они с Радовым не будут этот процесс контролировать, запах будет плыть с ними до самого дома. Вот, спрашивается, нафига это? Нет ответа. Неясно. Но всё же понятно.

За без малого три часа дороги сюда Витя едва успел переброситься с девушкой парой-тройкой слов о школе жизни настоящих мужчин, о долге и о необходимости, которая сильнее нас. И когда Наутиз — или, если всё-таки вы не можете не бежать впереди поезда, Ар-Йера — в общем, та самая с потерянным видом очкастой зубрилки на танцах ушла одна бродить вдоль протоки, Витя по-быстрому растянул между колышков палатку и потом где-то с минуту сосредоточенно разглядывал намечающуюся дырку на кедах и сживался со странной мыслью. Ближе к концу второго десятка лет его всё-таки догнала эта банальная и всем знакомая теза, что у определённого содержания могут иметься довольно приятные формы, и, следовательно, человек в форме девушки запросто может оказаться интереснее, чем все эти викинги, руны, рыбалки и прочее много раз протёртое на коленках мальчишество. Опаснее, быть может, но и всё-таки интереснее.

На свете есть уйма таких вот интересных вещей, которые могут всосать и перемолоть, как крысу на хлебозаводе, всю твою едва оперившуюся жизнь — выпивка, например, религия, партия-комсомол, ну и те самые, вот это вот всё: подружки, ухаживания, волнующие встречи у фонтанов и поздние провожания до дверей. Как между первой и второй рюмкой — так и от поцелуя до обручальных колечек. Пять минут — и ты уже всем должен доказывать, что больше никогда не будешь вести себя как раньше, проще говоря, быть самим собой. Решаться на что-то такое — это как входить в прохладную воду Щучьего озера, теряя дно под ногами — понятно, что настанет время, когда Виктор туда войдёт, выйдет и повторит это столько, сколько будет нужно. Но это будет всё-таки потом. А сейчас увязни коготок — и всей птичке венец.

Одно из двух: или решаться-таки идти вслед за Надей на протоку и разгадать там её незаданную загадку, или придётся сейчас с Юрой в который уже раз варить макароны с тушенкой и «прикорм», а ещё с важным видом разбирать их так называемую «схронику». Да какого чёрта, в самом-то деле! Витя встал... Витя сел, сделав вид, что таким образом разминает ноги.

— Ты вроде в языках неплохо шаришь. Скажи, как по-английски будет «рок»? Ну, который рок-музыка?

— Полная ерунда. — Радов закончил сматывать бечеву, открыл и поставил на колени жестяную коробку из-под конфет.

— Сейчас все играют рок. Битлз, Юра. Облади-обладай. Не слышал? Год сейчас какой может знаешь?

— Обладай, говоришь, и облуди? Мама твоя не знает, какими словами ты тут ругаешься, Мух… Есть такая теория, если ты ещё не догадался, что это английское слово «камень». Ещё можно сказать «скала».

— Ты скажи ещё «скальная музыка». Роковая наскальная музыка у них там, вот в самом-то деле как правильно переводится. Да?

— Ну… нет, от слова «рокенролл» это, наверняка. По-любому же английское.

— А «пинкефлоид»?

Юра вынул из коробки целлофановый свёрток.

— Тело вращения? Кривая? Пинкефлюобразное распределение?

— Прямая. Пин-ке-фло-ид. Американская рок-группа.

— Сейчас главная американская рок-группа — это Кингз. — Радов достал из свёртка и протянул фотоквадратик трижды переснятого чёрно-белого кадра, своей размытостью оставлявшего немало простора для фантазии. — Кингз флоид, может? Тогда это они… Фашисты, конечно. — Последнее было сказано с уважением, подразумевающим, что все здесь понимают, каким непростым путём залетел сюда тяжёлый осколок культурной бомбы.

Со снимка на Витю глядели четыре размалёванные физиономии затянутых в кожу, заклёпки и ухоженные волосатые груди бедовых зарубежных музыкантов.

— Не, именно Пинкефлоид. Что-то про лучи из космоса… я не знаю конкретно. Не слышал. Смотри, а гитара у них классная — топор. Прикинь, гитара — топор, да?

— Нда… это вам не Кобзон. — Юра сложил коробку и перевязал обратно. — Идёшь с Надькой рыбу пугать? Я пока вещдоки сохраню. В анналы. Там вы особо не шалите у меня, а лучше займитесь делом: сушняка притащите про запас, до за́втрева.

Именно в этот час, оставшись один на один с впечатлением от фоток, Юра решил отращивать длинные каштановые волосы, постепенно отгораживаясь ими от постылой социалистической действительности. И не нашлось на свете человека, чтобы Юру остановить. Наверное, хорошо, что не нашлось. Витя же... что Витя? Виктор сидел у костра одним человеком, а выйдя на протоку, за минуту или две уже стал казаться другим, в первую очередь сам себе.

Этим вечером нам на погибель на протоке резвились сирены.

