Лига Писателей

Теперь, собственно, лонг рид:

Опыта писательского — нихрена, хотя вру, писал фанфик на муми-тролля когда мне было лет 7 — много хвалили, считаю не зря.

С 18 лет (сейчас мне почти 40) выступал мастером ролевых игр для местечковой тусовки. Компания, очевидным образом разбрелась. Водить не перестал, но уже более специфический ролевые игры с супругой (гусары, ну вы сами знаете, что вам следует делать) без механик, кубиков и манчкинства. Чистый полет эскапизма вместо сериалов. Непрекращающаяся попытка заворожить историей весьма требовательного и прекрасно знающего меня игрока. Основные акценты: сюжетные линии, прописанные миры, герои, психологизм.

Итого: появилось, вполне преодолимое но все же явственное, желание часть всего этого записать.

Основной мотив: мне будет обидно, если дорогие нам герои, миры и истории, живущие лишь в наших с женой головах, исчезнут вместе с нами. Пусть у них будет шанс пожить подольше и независимее от родителей.

Начитанность к меня высокая, всегда был книжным червём, но вот супер-пупер автоматической грамотности заработать не удалось (чёртова дисграфия передает привет) порой это заметно, к сожалению. Я не сдаюсь тексты редактирую долго, но ошибки все равно пролезают.

На написание первой книги из серии у меня ушло девять месяцев, много редактурных итераций

Публиковать буду по главам, так лучше для алгоритмов АТ: чаще выкидывает в виджет новинок.

Сетинг: киберпанк/темное фэнтези, именно он предоставляет наибольшее количество красок, для холста, что я рисую в модулях и, соответственно, в книгах.

В новые классики не мечу, ни с кого маститого пример не брал. Некий общий вайб силюсь обнаружить с Гипперионом Дена Симонсона, ну и парочка бета-ридеров отметили, что Мартина с его замечательным (без иронии) Гамотроном напоминает, видимо количеством персонажей, интриг.

В общем, добро пожаловать, как делать примечание в тексте ещё не разобрался, а мне надо, иначе там мозг сломать можно в некоторых моментах, заранее извините.

Комменты все прочее велком, на критику реагирую особо не горя, запасные панамки найдутся.

Каждый мой текст вдохновлён и написан в сопереживании с моей любимой супругой, она же выступает редактором.

- Пусть на день позже, все равно в школу идти надо. А ты еще думал домашнее обучение себе сделать. Зато половину книг на лето не прочитал.

- Успею, - весело сказал Кирилл.

- Какое основное правило жизни в обществе: ты должен находить и исправлять в себе недостатки раньше, чем это сделают другие. А сейчас между тобой и стремлением к порядку, к самодисциплине расстояние примерно такое же, как между Меркурием и Плутоном.

- Я пока еще школьник...

- Вот именно. Обучение экстерном требует самоконтроля. Пойми, несерьезный человек это не тот, кто любит шутки, но кому нельзя поручить серьезное дело. А ведь мир сам по себе очень строг. Вот, например, если у крестьянина есть корова, он обязан очень рано встать, чтобы ее подоить. Без этого корова заболеет и молоко скоро пропадет. Или машинист в метро, от того, когда он придет на работу, зависит, когда на работу доберутся несколько тысяч людей.

Федор Иванович прервался. Он оставил мальчика в беседке, а сам немного походил по участку. Почему-то вспомнилось, что с годами летний отпуск становился все короче. А на пенсии можешь хоть с мая по октябрь сидеть на даче, только вот...

- Думаешь, все эти кустарники и деревья вокруг сами выросли? Сколько труда вся наша семья вкладывала в участок, - продолжал Федор Иванович, вернувшись. - Вот, к примеру, плодово-ягодные культуры. Я так сажал их, чтобы все лето можно было ими наслаждаться. Сначала зреет клубника, потом малина, далее вишня, ближе к концу июля крыжовник, смородина, в августе первые яблоки, ближе к зиме дадут плоды осенние сорта. Иначе в одни месяцы был бы избыток фруктов, и они бы пропадали, а в другое время не из чего было бы варить компоты и варенья. И от сортов многое зависит, пришлось тщательно их подбирать. В общем, порядок - это когда все находится на своем месте.

- А я в школе? - вырвалось у Кирилла.

