Лига Писателей

Завеса встала по границам суверенных государств за одну ночь — прозрачная, незримая, высотой чуть больше пятидесяти двух километров. Она не останавливала людей. Она не останавливала грузы. Она делала только одно: взрывчатка, пересекая её, переставала быть взрывчатой. Порох тлел. Тол горел без ударной волны. Боеприпасы превращались в бесполезный металл.

Мир держался на праве сильного взорвать всё, что мешает. И вдруг оказалось, что этого права больше нет.

История не терпит сослагательного наклонения, но обожает иронию. Те, кто привык двигать фишки по чужим доскам, не умеют проигрывать молча. Они умеют только менять правила — или делать вид, что меняют.

Украина не смогла взять Донбасс — боеприпасы, пересёкшие границу, стали грудой металла прежде, чем дошла команда «огонь». Израиль, загнанный Завесой в собственные мандатные границы 1947 года, нашёл ответ в глине и металле — двенадцать голем-конструкций громили иракские города, пока армия их разбирала по частям и находила внутри записки с адресами отправителя. США, потеряв Афганистан образцово — с документами, с эвакуацией, с сохранением лица — немедленно начали искать, где вернуть потерянное. Нашли в Корее.

Это была ошибка.

Китай усмотрел возможность ликвидировать промышленного конкурента и «одолжил» Киму часть флота. Северокорейская артиллерия, которую никто не додумался убрать от Сеула, сделала своё дело. Россия силами Тихоокеанского флота вежливо объяснила Японии, что театр военных действий закрыт для посторонних. В «акте отчаяния» южнокорейские военные ударили крылатыми ракетами по плотине «Три ущелья» — большинство сбили, но не все. Вода пошла вниз по течению. Триста пятьдесят миллионов человек в зоне бедствия. Восточная Азия выбыла из Большой Игры на десятилетие.

Разъярённый дракон попытался ударить в ответ. Российские противоракеты сняли китайские МБР на старте — не из союзнической любви, а из нежелания наблюдать, как планета переходит в новый формат. Китайские субмарины в самоубийственном порыве разменяли себя на два авианосца и почти все ракетные крейсеры уходящей группировки. Обе стороны получили потери, после которых не говорят громко.

Израиль сгорел 22 июня 2016 года. В символическую дату. За одну ночь. Изнутри — без единого самолёта противника в небе, без ракет, без армий. Семь городов. Всё, что могло гореть, горело одновременно. Выжившие считались единицами и находились на улицах пригородов. Международное расследование обнаружило в двух местах отпечатки тел, образовывавших круг — двенадцать по периметру, один в центре. Сожжённые изнутри.

В Тегеране аятолла объявил о возрождении зороастризма. Стоя в таком же круге из тринадцати человек в белых балахонах.

Мир застыл. Двуногое без перьев снова приручило огонь. И если Прометея не просматривалось — кто дал спичку?

Ответа не было. Зато были новые вопросы, и они множились быстрее, чем кто-либо успевал их задать.

Способности появлялись не у тех, кого ждали. Не у учёных, не у военных, не у людей с допуском и погонами. Они липли к тем, кому было хуже всего жить в прежнем мире. К депрессивным подросткам. К сектантам. К озлобленным одиночкам. К тем, кто давно перестал понимать, где он — и кто.

Правительства судорожно создавали отделы, писали регламенты, пытались вписать необъяснимое в уставы. Они всё ещё пытались ехать на поезде, который уже сошёл с рельсов.

Россия устояла.

Не потому что была мудрее или праведнее — история давно разучилась раздавать призы за праведность. Просто континент умеет переживать бури, которые сносят острова. Выходы к морю с каждой стороны света. Глубина вместо периметра. Привычка держаться за счёт того, что внутри — больше, чем снаружи.

Завеса сыграла за неё. Почти случайно. И очень легко было принять эту случайность за правоту.

Россия стояла и смотрела, как горят чужие дома. И в этом спокойствии не было жестокости — была усталая привычка человека, который уже видел, как горит его собственный дом. Который знает: главное — устоять. Главное — остаться собой.

Вот только никто не задал вопрос: а кто — «сам»?

Пока выстраивались структуры и отдавались приказы, пока правильные люди занимали правильные должности — магия уже была здесь. Тихая. Неудобная. Совершенно не интересующаяся регламентами.

Она не спрашивала разрешения.

Она просто ждала. И задавала свой вопрос — каждому, кто оказывался достаточно сломлен, чтобы наконец услышать.