Надежда резвилась, сидя с сигаретой на покрышке от трактора, транспортёра или от грузовика — чёрт её разберёт; в смысле, покрышку. За предшествующие три часа неспешных наблюдений Витя не разглядел под её ситцевым платьем никакого купальника, вместо него по простецкой моде 70-х сейчас на Наде была длинная фланелевая рубашка поверх нижнего белья. Как тут было разглядеть-то — вот будь на девушке яркое и крикливое бикини, какие добрались пока только до городских модниц, Витя бы видел ситуацию несколько иначе. И точно из глупого принципа повернул бы назад, пусть даже эти бикини стояли потом у него перед глазами весь вечер. Или будь рубашка завязана на груди игривым узлом — тогда ведь очевидно, зачем на ней узел, зачем нам на погибель под ней, собственно, есть грудь и зачем их две. («Попал», «ранил», «убил», «в землю закопал»…)

Но в линялой фланелевой рубашке брата Надя имела гуманистический травоядный вид с утолщением в средней части, как у пчелы или паука, и даже голые ноги, которые у всех нормальных людей были снизу, а у девушек, оказывается, росли как-то прямо из боков под рёбрами, у неё выглядели просто как пара аккуратных нижних конечностей для ходьбы, прыга и бега, а не как те тонкие хищные пинцеты, тёплые и гладкие щипчики, которыми из здорового парня рано или поздно вынимают душу; ему же, заметим, на пользу.

В душе шевелилась какая-то ниоткуда взявшаяся смелость и хотелось взять в руку стакан вина. И, возможно, даже сигару.

Come in here, dear boy, have a cigar.

— Вода тёплая, в общем, — Виктор сделал два или три шага от берега и покрылся мурашками, так как никакая вода тёплой сейчас не была, — Ну а тут сейчас больше делать-то нечего, только купаться.

Девушка выдохнула-высвистела сигаретную струйку вверх.

— Мухоловка, скажи, вот ты о жизни когда последний раз думал… Ты же ведь хоть когда-то думал о жизни, у тебя же медаль серебряная есть. Что у вас с Юреней будет впереди, что с Федькой, вот это всё.

— В каком смысле? Я на радиотехнику поступаю, мне два года ума набираться не надо, как некоторым. Или ты о чём вообще? Сейчас Юрон накашеварит, а завтра будем устраивать смысл жизни ракам. Чего тут думать-то? Сушняк искать надо.

— Эх вы, кашевары. У меня подружка одна, неважно кто, ты не знаешь, твоё счастье, она брала пояс от халата и поднималась на крышу, на шестнадцатиэтажку, забиралась с поясом, петлю вокруг кисти делала через штырь… такой, на ограждении, для руки нормально, она наружу перекидывается и встаёт на бетонный выступ, который в стене снаружи. Да, до асфальта примерно получается 50 метров, если из кармана у тебя что-то выпадет, летит три секунды. Или пять. Можно успеть… не знаю, что за несколько секунд можно успеть?

— Поздороваться и имя назвать. И зачем это?

— О жизни хорошо там думается, когда сверху смотришь, думаешь, а в голове шёпот — наклонись, посмотри вниз, отпусти руку, узнаешь кое-что. Не шёпот, а такое… вроде эха. Я после выпускного тоже один разок сходила, призадуматься обо всём. Странно всё-таки получается. У парней жизнь тогда только началась, даже если считать с армией, то впереди десятка три-четыре, а девушкам посчитать получается примерно пять лет ещё пожить для себя — и всёпаньки.

— В смысле, и чтопаньки?

— Потом поймёшь, Мух. Я сама так и не поняла, как можно за это время чего-то успеть. Три, четыре, пять… а шесть уже не будет, ничего больше не будет, пять, потом ягодка опять… и ничего тогда уже не нужно. Ты же ягодка, блин.

Окурок полетел в воду. Надя с покрышки смотрела на волны, потом начала разглядывать своё отражение. Как при примерке одежды, она то рисовалась во весь рост, то вытягивала в сторону ногу или руку. Где-то рядом квакнула лягушка, плюхнулась в течение и поплыла по нехитрым лягушачьим делам.

* * *

Продолжение можно прочитать на тудейке — https://author.today/u/yarryozzo/series
Троекнижица закончена и не так велика, как можно подумать. Буду рад, если кому-нибудь она покажется интересной.

Господа! Я почти уверен, вы либо пройдёте мимо, либо отхвачу ещё пару минусов.

Но ради того самого моего будущего читателя, которому это понравится, пусть он и будет всего один, выложу отрывок:).

История пятая. Мариосса.

– Догоняй, – северянин с лёгким осуждением посмотрел на меня, усмехнулся, ударил тростью об пол и занеся ногу, словно делая шаг, исчез. Тратить силы на нас двоих он счёл неразумным. Так уж получилось, что для того, чтобы провести другого ходящего через тень нужно было выбросить впустую столько дара, что занимались этим только в самых крайних случаях.