- Ну вот почему ты так завелся? Первые три класса не самые тяжелые. Ладно бы у тебя был девятый или десятый класс. Физика, алгебра тебе пока не грозят.

- Тем более, программу начальных классов не так тяжело выучить дома, а потом сдать.

- Эх, некому с тобой заниматься. Ты в таком возрасте, когда все время будешь отвлекаться, тебя захочется все время играть, видеть что-то новое. Учебу ты будешь отодвигать все дальше и дальше — сначала на конец дня, потом на следующее утро. А когда заданий скопится слишком много, просто махнешь рукой, надеясь, что на экзаменах этого не спросят.

- Но почему ты так уверен в этом, - спросил Кирилл, хотя уже понял, что поступит именно так.

- А помнишь, когда тебе надо было полоть сорняки? Ты откладывал работу до самого вечера, когда уже начинало темнеть, и только тогда приступил к этому. А ведь культурные растения могут расти только на почве, очищенной от дерна и сорных растений. И пока ты не очистишь себя от сорняков лени, откладывания дел на потом, отвлекаемости, не сможешь вырастить в себе полезные качества. И почему это лето тебе так запомнилось? Я планировал отдых, мы и в лес ходили, и на озеро, в шашки играли, и сколько старых дворовых игр я и тебе и соседским мальчишкам показывал. Без этого ты бы просто сидел в своем телефоне.

- Да, но отдых не сравнить с учебой.

- Учитель в школе и нужен для того, чтобы систематизировать процесс. Он учит все запоминать, экономно расходовать время на уроке. Точно так же, как мы старались делать лето интересным. Без учителя ты не усвоишь новую информацию, как без повара не будешь есть сырые овощи, крупы, мясо. В этом и состоит талант педагога, чтобы адаптировать сложную информацию для понимания.

Федор Иванович замолчал. В конце концов, он и так перекормил внука нравоучениями.

Кирилл же понимал, что лето уйдет все равно, даже если делать 32, 33 августа и так далее… На яблонях уже появились желтые листья, а на горизонте темные облака. Да и без облаков солнечный свет уже не греет. Почему-то первого сентября чаще всего плохая погода, уже ветер и тучи. Постепенно дача будет становиться все более неуютной, промозглой, холодной.

Дед словно бы прочитал его мысли:

- Ты сам не захочешь тут находиться через пару недель. А на выходных, которые и так через три дня, ты с мамой и папой приедешь за яблоками и картошкой.

- После школы уже не будет такой радости...

- Неужели не хочешь встретиться с друзьями? Сам в июле скучал по ним.

- Так учеба мешает дружбе, - засмеялся Кирилл.

- Это на первый взгляд так кажется. Разве не здорово первому понять задачу, а потом рассказать? Мы любили соревноваться, кто первый решит примеры по арифметике.

- Возможно. А ты любил ее?

Дедушка чуть помедлил с ответом.

- Вообще-то, нет. Родители иногда приукрашивают действительность и свое прошлое. Их можно понять — иначе дети будут брать с них пример. Могу признаться, что и сам был таким… неорганизованным до 30 лет, поэтому не буду обвинять. Но именно школа учит ценить время, серьезно относиться к работе. Мало кто из школьников может так себя контролировать, чтобы самостоятельно изучать материал, тем более на домашнем обучении. А сочинения учат нас правильно выражать мысли. Это нужно хотя бы для того, чтобы окружающие могли тебя понять. А то ты приходишь из школы и рассказываешь, что там произошло, но так хаотично, что нельзя ничего разобрать.

Кирилл был задет. Он понял, что надо сменить тему.

- Я недавно изучил несколько научных журналов. Ты знаешь, что есть планеты, на которых идет дождь из алмазов?

- Возможно. Но мне кажется, что на них нет жизни, - ответил Федор Иванович.

- А как было бы хорошо, если бы над нами прошло особое облако и уронило хотя бы 3-4 алмазика. Вокруг все такое знакомое, а это было бы незабываемым чудом. Сколько всего можно было бы на них купить?

- А что бы ты приобрел в первую очередь?

-Телефон новый. Чтобы экран был больше.