Ты знаешь, где ты?

Ты знаешь, кто ты?

Одни молчали. Другие отвечали чужими словами — привычкой, рефлексом, приказом.

Но иногда находился кто-то, кто останавливался.

И начинал искать честный ответ.

Даже если потребуется пережечь душу в пепел.

Глава 1. Май 2017. Ейск. Юг РФ.

Бам!

Шайба пролетела в нескольких сантиметрах над сеткой и ударила в деревянный щит. Я досадно чертыхнулся.

Руки подрагивали. Не сильно — просто тот противный мелкий тремор, который бывает после вчерашнего и который никуда не девается до второй половины дня, сколько ни тренируйся. Добавка была лишней. Впрочем, это всегда так. Впрочем, я всегда так думаю — после.

Майское утро лежало на дворе спокойно и без затей. Солнце уже поднялось достаточно, чтобы прогреть черепицу на сарае и вытащить из земли запах прошлогодней листвы из-под абрикоса. С моря тянул ветер — лёгкий, солёный, тот самый, который ейские старожилы не замечают, а приезжие первые три дня не могут надышаться. Мешок со скошенной вчера травой у стены качнулся и замер.

Хорошее утро. Ничем не примечательное. Таких у меня было несколько сотен подряд — и это было именно то, чего я хотел. Ничем не примечательных.

Бам! Следующий удар попал точно в створ. На табло высветилось: 145.3 км/ч.

Неплохо. Но я могу лучше. Руки бы только слушались.

Тренажёр обошёлся недёшево, но я почти не жалел. Летом шайбу не покатаешь, зато метать — пожалуйста. А зимой, при желании, можно было наморозить дорожку и отрабатывать скользящие. Руки помнили клюшку лучше, чем что-либо ещё. Лучше, чем клавиатуру. Лучше, чем пистолет. Лучше, чем костыли — хотя с костылями было дольше.

Бам! Снова мимо.

— Соседи будут довольны, да? — раздался ехидный голос из-за спины. — Чего не спится?

— А ты время видела? Одиннадцатый час.

Я не обернулся. Знал, что увижу: растрёпанная, в мятой футболке, с отпечатком подушки на щеке — и при этом уже с той интонацией, которая означала: я проснулась, я в порядке, а ты нет, и мы сейчас об этом поговорим.

— Да ладно, я ж не могла столько продрыхнуть, — Настя прервалась на короткую икоту, с достоинством её подавила. — Ой. Могла. Но это тебя не извиняет.

Я опёрся на клюшку и повернулся.

Она стояла у порога веранды — босая, щурясь от солнца, с кружкой в руке. Кофе, судя по запаху. Мой кофе, судя по всему.

— Соседи разъехались, — сказал я. — Так что можешь хоть Prodigy включить на полную, хоть Бабкину.

Она прыснула — против воли, это было видно — и подошла ближе.

— Как ноги? Вчера не спросила, как-то не к месту было.

Вот оно. Я зло усмехнулся и наклонился — задрал штанины до колена.

— По-прежнему две.

— Тебе не идёт, — она вернула мне подачу без паузы. — Я спрашиваю: есть прогресс, нет ухудшения?

— Ты на врача учишься. Какой прогресс? Новые семь сантиметров не нарастут, болты и спицы не рассосутся. Ухудшение одно — погоду предсказываю лучше метцентра. Но это не новость.

Она обиделась. Не показала — но я знал, как это выглядит: чуть поджатые губы, взгляд чуть в сторону, пауза в полсекунды дольше обычной.

— Я с тобой по-человечески, а ты в бочку. Вчера зачем Татьяне гадостей наговорил? Она мне на пьяную голову всё высказала, тошно стало.

— А на кой ты меня замуж пытаешься отдать, как девку перезревшую? — я почувствовал, что распаляюсь, и не стал останавливаться. — Который год с этой идеей носишься? Как будто я инвалид совсем и себя обслужить не могу. Как будто я просил меня осчастливить.

— Да, инвалид! — она не повысила голос — просто припечатала, тихо и точно. — Моральный. Ты со своим саможалением такого урода включаешь, что хочется на месте расстрелять.

— Давай-давай. — Я размахивал руками и слышал себя со стороны, и мне это не нравилось, но остановиться было сложнее, чем продолжать. — Это же я человека подставил. Это же я себе ноги дробил. И ждал, пока козлы спросят всё, что им надо, слушая мои вопли.

