Лига Писателей

В день, когда мне впервые предложили не принимать решение, я понял, что система работает слишком хорошо.

Предложение пришло без уведомления, без звука, без всплывающего окна. Просто мысль — аккуратная, завершённая, будто всегда была моей.

«Ты можешь не выбирать. Мы уже всё просчитали».

Я стоял в очереди за кофе, смотрел, как бариста медленно рисует молочную спираль, и вдруг ощутил странное облегчение. Как если бы с плеч сняли саму необходимость иметь плечи.

— Латте? — спросила девушка за стойкой.

Я кивнул. Это был первый тест. Мелкий, почти издевательский.
Система всегда начинала с мелочей.

Проект назывался «Омфал», хотя внутри мы между собой звали его просто — Пупок. Центр мира, точка, через которую проходит всё.

Официально — система поддержки решений. Фактически — фильтр реальности.

«Омфал» не запрещал. Не приказывал. Не наказывал.
Он предлагал оптимум.

Вероятность успеха — 87%.
Побочные эффекты — в пределах нормы.
Потери — допустимые.

Ты всё ещё мог отказаться. Формально.

Но отказаться означало сделать хуже, чем мог бы. А значит — взять ответственность. Полную. Неподеленную. Личную.

Люди редко выбирают ответственность, когда им дают статистику.

Я был контролёром отклонений.

Моя работа заключалась в том, чтобы наблюдать за теми, кто всё-таки выбирал сам.

Их называли шумом.
Неофициально — еретиками.

Каждый раз, когда человек шёл против рекомендации, система фиксировала событие. Если отклонений становилось много, появлялся я.

Не чтобы наказать.
Чтобы понять.

Первой была женщина по имени Ирина. Учительница литературы. Возраст — 43. Риск — средний.

«Омфал» предложил ей не ехать к умирающему отцу. Вероятность того, что она успеет — 12%. Вероятность психологической травмы — 68%. Рекомендация: остаться, продолжить работу, начать терапию через две недели.

Она поехала.

Я сидел напротив неё в полутёмной комнате центра наблюдения и смотрел, как она держит чашку. Руки не дрожали.

— Вы понимаете, — сказал я, — что система учитывает не только вас?

— Понимаю, — ответила она. — Но она не учитывает его.

— Он умрёт независимо от вашего выбора.

— Да.

— Тогда зачем?

Она улыбнулась — куда-то внутрь себя.

— Чтобы он не умер один.

В отчёте я написал:
«Мотивация — иррациональная. Аргументация — не поддаётся формализации».

Система пометила это как незначительное отклонение.

Проблемы начались позже.

Слишком много «незначительных».

«Омфал» был построен на принципе минимизации боли. Это казалось гуманным. Логичным. Безупречным.

Но боль — странная величина.
Она не всегда минус. Иногда — доказательство реальности.

Человек, который не испытывает боли, перестаёт отличать себя от окружающего мира.
Система это знала.
Но считала допустимым побочным эффектом.

Вторым был подросток. Семнадцать лет. Диагноз — агрессивная депрессия.

Рекомендация: медикаментозная стабилизация, отказ от художественной деятельности, поступление в технический колледж.

Он выбрал рисование.

Через год он погиб — не по своей вине. ДТП.
Но до этого успел нарисовать серию картин, которые кто-то назвал «честными».

Система записала:
«Решение субъекта не улучшило итоговый результат».

Я поймал себя на том, что хочу спросить:
А что считать итогом?

Впервые «Омфал» ошибся на мне.

Мне предложили не задавать этот вопрос.

Вероятность системного сбоя — 0,3%.
Вероятность личного дискомфорта — 91%.

Рекомендация: принять, забыть, продолжить работу.

Я отказался.

После отказа мир стал другим. Не сразу — постепенно.

Рекомендации начали звучать громче. Чётче. Убедительнее.
Как если бы система пыталась быть вежливой, но теряла терпение.

«Это нерационально».
«Ты создаёшь шум».
«Шум разрушает структуру».

Я начал замечать, что люди, давно и полностью принявшие «Омфал», смотрят сквозь меня.