- Так ведь и тот, что у тебя сейчас, кажется мне волшебством. В моей молодости даже представить было нельзя, что можно фотографировать и сразу смотреть на экране, или смотреть фильмы на телефоне. Тогда надо было идти в библиотеку, чтобы узнать что-то нужное. А сейчас через пару секунд на экране можешь увидеть ответ на свой вопрос. Кроме того, что хорошего получить сразу все? Ты не будешь это ценить и быстро потратишь. Вспомни, как ты осторожно ел первое яблоко, которое я сорвал тебе, и как делаешь это теперь, когда их предостаточно. Теперь откусываешь по самому центру и выкидываешь…

- Кстати, недавно мы читали сказку о золотых яблоках. Если бы и на нашей яблоне росли золотые, то и родители могли бы не работать. У тети Ларисы живут куры, и она тоже не очень богата. А если бы курица снесла хотя бы одно золотое, она бы тоже решила свои проблемы…

- Понятно. То есть, мы были бы счастливы, если бы на нашей яблоне росли золотые яблоки, а куры несли золотые яйца?

- Да, мы и всем своим друзьям могли бы помочь. Я бы купил подарки одноклассникам, например.

- А вот если бы у всех были такие яблони?

- Невозможно, но люди забыли бы о бедности.

- Знаешь, хотел тебе кое-что показать, - дед загадочно улыбнулся и вошел в дом.

Через несколько минут, которые показались Кириллу вечностью, он вернулся с желтым кружочком.

- Кирилл, это досталось мне от моего отца, - медленно произнес Федор Иванович. - Это еще дореволюционная золотая монета.

Внук осторожно осмотрел ее.

- Красивая. Я, кажется, понял. Золотое яблоко будет все-таки тяжелее, чем простое, поэтому при падении было бы опасным? А курице было бы тяжело носить в себе такие яйца?

- Почти, но не совсем правильно. Можно ли есть золото?

- Нет, и пробовать не буду, - засмеялся Кирилл.

- Вот об этом я и хотел сказать. Царь Мидас понял это намного раньше тебя. Люди сделали из этого металла меру ценности различных вещей и с тех пор копят его… Но обычное яйцо куда чудеснее, чем золотое.

- Но ведь на птицефабриках этих яиц можно тысячи получать?

- Это да. Но что, если ученым поручат создать яйцо химическим путем, и чтобы из него цыпленок мог вылупиться?

- Пока таких сообщений не было.

- Именно. Иначе мы бы возродили птицу Додо или бескрылую гагарку. Человечество может выплавить целую яблоню с золотыми яблоками, или сделать из золота курицу с кучей яиц, но оно пока не может сделать даже одно живое яблоко искусственно. А теперь представь, что ты в пустыне. Чем тебе поможет алмазный дождь? Он только кожу повредит и усугубит страдания. И если ты в той же пустыне найдешь золотое яблоко или яйцо... короче, не обрадуешься.

Дедушка помолчал и продолжил:

- Кирилл, мы просто привыкли к тому, что растения и животные могут сами воспроизводить себя. И мы считаем это за должное, не ценим. А разве превращение гусеницы в бабочку не чудесный процесс?

- Да, недавно видел бабочку, похожую на желтый лист.

Федор Иванович улыбнулся чему-то своему, помолчал и продолжил:

- Помню, в детстве мы использовали листья как купюры, расплачивались ими за всякие безделушки, принесенные из дома.

- Я знаю эту игру. Но она меня не впечатлила. Ну какие из листьев деньги?

- Между прочим, зря смеешься. Каждый лист это своего рода живая купюра, которая оплачивает существование жизни на Земле. Они фильтруют воздух, они выделяют кислород для жизни. Ведь кислород, которым мы дышим сейчас, был накоплен древними растениями за многие тысячи лет. Питательные вещества от них кормят весь животный мир Земли. Растения совершают эмиссию этих купюр весной, все лето они в обороте, а осенью они теряют свой газообменный курс, меняют цвет и падают на землю. У обычных купюр есть водяные знаки, невидимые меры защиты, а у листьев есть микроскопические органеллы, хлоропласты, нити ДНК.

Кирилл хотел спросить кое-что, но по взгляду деда понял, что услышит в ответ…

- В производстве и там, и там используется целлюлоза. Обычные купюры могут потерять свою ценность из-за слишком большого выпуска. Но жители степей, полупустынь не дадут соврать, что живых купюр - листьев никогда не будет слишком много. Да, и подделать эти ассигнации человечество на данный момент не может.