Грохнуло ещё раз.

Я шёл быстрым шагом. После удара Кальи, беспамятства и кошмаров мне было не сильно хорошо. Тело не успело восстановиться.

Залы и коридоры мелькали один за другим. Я не обращал на них внимания, гадая, что же произошло? Звон и грохот, кстати, прекратились. Это могло означать очень многое.

Или ничего не значить.

Даидир и Калья сейчас где-то далеко. Как и другие ходящие, что ходят по миру. И если что, справляться придётся своими силами.

Я вышел из замка, спустился по лестнице. Небольшая роща, если можно было так назвать семь осин, что раскинулись между мостом и замком. И открытое пространство за ними, заполненное статуями.

Прямо у Моста стоял Диан и напряжённо всматривался в клубящуюся тьму. Его ворон летал вокруг. Увидел меня. Каркнул. И залетел за границу.

Я выругался. Интересно, птица вообще понимает, куда она отправилась?

Я подошёл ближе к Диану.

– Сейчас должны выйти, де Гильер.

Северянин не оборачиваясь чуть двинул тростью и вокруг неё закружились очертания, три верёвки из тени бесконечно переплетающиеся между собой. Какой-то незнакомый мне узор.

Я с напряжением начал смотреть в чёрный туман. Видно было только первую доску моста.

– Карр-карр, – треклятая птица неожиданно вылетела из мглы, махая крыльями, словно одно из созданий Бездны. Я едва успел погасить плетение, почти сорвавшееся с рук. Диан даже не двинулся.

Из чёрного тумана медленно показалась фигура. Белоснежная рубашка-платье с широкими рукавами, чёрные штаны широкого покроя, увитые браслетами руки.

Недовольная Розалия вышла с Моста, зябко потирая плечи. За ней, держась за руку шентарки вывалился взъерошенный Клементе, одетый в грязный и изорванный утеплённый плащ. Его волосы стояли дыбом. Кожа посерела. Выглядел он неважно.

И самое забавное, что я не знал, что хуже - попытаться пересечь Мост, не обладая даром ходящего или натолкнуться на раздражённую Розали.

– Бил молнией в дверь, – шентарка смотрела на Диана. – Кольцо для стука его, видимо, не устроило, – девушка перевела взгляд на меня. – Что с него взять, лиартец... Кстати, говорит, что твой друг. Скажи, почему я не удивлена, Гиль?

Диан на это только усмехнулся.

– Кррухх, – ворон спикировал на плечо хозяина, громко возвестив о своём приземлении.

Клементе вздрогнул, когда чёрная птица из-за спины пролетела совсем рядом с его лицом, задев перьями.

Карр переступая с ноги на ногу развернулся лицом к мосту, устраиваясь поудобнее на плече. И уставился чёрными бусинами глаз на волшебника.

– Клементе де Альенд. К вашим услугам, – Клементе с подозрением покосился на пернатого питомца, галантно поклонился, делая вид, что снимает шляпу. Точнее сделал попытку. Вышло у него не очень.

Розали окинула взъерошенного волшебника оценивающим взглядом, её лицо тронула лёгкая улыбка. – Скажу остальным, что опасности нет, – она растворилась тенью, оставив нас троих.

Четверых, если считать Карра.

– Прошёл один по лесам Маррэдит, – Какая нужда привела тебя, волшебник?

Хозяин ворона долгим взглядом смотрел на моего осунувшегося и уставшего приятеля из страны баньянов.

Я никогда не считал Лиарту своей родиной. Слишком в раннем возрасте мне пришлось покинуть её. Сумеречные своды Ирритии стали моим домом.

– В этот раз прошло много меньше пяти лет, – я с улыбкой протянул Клементе руку. Он покосился на ворона, сощурил глаза. – Верно Кристиан, рад тебя видеть. В этот раз всего четыре месяца.

Улыбка у него вышла вымученной.

А я застыл на месте. четыре месяца?! До Ирлина на карете мы добрались за три дня, где и расстались с Клементе. Ещё пять ушло на то, чтобы пешком дойти до Сумеречных сводов. Получается, что все остальное время я провёл во сне, если не считать несколько дней перед тем, как Калья решила испытать на мне одно из своих плетений. Что могло произойти за это время? Как давно ушли Калья и Даидир? И для чего так рисковал Клементе отправившись в одиночку по лесам Маррэдит.

– Не познакомишь меня со своим грозным другом?

Волшебник, несмотря на свой измученный вид, пытался бравировать. Хотя я видел, что он едва в состоянии держать свой магический жезл.

– Меня зовут Диан Элсур, волшебник. Разговариваешь про меня – разговариваешь со мной! Это ясно?

Диан ненавидел расшаркиваний и позёрства. Он, как и все северяне говорил прямо, не ходя вокруг, да около.

Клементе, привыкший к этикету Лиарты, смутился.

– Прошу простить моё невежество. Я не хотел показаться неучтивым.