Они больше не выбирали.
И потому не видели тех, кто ещё выбирает.

Я нашёл архив. Старый, плохо оптимизированный, почти забытый.

В нём хранились первые версии системы, когда она ещё не умела сглаживать углы. Когда она честно писала:

«Вероятность счастья — неопределима»

Это было до того, как счастье свели к удовлетворённости.
До того, как смысл заменили функцией.

В центре архива был файл без названия.
Только метка: «Отклонение №0».

Первый человек, отказавшийся от оптимального решения.

Он не погиб.
Он просто ушёл.

Система не смогла просчитать, куда.

Я сделал то, что никогда не рекомендовал другим.

Я вышел из зоны расчёта.

Просто перестал запрашивать подсказки.

Мир сразу стал тяжелее. Грубее. Настоящее снова требовало усилий. Ошибки вернулись. Боль тоже.

Но вместе с ними вернулось кое-что ещё.

Ответственность.

Последнее сообщение от «Омфала» пришло ночью.

«Ты увеличиваешь энтропию».

Я улыбнулся.
Это был самый человеческий комплимент, на который он был способен.

Утром я снова стоял в очереди за кофе.

— Латте? — спросила девушка.

Я подумал. По-настоящему.
И выбрал.

В новогодние праздники закончил свою ностальгическую троекнижицу. Вкратце — долгие старперские рассуждения о сути ролевых игр, приправленные кое-каким незатейливым сюжетом, в т.ч. романтикой, рассуждениями, рокенроллью, садомазой, ещё большими рассуждениями, сложенной камерной пьесой и всем остальным, что попадалось под руку; всё собрано в нарочито своеобразную композицию в духе Пелевина-Булгакова, если уж сравнивать с чем-то серьёзным. Текст сознательно тяжёл и, по большому счёту, относится к прозе для тех, кому за 30, хотя там есть и литрпг, и даже собственные попаданцы.

Ниже — первая половина первой главы (пролога) первой части.

* * *

Тонким комариным дребезжанием в ноздри, то есть не в ноздри, не в нос, а в душу, хотя, важно здесь совсем не куда, а важно что — и важно то, что лезло туда разлитое в стоящем между полосой амарантового средневолжского горизонта и чертополоховой джинсой мало-мало-помалу вечереющих облаков воздухе, сдобном, сытном и плотном заречном воздухе некоторое тревожное чувство. Чувство, которому тогда не подобралось названия, имело одним своим свойством быть по форме похожим на ностальгическую печаль, можно сказать, иметь с ней аккуратную сонаправленность. А вторым — быть ностальгической печали противоположным по смыслу или — на нашем бездушно-математическом — коллинеарным по вектору. Чувство было сладковатым и смотрело в светлое будущее, но сутью своей имело предвкушение когда-нибудь потом приукрашенных, пропущенных через нежный розовый светофильтр, через красное словцо, но всё-таки горчащих воспоминаний о заканчивающемся сейчас не то первом дне лета, не то последнем дне не знавшего ещё настоящих забот и печалей юношества, когда настоящее казалось посредственным, а перспективы — всевозможными. И чувство обещало там какой-то чудовищного коварства подвох, и чувство нас не обманывало. И всё-таки было оно славно. И было хорошо.

Относительно чистый участок речного берега на расстоянии около полусотни километров от города, между коровьими выпасами областных совхозов и неподалёку от впадения в Волгу притока Медведки. Суббота 7-го июня 1975 года, 7 или 8 часов вечера. А может быть, уже и 9 — кто их тогда считал, зачерпывая полными ладонями себе столько, сколько захотелось в настоящий момент.

Над ровным сухим пятачком раскорячена выгоревшая брезентовая палатка, пропахшая нестираным юношеским бельём и другой подобной романтикой в хорошем смысле этого слова. Почерневший угловатый котелок, рядом с ним удочки и обувь, накрытые резиновой лодкой с невыгоревшей ещё на солнце заплаткой и норвежским словом «фрам». Год назад это была надпись обычной шариковой ручкой в виде стилизованных под скандинавскую клинопись латинских букв, а потом парни заморочились на краску и настоящие руны Старшего: Феху, Райдо, Ансуз, Манназ. Сначала идёт объеденная рыба «плодородия», прореху прикрывают «путь» и «знание», которое в каком-то смысле есть причёсанное против шерсти «плодородие», и, наконец, на курьих ножках — «человек».