Мальчик был поражен тем, как дедушка быстро сопоставлял факты, умея создать убедительную картину. И почему умные и остроумные ответы приходят в голову, когда разговор уже окончен? Федор Иванович продолжал:

- Вот если бы на другой планете существовала цивилизация, которая вынуждена была производить еду химическим путем, не зная растений и животных, то растения Земли она бы тоже считала чудом. Самая маленькая растительная клетка это целая биохимическая фабрика. Представь себе даже не лес, а полупустыню. В ней от скудного дождя растет трава, этой травой питается, к примеру, коза, а ее молоком человек. То есть растения помогают превратить солнце, воздух и воду в питание. Вся жизнь на планете построена на растительном мире, и когда человечество начнет серьезно бороться с пустынями, к примеру, без растений оно не обойдется. Именно они на орошаемых участках создадут почву, на которой будут сажать неприхотливые кустарники. И мы должны оставить потомкам биосферу планеты, ведь все, что мы берем от природы сейчас, мы занимаем у них.

Кирилл в ответ хотел попросить рассказать о других интересных вещах, но вместо этого решил подвести итог разговора, тем более, что надо было собираться на озеро.

- Понял. Лучший дождь, который может идти на Земле, это дождь из самого драгоценного вещества для жизни — из воды. А самое нужное для человека яблоко — сладкое, наливное, которое спасет от голода.

- Правильно. Именно это я и пытался сказать тебе.

- Но почему люди не ценят жизнь, почему готовы изводить ее ради мертвых денег?

- Ох, на эту тему есть индейская поговорка:

Так я скорректировала свой план, начала выкладывать роман на ЛитРес. Там обновление работает нормально, и каждый раз при выкладке новой главы моя книга всплывает в новинках. За прошедшие две недели её просмотрели почти 100 человек. Только толку? Две покупки — и всё.

Ребята, возможно, я жалуюсь просто так. Возможно, вы скажете, что для новичка это тоже хороший результат. Возможно, отвечу я. Только вот две вещи меня мучают:

• Первая: чем моя книга так привлекает и в то же время отпугивает людей, что они не хотят её покупать, ведь у неё специально стоит минимальная цена 149 рублей? Неужели она так плоха, думаю я иногда. Но в последнее время прихожу к выводу, что её не берут, но смотрят именно потому, что она ещё в черновиках и, по мнению большинства, должна быть бесплатной. Возможно, именно финансовый порог является пугалом для читателей. Правда, это не утешает.

• Вторая: что меня пугает — глав осталось немного. Совсем скоро я перестану обновлять книгу в редакторе, и тогда она уплывёт на такое же дно сайта, как это было на Литнет.

Сейчас я очень стараюсь всем и вся рассказывать о своем романе: пишу посты, общаюсь в чатах, лишь бы привлечь к ней внимание... Но уже нередко стала задумываться: а стоит ли овчинка выделки? Стоит ли тратить на это время, если всё равно ничего не получается, если люди всё равно проходят мимо?

Уже не жду, но если хотите, напишите своё мнение в комментариях.

Еремею стало не по себе от этого взгляда, но водка победила страх. Он кивнул на облучок. — Лезь.

Дорога заскрипела полозьями. Лошадь, молодая кобыла чистых кровей, вдруг захрипела, пошла пеной и встала как вкопанная. — Чего она?! — Еремей ожег ее кнутом. — Боится, — просто ответил попутчик. — Животные суть чуют.

К вечеру пошел тяжелый снег. Сани вязли. — Тьфу, незадача, — сплюнул Еремей. — Надо было вчера выезжать. — Зачем? — попутчик сидел неподвижно. — Вчера бы метель была. А сегодня просто снег. Он твой товар присыплет, не видно будет, что гнилье везешь.

Еремей замер. Откуда он знает про бочки под рогожей? — Язык без костей, — отмахнулся купец, но ледяные мурашки пробежали по спине.

В ямской избе случилось худшее. Еремей достал кису с выручкой. Сунул руку — пусто. — Ограбили! — завопил он. — Да тихо ты, — попутчик подошел вплотную. — Вон же она. Кожаная мошна висела на шее у самого Еремея, под рубахой. Купец готов был поклясться, что пять минут назад ее там не было.