По хмурому лицу Диана становилось понятно, что его настроение начинает портиться быстрее, чем меняется погода на море.

– Зачем ты пришёл, волшебник?

– Кррухх, – ворон расправил крылья, задев ими лицо северянина, чем вызвал ещё большее недовольство. Наставник ходящих раздражённо дёрнул плечом, от чего Карру пришлось взлететь со своего насеста и также недовольно захлопать крыльями уже в воздухе.

– Моей стране нужна помощь.

Клементе, наконец, поняв, что говорить нужно максимально прямо, а не излагать свои мысли витиевато, как он привык, всё таки сказал, что от него требовалось.

– Лиартцы... – Диан с укором посмотрел на меня. – Почему с вами всегда так сложно? Какая помощь тебе нужна, волшебник? Ты видишь здесь войско? Или, может быть, ваш орден магов исчез в одночасье?

– К счастью нет, – мой приятель, стоял почти склонившись. Я видел, что у него уже не осталось сил, но Диан будто не замечал этого.

– Тогда почему ты пришёл к нам?

– Давай позже, Диан? Я ручаюсь за него.

Северянин хмуро посмотрел на меня. – Увижу дальше гостевых покоев, пусть пеняет на себя, – с этими словами он развернулся и стуча тростью об землю направился в замок.

– Не обижайся, но на похоронах люди выглядят лучше, – я вернул Клементе его шутку, сказанную им в Лиарте и взял под руку, мы пошли следом. Волшебник устало усмехнулся и крепко-крепко сжал мой локоть, его пальцы дрожали.

Треклятый ворон отчего-то решил обидеться на своего хозяина и выбрал меня в качестве удобной ветки. Его когти впились в плечо, а лицо защекотали перья. Карр довольно крруххал и каркал пока мы поднимались.

– В Ирлине меня даже слушать не стали, – Клементе рассказывал, из-за чего ему пришлось проделать такой долгий и опасный путь.

Сначала я заставил его искупаться и немного поспать. Сам же дошивал орнамент на плаще. Периодически заглядывали любопытные дети. Ещё бы! Самый настоящий волшебник с магическим жезлом! Но увидев, что Лиартец спит, они тихо уходили восвояси, вдоволь насмотревшись, разумеется.

Клементе проснулся под вечер. Пришли Диан и Розалия. Северянин принёс еды. Оказалось, что пока я находился в забытье и кошмарах, Клементе, закончив свои дела в Ирлине, по которым его послал орден магов Лиарты, уже было отправился обратно, как на выходе из города услышал знакомое: «огонь и цветы». Так назывался праздник весны в Лиарте. Люди со всей страны стремились попасть в Мариоссу – столицу, где проходили народные гуляния.

И Клементе не обратил бы на это внимания, если бы не чересчур подозрительный вид говоривших. Точнее отвратительный. Как можно носить такую одежду в приличном обществе?! Да и лица у них были такие, что было сразу понятно – никакие гуляния их не интересуют. Волшебник проследил за ними. Благо, это было несложно. Из Ирлина вело всего три дороги. Людей было много. На него никто не обращал внимания. Так что, ночью в ближайшей деревеньке, когда подозрительные типы остановились в самой дешёвой таверне, он проник к ним в комнату и выяснил, что в Лиарту отправили какой-то груз.

– Какой-то груз? – И ради этого ты прошёл через леса Маррэдит? – Диан, кормил ворона и, явно был не в восторге от незваного гостя.

– Говорить они не пожелали! Пришлось действовать быстро, – Клементе размахивал руками, жадно ел печёные овощи. – Когда в меня выстрелили из арбалета все сомнения отпали.

– Ты ночью вломился в комнату к незнакомым людям и удивился, что тебя встретили без особой радости? – Диан усмехнулся и повернулся к Розалии. – Кристиан, оказывается, ещё достаточно благоразумен.

Шентарка в белоснежной длинной и широкой рубашке с синим поясом сидела на диване, вытянув смуглые ноги.

– Их вечно тянет на безрассудство.

– Разве можно назвать смелость и острый ум безрассудством? – Клементе с присущей ему горячностью и порывистостью не собирался просто так давать себя в обиду. – Я нашёл у них письмо.

– Следует полагать, они дали тебе его сами, когда узнали, что тебе не понравилась их одежда? – В словах Диана прослеживалась насмешка. Но Клементе её, казалось, не замечал:

– Я же говорю, они выстрелили в меня из арбалета! Я вынужден был защищаться!

– Ну да, ну да. Сначала ты врываешься к людям в комнату, а потом вынужден защищаться. Интересные у тебя друзья, Кристиан.

–Кррухх-Карр, – ворон Диана захлопал крыльями и громко закаркал, его, судя по всему, тоже забавлял маг из Лиарты.

– Какие есть, Диан.

Северянин смерил меня мрачным взглядом, но ничего говорить не стал. Давно понял, что это бесполезно.