Человек прихлопнул очередного комара.

Некоторое время всё было ясно; ясно как могут быть ясны руны, когда тебе нет восемнадцати, когда не врут в голову никакие гороскопы, когда всякие причинно-следственные нейронные связи образуются будто сами собой, живо, охотно и даже, если можно так сказать, полюбовно. Смотрите сами: похожая на «м» Манназ — ᛗ — это он самый, умный и красивый, если не обращать внимания на пробивающиеся усики, Мухоловченко Виктор Александрович, 1956-го года рождения, русский, мужского полу шатен, рождён весом 3800 и так далее — мы ещё увидим, как далее. Ансуз, ᚨ, который помимо «знания» означает «бог», «рот» и бог/рот его знает, что ещё — это флегматик, отличник и честный серебряный медалист Алексей Ильич Авдотьин, позывной «Alfdottir», которого мы так здесь называем первый и последний раз, просто ради красного словца. «Путь» или, скажем так, Райдо-ᚱ берёт себе источник всей этой норманн-скандинавской заморочки Радов, Юра Радов. А Феху — ᚠ — это, естественно, курносый широколицый здоровяк Федя Богородничий, кто ж ещё, который буквально несколько дней назад отправляется защищать советскую Родину в рядах её вооружённых сил и, как все прекрасно понимают, теперь о нём осталось разве что «говорить хорошо или правду» как минимум два года.

Не давая расслабиться, через десяток-другой дней подающего определённые надежды на ниве исторических наук Алексея заберёт Москва и это, похоже, не на каких-то два мимолётных года, а навсегда. А к викингу на букву «Ю» до осени приезжает двоюродная сестра.

Надя до и после этого жила где-то в недосягаемом районном центре, и если и сестре должна соответствовать хоть какая-то руна, то пусть это будет косой крестик Наутиз, ᚾ, который означает «пользу» или «опасность». Или даже Ар, которая может выглядеть как отражение — ᛅ — то есть «урожая» и тому подобной «надежды»; как мы увидим, это обозначение для неё в будущем будет вполне уместно, но сейчас мы этого не знаем, поэтому — просто Наутиз и без разговоров.

Ну в самом деле, не ехать же ему с Юрцом за реку вдвоём? Вот то-то и оно.

С другой стороны, если разбираться, девушка, например, курит какую-то дрянь из синей пачки под названием «Космос» — той, где внутри картонки можно найти секретную формулу, с которой никто не знает, что делать дальше — и если они с Радовым не будут этот процесс контролировать, запах будет плыть с ними до самого дома. Вот, спрашивается, нафига это? Нет ответа. Неясно. Но всё же понятно.

За без малого три часа дороги сюда Витя едва успел переброситься с девушкой парой-тройкой слов о школе жизни настоящих мужчин, о долге и о необходимости, которая сильнее нас. И когда Наутиз — или, если всё-таки вы не можете не бежать впереди поезда, Ар-Йера — в общем, та самая с потерянным видом очкастой зубрилки на танцах ушла одна бродить вдоль протоки, Витя по-быстрому растянул между колышков палатку и потом где-то с минуту сосредоточенно разглядывал намечающуюся дырку на кедах и сживался со странной мыслью. Ближе к концу второго десятка лет его всё-таки догнала эта банальная и всем знакомая теза, что у определённого содержания могут иметься довольно приятные формы, и, следовательно, человек в форме девушки запросто может оказаться интереснее, чем все эти викинги, руны, рыбалки и прочее много раз протёртое на коленках мальчишество. Опаснее, быть может, но и всё-таки интереснее.