Утром лошадь сдохла. Просто легла в снег и вытянула ноги. Здоровая, накормленная кобыла. — Волки, — зевнул ямщик. — Не было волков, — возразил попутчик. — Она просто устала. Устала везти обман.

Еремею стало душно. Он глянул на попутчика с пьяной злобой. — Садись, черт с тобой. Пешком дойдем.

Они шли по замерзшей Волге. Ветер выл, заметая колеи. Попутчик шел рядом, не проваливаясь в сугробы, будто скользя над землей. И всё говорил. Тихо, в самое ухо, перекрикивая метель: — А помнишь, Еремеюшка, как вдова Марфа к тебе пришла? Муж сгорел, пятеро по лавкам. А ты ей за четверть цены лес гнилый отдал. Крыша протекла, дитё малое простудилось, померло. Это не я. Это ты. — Заткнись, — хрипел Еремей, таща на горбу тюк. — А шелк? Бухарец кривой Зубейра, он же тебе детей в залог оставлял. Ты его обманул, а он с горя в бане угорел. Это не я. Это твоя рука.

К ночи Еремею начало мерещиться. Из белой стены снега на него смотрели лица: Марфа, Зубейра, чиновники с оловянными глазами, которых он поил в приказной избе. — Сгинь! — заорал купец, замахиваясь тяжелым посохом. Попутчик легко, двумя пальцами, перехватил дубье. — Не шуми. Разбудишь.

И тут Еремей увидел. Левый глаз попутчика горел в темноте зеленым огнем. А на месте правого была гладкая, серая кожа, из которой рос не волос, а сухой, мертвый мох. — Ты... — выдохнул купец, оседая в снег. — Ты Лихо... — Наконец-то, — человек наклонился. От него пахло тленом и гарью. — А то я уж думал, ты совсем дурной. Хвалишься, что меня утопил. Да как же ты меня утопишь, Еремеюшка? Я — это ты. Я — твоя удача. Я прихожу только к тем, кто сам себе дорогу расчистил, чужие кости втаптывая.

— Что тебе надо?! — взвыл купец. — Забирай всё! Деньги забирай! — Зачем мне твои бумажки? — усмехнулось Лихо, и улыбка разрезала лицо до уха. — Я душу твою ем. По кусочку. Каждый раз, когда ты ложишься спать на мягкой перине, я отщипываю от тебя по крошке. Ты ведь не спишь уже третьи сутки, верно? Чувствуешь, как пусто внутри?

Еремей схватился за грудь. Там была дыра. Холодная, звенящая, сосущая пустота. — Пощади, — прошептал он. — Отслужу. В монастырь пойду. — Поздно, — Лихо протянул руку. Пальцы были узловатыми, с черными когтями. — Ты меня в мир пустил. Теперь я с тобой до конца. До самого твоего конца.

Лихо положил свою ледяную ладонь Еремею на лоб. Купец выгнулся дугой. В голове вспыхнули все его сделки, все обманы. Он понял: всё, что он заработал — это не серебро. Это проценты. А Лихо пришел забрать основной долг.

Когда утром патруль городской стражи нашел на льду Волги брошенные сани, купец сидел, прислонившись к задку. Он был жив, смотрел в одну точку и улыбался. Но когда к нему подошли, он закричал. Он кричал, потому что видел, как из его собственного правого глаза, вытекая по щеке, ползет серый, мертвый мох.

Он прятал брошенные в спешке чулки — не из стыда, а из порядка. Чулок должен лежать в комоде, в паре, переложенный лавандой. Он находил их потом под диванами, на люстрах, один раз — даже в супе на кухне. Мадам Зинаида ругала повариху, а повариха крестилась.

Федул пытался помогать. Когда у Соньки-Рыжей начиналась тоска — а тоска у девок начиналась строго по четвергам, когда луна на ущербе — Федул садился к ней на краешек кровати и тихонько гладил по волосам. Пахло от Соньки спиртом «Тройной» и слезами. Она думала, что это сквозняк, и куталась в пуховый платок, который Федул же и надышал ей из подпола.