– К несчастью на письмо было наложено какое-то заклятие. Оно загорелось, едва я взял его в руки.

Розалия со скукой и раздражением сложила одну ногу на другую.

– Но я смог восстановить часть.

Клементе взял в руки жезл, нарисовал перед собой в воздухе круг, потом будто бы что-то подцепил, потянул на себя.

Перед нами огнём начали вырисовываться буквы.

«Мариоссе...Карнавал...Не открывать...Подальше от солнца...Уничтожить сразу!»

– Не открывать и Мариосса. Ты пришёл ради этого? – Диан говорил уже не так насмешливо. – Думаешь, что без ходящих не справиться? Неужели в Башне не послушают своего же волшебника?

Клементе порывисто взмахнул руками:

– В Ирлине меня подняли на смех. В Лиарте будет также. Кто станет слушать мага третьего круга?[3]

#3 [Мастерство волшебников измеряется кругами силы. Всего их семь. Так седьмой круг считается начальным, а первый, наоборот высшим. Чем меньше круг, тем более искусен и силён волшебник.]

– С чего ты решил, что здесь будет по другому? – небрежно спросила Розалия.

– Потому что вы знаете, что такое вампиры! У людей короткая память. Но не у вас! – Клементе смотрел на меня. Мне нужна помощь, друг! Можете смеяться сколько хотите! – Лиартец указал жезлом на горящие буквы. – Но что-то намечается.

Диан хмурился:

– Допустим, ты прав. Что ты предлагаешь? И почему ты так уверен, что это вампиры? А не, например, вино, специи, ткани?

– Ради специй или одежды никто не будет заколдовывать письма. К тому же карнавал. А эти, – Клементе махнул рукой, имея ввиду двух мужчин, которые «напали» на него в таверне. – Говорили о празднике огня и цветов, – Он умоляюще обвёл нас всех взглядом. – У нас ещё есть время, – горячо сказал волшебник. – Ради Сиаранта, ради моей страны! Ради невинных детей! Я прошу вашей помощи! А взамен клянусь в вечной верности!

– Удивительное дело, но я ему верю, Диан, – Розалия подалась вперёд, спустила ноги вниз и надела меховые носки. По замку она предпочитала ходить без обуви.

– И что? Калья и Даидир ушли. Предлагаешь всем отправиться в Лиарту? Оставить детей с кем? Марья сейчас не в том состоянии. Матео и Юэн слишком молоды. Синдр сначала делает потом думает.

– Полагаю, что Гиль всё равно не станет слушать доводов разума, – говоря это шентарка смерила меня своим вечно-всё-знающим взглядом. Интересно их этому где-то учат? – А если там взаправду всё станет слишком плохо я буду рядом.

Диан молчал около минуты. Затем сухо кивнул.

– Я запомнил твои слова, волшебник. Когда-нибудь я спрошу, – северянин направился к двери, обернулся перед самым выходом. – Де Гильер, я знаю, что это бесполезно. Но постарайся не влипать в неприятности.

Клементе сиял. Розалия нерадостно смотрела на меня пронзительным взглядом, чем-то напоминая Калью. Я же просто пожал плечами.

Дверь закрылась. Диан ушёл. А Клементе, не в силах сдерживать радость ринулся вперёд, заключая меня в объятия.

Я увидел, как Розалия насмешливо подняла брови.

Заканчивался первый месяц весны. А это значило, что времени у нас оставалось немного. Праздник огня и цветов всегда проводился в последнюю ночь месяца. Подходил к концу рисвегиль[4] и начинался ланрехсгиль.[5] Природа пробуждалась и наступало время первых дождей.

#4 [Рисвегиль - первый месяц весны.]

#5 [Ланрехсгиль - второй месяц весны.]

Мы въезжали в Лиарту. Путешествовать в карете оказалась намного удобнее, чем пешком. Розалия сидела на отдельном сидении, вытянув ноги. А мы с Клементе напротив. Было немного тесно.

Карета, то и дело тряслась, покачиваясь на неровной дороге.

Слышались редкие окрики возницы.

Разговоры давно смолкли. Мой приятель поделился всеми новостями, которые знал. Шентар, почему-то ужесточал границы. Ровалийцы были какими-то озлобленными на весь мир вокруг и отказывались торговать. И вообще, говорили, что им все должны. В Ирритии на престол взошёл новый король, которого отец, вопреки устоявшейся традиции назвал не Гергальсом, а Логридом, из-за чего люди пророчили беды и несчастья в его правление. Про север Клементе говорить не стал. Либо новостей не было, либо перед лицом, наверное, появлялся недовольный Диан, отбивающий всё желание говорить.

– Можешь дать немного света? – я достал записи Диара, собираясь почитать.

В закрытой карете было темно.

Клементе кивнул и его жезл загорелся тёплым светом.

Розалия раздражённо посмотрела на нас и подложила под шею подушку, закрывая глаза. Я был уверен, она уже сто раз пожалела, что согласилась ехать с нами.