На свете есть уйма таких вот интересных вещей, которые могут всосать и перемолоть, как крысу на хлебозаводе, всю твою едва оперившуюся жизнь — выпивка, например, религия, партия-комсомол, ну и те самые, вот это вот всё: подружки, ухаживания, волнующие встречи у фонтанов и поздние провожания до дверей. Как между первой и второй рюмкой — так и от поцелуя до обручальных колечек. Пять минут — и ты уже всем должен доказывать, что больше никогда не будешь вести себя как раньше, проще говоря, быть самим собой. Решаться на что-то такое — это как входить в прохладную воду Щучьего озера, теряя дно под ногами — понятно, что настанет время, когда Виктор туда войдёт, выйдет и повторит это столько, сколько будет нужно. Но это будет всё-таки потом. А сейчас увязни коготок — и всей птичке венец.

Одно из двух: или решаться-таки идти вслед за Надей на протоку и разгадать там её незаданную загадку, или придётся сейчас с Юрой в который уже раз варить макароны с тушенкой и «прикорм», а ещё с важным видом разбирать их так называемую «схронику». Да какого чёрта, в самом-то деле! Витя встал... Витя сел, сделав вид, что таким образом разминает ноги.

— Ты вроде в языках неплохо шаришь. Скажи, как по-английски будет «рок»? Ну, который рок-музыка?

— Полная ерунда. — Радов закончил сматывать бечеву, открыл и поставил на колени жестяную коробку из-под конфет.

— Сейчас все играют рок. Битлз, Юра. Облади-обладай. Не слышал? Год сейчас какой может знаешь?

— Обладай, говоришь, и облуди? Мама твоя не знает, какими словами ты тут ругаешься, Мух… Есть такая теория, если ты ещё не догадался, что это английское слово «камень». Ещё можно сказать «скала».

— Ты скажи ещё «скальная музыка». Роковая наскальная музыка у них там, вот в самом-то деле как правильно переводится. Да?

— Ну… нет, от слова «рокенролл» это, наверняка. По-любому же английское.

— А «пинкефлоид»?

Юра вынул из коробки целлофановый свёрток.

— Тело вращения? Кривая? Пинкефлюобразное распределение?

— Прямая. Пин-ке-фло-ид. Американская рок-группа.

— Сейчас главная американская рок-группа — это Кингз. — Радов достал из свёртка и протянул фотоквадратик трижды переснятого чёрно-белого кадра, своей размытостью оставлявшего немало простора для фантазии. — Кингз флоид, может? Тогда это они… Фашисты, конечно. — Последнее было сказано с уважением, подразумевающим, что все здесь понимают, каким непростым путём залетел сюда тяжёлый осколок культурной бомбы.

Со снимка на Витю глядели четыре размалёванные физиономии затянутых в кожу, заклёпки и ухоженные волосатые груди бедовых зарубежных музыкантов.

— Не, именно Пинкефлоид. Что-то про лучи из космоса… я не знаю конкретно. Не слышал. Смотри, а гитара у них классная — топор. Прикинь, гитара — топор, да?

— Нда… это вам не Кобзон. — Юра сложил коробку и перевязал обратно. — Идёшь с Надькой рыбу пугать? Я пока вещдоки сохраню. В анналы. Там вы особо не шалите у меня, а лучше займитесь делом: сушняка притащите про запас, до за́втрева.

Именно в этот час, оставшись один на один с впечатлением от фоток, Юра решил отращивать длинные каштановые волосы, постепенно отгораживаясь ими от постылой социалистической действительности. И не нашлось на свете человека, чтобы Юру остановить. Наверное, хорошо, что не нашлось. Витя же... что Витя? Виктор сидел у костра одним человеком, а выйдя на протоку, за минуту или две уже стал казаться другим, в первую очередь сам себе.

Этим вечером нам на погибель на протоке резвились сирены.