Когда ломовик Степан, приходивший по субботам, плакал пьяными слезами о том, что жена померла, а дети в приюте, Федул тырил у него из-за пазухи кошелек и засовывал его глубоко в голенище сапога. Утром Степан матерился, но уходил на своих ногах, а не валился в сугроб.

Мадам Зинаида домового не видела, но чувствовала. — Крыс у нас нет, — говорила она, затягиваясь папироской. — И клопов почти нет. И девки, как ни странно, реже с балконов сигают. Благодать. Она думала, что это она такая хорошая управительница.

Апогеем Федуловой службы стал визит пристава. Пристав был толстый, потный, с нафабренными усами. Он пришел не с обыском — с этим у Зинаиды всё было проплачено. Он пришел потреблять. Его привели в лучшую комнату, к Верочке. Верочка была новенькая, из бывших гимназисток, глупая и пугливая.

Когда пристав начал кряхтеть и лезть потными пальцами туда, куда не велено, Федул не выдержал. Дух дома взревел.

В комнате разом погасла лампа. В печке что-то оглушительно ухнуло, выбросив сноп искр прямо на крахмальную простыню. С крюка в стене сорвалось тяжелое зеркало и с грохотом разлетелось на тысячу кусков — это была старая купеческая примета на большую беду.

Пристав вскочил, крестясь и путаясь в подтяжках. — Беса... Беса попутал! — визжал он, наспех натягивая штаны. — Сгинь, нечистый! Он вылетел из комнаты, забыв фуражку, и больше на Покровской улице не появлялся.

Верочка сидела на кровати, обхватив колени, и мелко дрожала. Федул вылез из-под кровати. Он подошел к ней. Он был старым, мохнатым, размером с крупного кота, с глазами-угольками. Девка посмотрела на него. Глаза у нее были огромные, безумные.

— Брысь, — тихо сказала она.

Федул обиделся. Он плюхнулся на толстый зад, обернулся клубком пыли и дыма и закатился обратно под лестницу.

«Брысь». Надо же. Он тут, понимаешь, честь заведения блюдет, нечисть гоняет, девок от тоски спасает, а ему — «брысь».

В ту ночь он решил съезжать. Дом без семьи — не дом. А тут не семья, тут ярмарка. Он достал свой узелок — моток суровых ниток, старая медная пуговица, щепоть родной земли из-под печи на Пятницкой.

Уже на пороге, когда он открывал тяжелую входную дверь (замок поддался сам собой, Федул лишь дунул), его окликнули.

Мадам Зинаида. Она стояла наверху лестницы в одной ночной сорочке. Без корсета, без краски на лице, с немытой головой. Обычная, уставшая баба лет пятидесяти, у которой болит поясница. — Куда? — хрипло спросила она. — Съезжаю, Зинаида Пална, — степенно ответил Федул. — Не мой это уклад. Нет тут дому. — А кто крыс гонять будет? — устало спросила она. — Кто Степану-ломовику кошелек в сапог прятать будет, когда он вусмерть упьется? Верку вон, дуру, от пристава спас. Мне, что ли, прикажешь? У меня от их духов уже изжога.

Федул крякнул. Посмотрел на свои лапки. Посмотрел на мадам. И правда. Куда он пойдет? В новые бетонные человейники, где ни лаза подпольного, ни старой кладки? Там и домовых-то нормальных нет, одни полтергейсты от стресса.

А здесь... Здесь, конечно, блуд. Но блуд — он тоже жизнь. И этим девкам, и Степану, и даже глупой мадам Зинаиде нужен кто-то, кто присмотрит. Кто вздохнет теплым воздухом из-под пола, когда холодно. Кто спрячет бритву, если тоска станет совсем уж черной.

— Ладно, — буркнул Федул. — Поживу еще. Но чтоб на Покровскую улицу больше полицию не водила! У меня от их усов изжога.

Мадам Зинаида вдруг улыбнулась — по-бабьи, широко, беззубо. — Иди уж, — сказала она. — Я тебе в чулане под кухней плошку с молоком ставлю. Только не пей, я туда для блинов налила, оно скисшее.

Федул кивнул. Молоко он, конечно, выпьет. Порядок порядком, но обижать хозяйку нельзя.

Он развернулся и покатился обратно под лестницу. Наверху снова заиграл расстроенный рояль, кто-то пьяно затянул «Шар голубой», а в коридоре запахло жареным луком.