– Постарайся, чтобы мы не оказались у ворот Бездны, когда я проснусь, – бросила шентарка, намекая на то плетение, с помощью которого я спас себя и Марью.

"Мне сложно об этом писать, но куда сложнее говорить. Все смотрят на меня так, будто я какой-то калека. Не доверяют. Не мне. Моему дару. Я вижу, как они глядят, когда думают, что я не замечаю. Серилия говорит, что это мой дар. Но я уверен, она бы не хотела им обладать. Все ходящие с меткой Алантры умирали слишком рано, чтобы оставить после себя что-нибудь. Мне не у кого научиться. Даже Ринтрел...".

Я прочитал эти строки и закрыл глаза, подняв голову к потолку. Я читал словно бы свои мысли, только написанные веками назад. Та же проблема. И некому помочь. Другие ходящие не воспринимают всерьёз. Всегда держат в голове мысль, что ты хуже, чем они.

Даже Калья...

Я открыл глаза, стряхнув боль веков и продолжил.

Диар умер за четыреста лет до моего рождения. Во время тёмной войны. Когда вышел один против всех несущих смерть сразу. Дал некроманту и остальным время... Выжег себя полностью. Но не отступил.

Я читал его мысли доверенные бумаге и проживал его жизнь.

Он родился в эпоху Сантры. Время войн и разрушений. Когда многие ходящие умерли в глупых стычках с волшебниками, сахирами, некромантами, колдунами. Именно тогда погибла его наставница. Серилия. Под самый конец эпохи. Когда до заключения мира оставалось буквально несколько дней.

Я представил на её месте Калью. И содрогнулся. И снова поднял закрытые глаза к потолку.

Как она может умереть?

Почти всесильная Лин’Каэтрин.

Именно её обучал Диар.

– Эй, приятель, с тобой всё хорошо? – Клементе легко толкнул меня в плечо.

Я открыл глаза и посмотрел на волшебника. Видимо, что-то в моём взгляде рассказало ему о моих мыслях.

Он достал из под сиденья бутылку, откупорил пробку и предложил мне:

– Боги устроили так, что каждый может отнять у нас жизнь, друг мой, – Клементе передумал и сначала сам приложился к зелёному стеклу. – Но никто не в состоянии избавить нас от смерти, – он сказал это и на несколько секунд закрыл глаза, катая вино на языке, ощущая вкус.

– Если только ты не некромант. Я слышал истории, что если мастера смерти находились рядом в момент, когда ты должен был умереть, то иногда Маррэдит или Она сама проходили мимо, давая тебе ещё немного пожить в нашем прекрасном мире.

– Ты думаешь, всё так просто? – улыбнулся волшебник.

Я взял из рук Клементе бутылку, тоже сделал глоток. И зажмурился. Рот перекосило. Слишком много специй.

– Где ты это взял?

– В Ирлине, где же ещё, – усмехнулся мой приятель. – Каберне совиньон.

– Пожалуй, я больше не буду. Как по мне – слишком много танинов.

– Но так нельзя, друг мой! – Горячо воскликнул Клементе. – Разве ты не знаешь, что если вино откупорено – его нужно обязательно выпить! Даже, если это очень хорошее вино!

– Кто тебе это сказал? – К разговору присоединилась Розалия, требовательно протянув руку.

Сделала глоток. Её лицо тоже исказилось. – Хорошее вино?! – по лицу девушки было видно, что она пила хорошие вина и этот напиток к ним явно не относился. – Сколько его настаивали? Тридцать лет?!

– Какая разница? – Клементе широко улыбнулся. – Выпивая бутылку вина, мы взамен наполняем её болью своей души.

Шентарка с насмешкой посмотрела на волшебника и сделала ещё один глоток. Пожалуй, он её забавлял.