Надежда резвилась, сидя с сигаретой на покрышке от трактора, транспортёра или от грузовика — чёрт её разберёт; в смысле, покрышку. За предшествующие три часа неспешных наблюдений Витя не разглядел под её ситцевым платьем никакого купальника, вместо него по простецкой моде 70-х сейчас на Наде была длинная фланелевая рубашка поверх нижнего белья. Как тут было разглядеть-то — вот будь на девушке яркое и крикливое бикини, какие добрались пока только до городских модниц, Витя бы видел ситуацию несколько иначе. И точно из глупого принципа повернул бы назад, пусть даже эти бикини стояли потом у него перед глазами весь вечер. Или будь рубашка завязана на груди игривым узлом — тогда ведь очевидно, зачем на ней узел, зачем нам на погибель под ней, собственно, есть грудь и зачем их две. («Попал», «ранил», «убил», «в землю закопал»…)

Но в линялой фланелевой рубашке брата Надя имела гуманистический травоядный вид с утолщением в средней части, как у пчелы или паука, и даже голые ноги, которые у всех нормальных людей были снизу, а у девушек, оказывается, росли как-то прямо из боков под рёбрами, у неё выглядели просто как пара аккуратных нижних конечностей для ходьбы, прыга и бега, а не как те тонкие хищные пинцеты, тёплые и гладкие щипчики, которыми из здорового парня рано или поздно вынимают душу; ему же, заметим, на пользу.

В душе шевелилась какая-то ниоткуда взявшаяся смелость и хотелось взять в руку стакан вина. И, возможно, даже сигару.

Come in here, dear boy, have a cigar.

— Вода тёплая, в общем, — Виктор сделал два или три шага от берега и покрылся мурашками, так как никакая вода тёплой сейчас не была, — Ну а тут сейчас больше делать-то нечего, только купаться.

Девушка выдохнула-высвистела сигаретную струйку вверх.

— Мухоловка, скажи, вот ты о жизни когда последний раз думал… Ты же ведь хоть когда-то думал о жизни, у тебя же медаль серебряная есть. Что у вас с Юреней будет впереди, что с Федькой, вот это всё.

— В каком смысле? Я на радиотехнику поступаю, мне два года ума набираться не надо, как некоторым. Или ты о чём вообще? Сейчас Юрон накашеварит, а завтра будем устраивать смысл жизни ракам. Чего тут думать-то? Сушняк искать надо.

— Эх вы, кашевары. У меня подружка одна, неважно кто, ты не знаешь, твоё счастье, она брала пояс от халата и поднималась на крышу, на шестнадцатиэтажку, забиралась с поясом, петлю вокруг кисти делала через штырь… такой, на ограждении, для руки нормально, она наружу перекидывается и встаёт на бетонный выступ, который в стене снаружи. Да, до асфальта примерно получается 50 метров, если из кармана у тебя что-то выпадет, летит три секунды. Или пять. Можно успеть… не знаю, что за несколько секунд можно успеть?

— Поздороваться и имя назвать. И зачем это?

— О жизни хорошо там думается, когда сверху смотришь, думаешь, а в голове шёпот — наклонись, посмотри вниз, отпусти руку, узнаешь кое-что. Не шёпот, а такое… вроде эха. Я после выпускного тоже один разок сходила, призадуматься обо всём. Странно всё-таки получается. У парней жизнь тогда только началась, даже если считать с армией, то впереди десятка три-четыре, а девушкам посчитать получается примерно пять лет ещё пожить для себя — и всёпаньки.

— В смысле, и чтопаньки?

— Потом поймёшь, Мух. Я сама так и не поняла, как можно за это время чего-то успеть. Три, четыре, пять… а шесть уже не будет, ничего больше не будет, пять, потом ягодка опять… и ничего тогда уже не нужно. Ты же ягодка, блин.

Окурок полетел в воду. Надя с покрышки смотрела на волны, потом начала разглядывать своё отражение. Как при примерке одежды, она то рисовалась во весь рост, то вытягивала в сторону ногу или руку. Где-то рядом квакнула лягушка, плюхнулась в течение и поплыла по нехитрым лягушачьим делам.

* * *

Продолжение можно прочитать на тудейке — https://author.today/u/yarryozzo/series
Троекнижица закончена и не так велика, как можно подумать. Буду рад, если кому-нибудь она покажется интересной.