Тяжело. Душно. Но живое. Федул зевнул, показав два ряда острых, как иголки, зубов, и свернулся клубком на старом ватном одеяле. Работа сама себя не сделает. Дом-то всё равно держать надо. Даже если этот дом — публичный.

Через час его карман разорвался о край скейтборда. Я выпал.

Я лежал в талой луже у бордюра, пока меня не подобрала девочка лет шести. — Мама, смотри! — закричала она. Ее пальчики были липкими от растаявшего леденца. Она сжала меня в кулачке так, что мои грани впились в кожу. — Где нашла? — устало спросила мать. Она смотрела в экран телефона, где банк показывал минус на счете и красный счетчик за ЖКХ. — На дороге! Можно мне киндер? Мать посмотрела на меня. В ее глазах я на секунду стал не просто металлом. Я стал молоком. Или хлебом. Или возможностью не занимать у соседки до среды. — Положи в копилку, — сказала она, забирая меня. — На сапоги зимние.

Я полетел в стеклянную банку из-под огурцов, где уже лежали горсти мелочи. Здесь я лежал три дня. Я слушал, как девочка шепчет мне свои секреты, как она планирует купить на меня не «киндер», а «вон того розового слона» из ларька. Для нее я — магия. Ключ к мечте. Я стал самым дорогим предметом в этой квартире.

Ночью пришел отец. Он долго смотрел на банку. Потом молча вытряхнул ее на стол. — Собирай, — бросил он жене. — До зарплаты двести рублей не хватает. За свет отключат.

Утром меня положили на влажную резиновую ленту кассы в «Пятерочке». — Пакет нужен? — спросила кассирша. — Нужен, — ответил мужчина с серым лицом. Пик. Я провалился в темноту денежного ящика.

К обеду я оказался в потной ладони таксиста-мигранта. — Сдача, брат, — сказал он парню, который ехал на собеседование. Парень был в единственном приличном пиджаке, который жал под мышками. Он взял меня. — Спасибо, — сказал он. Мы ехали в лифте офисной башни. Парень смотрел на свои руки. У него дрожали пальцы. Он зашел в чистый туалет, заперся в кабинке и долго смотрел на меня, зажав в кулаке.

Он не купил на меня кофе. Не кинул в фонтан.

Он подошел к терминалу на ресепшене. — Можно пожертвование? — спросил он у охранника. — Вон ящик стоит. Парень подошел к стеклянному кубу, где лежали такие же, как я. Разжал потную ладонь. Я полетел вниз, ударяясь о стекло.

Здесь я лежу сейчас.

Слева от меня — стертый пятак 1997 года. Он прошел через тысячу маршруток, он видел голод, рынки и вокзалы. Он философ. — Все мы однажды ляжем в переплавку, — гудит он. — И станем частью двигателя «Бентли» или обручального кольца. Смысл не в том, чей ты. Смысл в том, что ты крутился.

Справа от меня — новенькая золотая десятка. Ее только что кинул какой-то депутат, выходивший из этой башни. Он кинул ее, даже не посмотрев, просто чтобы звякнуло. Для него я — налог, процент, пыль. Он никогда не узнает, что на мне когда-то держались зимние сапоги маленькой девочки.

А я лежу и слушаю.

Прямо сейчас, в подвале этого здания, волонтер открывает наш ящик. Она достает нас, слипшихся, пахнущих потом и дешевым пластиком. Она пересчитывает.

Нас здесь ровно на триста рублей.

Этих денег хватит на то, чтобы оплатить сутки работы аппарата ИВЛ в реанимации детской больницы. Ровно сутки.

Я — тяжелый, холодный кусок металла. Я не знаю ни добра, ни зла. Я не знаю, что такое жизнь.

Но сегодня я знаю, что такое кислород.

Для курьера я был мусором. Для девочки — мечтой. Для отца — спасением от долга. Для парня в пиджаке — актом отчаянной веры.

А для кого-то, кто сейчас задыхается за белой дверью, я — это следующий вдох.

Завтра меня заберут. Меня переплавят, и я перестану быть рублем с профилем мертвого вождя. Меня разрежут на части.

Но пока я здесь, в стеклянном ящике, я — самое ценное, что есть в этом городе. Я — цена чужого выдоха.