А ещё - "для бешеной собаки семь вёрст не крюк!" Этот пост будет короток и без фотографий. Потому что уже не было пурги и это приключение было короче, хотя был и экшн))) Итак, рассказываю о том, как я снова предприняла вылазку в свою загородную мастерскую за очередной картиной. На сей раз я, отнеся картину на выставку, села на последнюю электричку. На станции Благовещенская я сошла с поезда в 23.00 или около того. В полночь я только подходила к дому. И снова жгу газету, чтобы отогреть замок калитки, а вокруг - такая красота! Этот пушистый снег на ёлках, а какая тишина! Посёлок спит. Петард уже не было слышно, и каждое тёмное пятно на дороге или в поле заставляло меня замереть от ужаса. Вдруг медведь! Тот самый, что осенью напал на человека. Но обошлось. Мой ангел-Хранитель очень хорошо работает, а Господь хранит художника. И вот, я захожу. Снег по-колено, но это не предел. В марте будет по самое начало ног! В середине апреля он у нас, как правило, таять только начинает. У нас низина и свой микроклимат. Неудобье. Впрочем, не о том речь. На сей раз мне ничего не пришлось искать. Работу эту я увидела сразу и упаковала. В этот раз ноша была гораздо легче, и до станции я несла её на плече. У меня был план - идти пешком до Волоколамска, где могут быть ранние электрички, но я пришла на свою станцию в два ночи и усомнилась в том, что дойду. Тем более, сойдя с платформы, я вдруг поняла то, что идти совершенно невозможно - в лучшем случае снега ботинками начерпаешь, а в худшем - можно и ногу если не сломать, то подвернуть здорово. И я идти не рискнула. Таким образом, мне предстояло провести два часа на станции. А одета я была в городскую одежду, без свитера, да и пуховик европейский, для наших зим неподходящий. Сначала я решила побегать и попрыгать. К моему удивлению, бег дался мне с трудом. Я моментально запыхалась. Прыжки не дались совсем. Я еле отрываюсь от земли. Никакой физической подготовки. Попыталась поделать какие-нибудь простые упражнения, но получалось у меня плохо. Я почувствовала усталость и стала замерзать. Была идея наломать веток и устроить костёрчик, но спички я оставила в мастерской, руководствуясь дацзыбао: "Всё ввозить, ничего не вывозить!", потому что в городе можно всегда купить то, что нужно, и даже ночью, а здесь... Поэтому создаём запасы спичек, варенья, консервов, бакалеи, красок, кистей, холстов и прочего для счастья.)))

И вот, я увидела в железнодорожном домике, бывшей кассе, огонёк. Устремилась туда. "Там люди! Они пустят меня погреться!" - подумала я и подёргала ручку двери, Постучать я не решилась, но дверь распахнулась. Мне открыл пожилой мужик. Второй мужик такого же возраста и такого же помятого вида лежал на кровати и не спал. Я сказала, что пришла раньше нечаянно, а поезд только в четыре часа, и мне холодно, "можно у вас немного погреться?" Я даже забыла спички у них попросить! Настолько меня поразило то, что они сказали: "Нет, этого нельзя!" Где же хвалёное русское гостеприимство? Пусть баба замерзает - по х...

В принципе, никто не обязан был меня пускать, и я сама виновата - сделала такую глупость, придя на станцию на два часа раньше, но всё-таки. Мне не то что обидно сделалось, но я просто удивилась. Впервые в жизни с этим сталкиваюсь. Я! Ни разу в жизни не заплатив контролёрам штраф! Убалтывала их так же, как и преподов, чтоб тройку поставили, и они выводили четвёрку... А тут такое...

На сей раз у меня с собой была еда. Но на морозе мазать масло на хлеб оказалось неудобно, так как хлеб очень мягкий, а масло твёрдое, и тогда я кусочки от масла откусывала и хлебом заедала. Так и умяла "ленивые бутерброды"))) Выпила бутылку ряженки, поела зерновые хлебцы, так что голода я не чувствовала. А чтобы не задубеть, я ходила и махала руками, проделывая хаотичные движения, как пьяный, которого жалят комары.

Прибывшую электричку я восприняла как ангела с небес! О! Этот свет прожектора её и фар! Троица! Когда я вошла в вагон и села у окна, то поняла, что такое счастье. Вот оно! Просто войти с холода в тепло. Блаженное тепло!..

Ну, а дальше - как в воскресение. Приехала, напилась чаю да на боковую)).

Сейчас прихожу в себя после воскресения и пишу о том, что было. История чисто бытовая, но это надо было пережить!))) Итак, рассказываю. Клиент и одновременно, двое организаторов разных выставок попросили у меня четыре картины, которые, как назло, были написаны на оргалите (который тяжёлый) и, к тому же, находились в моей загородной мастерской, которая, как и вся Россия сейчас и всё вокруг неё, утопает в снегу. Автомобиль туда уже не проедет вообще. Забуксует, как только съедет с трассы, а там ещё ехать и ехать. Больше двух часов пешего пути без снега, конечно!))) А о том, чтобы подъехать к самому дому, даже мечтать глупо. Пришлось ехать туда на общественном транспорте. Дорога к нам в общей сложности занимает часов пять. Час по городу, два с половиной часа на электропоезде, час идти пешком от станции (это если без снега, тяжёлой ноши и прочих препятствий, а то и все два часа можно протащиться) И вот, я вышла на своей тихой и безлюдной станции Благовещенское. Ни души! Поезд уехал и... тишина! Раньше там хоть кошки жили. Там кто-то для них в брошенной избе целый дом сделал - одеяла на дверь повесил для тепла, корм, молоко там у них было в большом количестве. И вдруг эти кошки исчезли. Ещё осенью их не стало. Я издали видела только одну. А на станции ни одной. Висело дацзыбао от того человека, кто этих кошек кормил, с проклятиями тех, кто этих кошек уничтожил. Я не знаю, убили ли кошек или вывезли в приют, но кошек там уже нет, и меня с поезда никто не встретил. "Зато" остались собаки, лоси, кабаны, лисы, зайцы, какие-то олени или косули, которые у нас всегда жили и живут, а так же, МЕДВЕДЬ. Да, к нам пришёл медведь, и один человек от него пострадал, о чём было в СМИ. И я иду и думаю: "Пусть лучше он меня сразу загрызёт, чем изуродует!", но, на моё счастье слышны были выстрелы (потом я поняла, что это петарды), что медведя, наверняка отпугнёт. А снег всё идёт, а идти всё труднее. И когда я, войдя на территорию посёлка, сошла с общей дороги, которую чистят хоть иногда, и пошла к дому, то снег был уже по-колено и рыхлый (не наст). Калитку открыть оказалось крайне трудным делом. Сначала я подожгла сложенную газету и отогрела замок, чтобы отворить, потом надо было как-то убрать снег, чтобы открыть калитку. Наконец, я на территории. (Калитку решила не запирать и не задвигать на место, отнесла замок в дом.)

И вот, я вошла в дом и принялась искать картины. Надо сказать, что там их гораздо больше, чем в городе. Поскольку я работаю всю жизнь, и это - моё основное занятие, то их, не считая реализованных и отправленных во всякие хранилища России и других стран, трёхзначное число. И все большие. Дело в том, что случайно пущенное во вселенную желание сбывается добуквенно. Поэтому формулировать желания надо внимательнее и сначала всё обдумать. Итак, очередному делателю мне предложение руки и сердца я, как обычно, выдвигая два условия - моя фамилия у меня и детей (если вдруг будут) и моя профессия будет продолжаться и серьёзно - брак не должен ей помешать развиваться и прочее, на его возражения ответила: "Будет только так, как я сказала! Иначе я не согласна. Я буду художником-живописцем и буду писать большие картины!", после этих моих условий незадачливый претендент исчезал. Эмоции на этот счёт у каждого были разные. Это зависело от его воспитания. Итак, Вселенная выполнила мой посыл. Я стала профессиональным, дипломированным живописцем и членом МСХ. И конечно же, я стала писать большие картины. (Большие для меня, конечно, так как есть просто огромные) Самая высокая из них была три метра, но это был заказ, и её у меня нет. Зато в половину её высоты несколько штук хранятся у меня. Были на заказ чуть меньше трёх метров, были двухметровые. Фресок в церкви я не считаю и декораций к спектаклю тоже, конечно)))

Впрочем, я отвлеклась. Итак, я рассудила правильно. Чтобы быстрее выйти оттуда и с картинами дотащиться до станции в эту пургу, а потом ещё и оформить одну из этих картин в багетной, я не должна ночевать, а просто найти картины, забрать их и тут же назад. Ну, набрала я три ведра снега, так быстрее получить воду для чая и мытья рук, напихала снег в чайник, потом ещё и ещё, так как снег таял, и давал гораздо меньший объём воды, чем он занимал. Приходилось докладывать. Включила тепловую пушку и принялась за поиски. Нужны были четыре картины, одна из коих 80 на 85 см. Крупновата... Ищу, ищу, заодно ставлю картины по размеру, аккуратно, порядок совершенствую))) Уже болят все мышцы, а есть-то как хочется!

Я последний раз ела ещё в городе днём в грузинском кафе хачапури и рис с овощами, до пила чай с пахлавой. А уже Радио России сыграло гимн! Полночь, а я всё вожусь. Нашла три нужных, нашла одну маленькую, но хорошую и решила её тоже привезти, а одну, последнюю, ну никак не могу найти. И вот, решила поискать на той полке, где уже искала, и где должна быть (по размеру). И она, действительно, оказалась там. Я её сначала не заметила. И вот, у меня пять картин, я их упаковала в чехол, привела мастерскую в порядок и решила выпить чаю. Выпила две чашки. Благо, подруга, проводившая меня на поезд, дала мне пастилу!

Между тем, уже глубокая ночь. И вот, я выключаю электричество, запираю дом, затем - калитку и... Теперь - самое трудное. Дойти до станции Благовещенское. И вот, я двинулась с тяжелейшей ношей - пятью картинами на оргалите. О!!! Как же я с ними пёрлась! А именно так: Решила везти чехол по снегу так же, как возят санки. Так я дошла ло станции, где сидела ещё полчаса, ждала четырёхчасовую электричку. Слава Богу, я не простудилась из-за промоченных ног! В поезде я сняла ботинки и принялась сушиться. Маршруты поездов изменили, и я рисковала проснуться в Серпухове или Туле, поэтому поставила будильник, но меня разбудил контролёр.

Наконец, я добралась до дома, где ещё немного повозилась, и в 10.00 свалилась на боковую. Проснулась в 18.00 и побежала с картиной в багетную мастерскую. Заказала, оставила.

И вот, наступил сей день, и сегодня мне написали, что хотят у меня купить ещё одну картину, которая тоже... Где? Там, где я была! Чтоб им раньше мне написать! Впрочем, тогда я бы точно не дотащила эту ношу!