— Остынь. — Она демонстративно сплюнула. — Ноешь как баба. Ты себя позиционировал как циника и стоика — и что? Как только этот цинизм в твою сторону повернулся — всё, стоицизм трубочкой скрутил?

— Я простой аналитик был. Не оперативник, не спецназовец. Офисный планктон.

Она сплюнула ещё раз. Молча. Это было хуже слов.

— Не «аналитик». Офицер федеральной службы безопасности. Офицер. Присягу давал. Тебя вытащили. Вылечили.

— Вылечили. — Голос сорвался на фальцет, я не успел удержать. — Укоротили на девять сантиметров одну ногу и на два — другую. Это вылечили?

— Не отрезали. Собрали что могли. Дали пенсию. Оставили в штате.

Она говорила короткими фразами — как гвозди вбивала. Без злости, без жалости. Просто факты, один за другим, и каждый попадал точно туда, куда целился. Несмотря на двенадцать лет разницы в мою пользу — это были слова взрослого человека. В противовес моим.

Я должен был остановиться. Знал это. И не остановился.

— Да в задницу этот штат. Чтобы все ходили и жалели? Чтобы я начальству в глаза смотрел после всего? Чтобы постоянно зубы от боли сжимать у всех на виду?

Настя смотрела на меня. Холодно. Как смотрят на что-то, о чём уже всё решили, но ещё не произнесли вслух.

— Люди и хуже страдают, — сказала она наконец. — Только у них таких условий нет, как у тебя. Ты уже достал родителей, упиваясь страданиями. Тебе кажется — ты как герои Достоевского. Большое мрачное страдание. А на деле — как герои Чехова. Мелкие жалкие душонки, достойные презрения.

Пауза.

— Подумай об этом, Лёшенька.

Последнее слово прозвучало как выстрел. Как приговор. Никогда ещё собственное имя не внушало такое презрение к себе самому.

Лёшенька.

Она развернулась и ушла в дом. Не хлопнула дверью — просто закрыла её за собой. Это было хуже.

Я отвернулся и опустился на мешок с травой.

Ветер качнул листву на абрикосе. Где-то за забором проехал велосипед — звякнул звонком, удалился. Утро продолжалось, совершенно не интересуясь тем, что здесь только что произошло.

Настя была права. Это было противно признавать — но она была права.

Пять лет назад Контора разыграла меня втёмную. Подбросила информацию, которую я не мог не передать по инстанции — и утечка при «перебрасывании» позволила найти крота. Но вместе с тем привлекла внимание и к самому факту её обнаружения. Меня взяли на подходах к служебной квартире. Пытали там же — дробя ноги, выясняя каналы. Оперативники появились под занавес, когда поняли, что конкуренты задают вопросы, о которых наши не знали. Или знали, но хотели подтверждения. Я так и не узнал — не того полёта птица.

Меня подлатали. Дали цацку. Положили пенсию. Предложили продолжить с повышением.

Я плюнул в протянутую руку.

Это казалось правильным тогда. Сейчас я иногда думал: а что, собственно, я доказал? Кому? Злость и обида — плохие советчики, это я знал. Знал — и всё равно послушался.

Устроился в банк. Выучился тому, чего не умел. Деньги были, времени хватало. Растил Настю — финансово, в основном, но хоть что-то. Построил себе маленький правильный мир: двор, тренажёр, клюшка, шайба, прогноз погоды по ноющим костям.

Год назад Контора приходила снова. Предлагала место в новой структуре — по магии, по чертовщине, по всему тому, что лезло изо всех щелей последние месяцы. Я отказался.

Наверное, зря.

Магия стала слишком заметна, чтобы её игнорировать. Преступления с применением — в США, в Белуджистане, под Вологдой. Цейлонский экстремист, остановивший Ганг телекинезом и требовавший освободить своих. Подросток с огненным кольцом на складе боеприпасов, которого догнал и ранил часовой. События сыпались бессистемно, сумасшедше, без логики и контроля.

Как будто кто-то открыл ящик Пандоры — и его дары прилипают к тем, кому и без того плохо жить в этом мире.

Я жалел, что отказался. Попытки разобраться в теме самому натыкались на такой вал информации — достоверной, фальшивой, перемешанной — что в одиночку было не разгрести.

Взрослый мужик. Сижу на мешке с травой. Веду себя как тряпка.

Надо встать. Зайти домой. Помириться с Настей — как умею, криво, но попробовать.

Я опёрся на клюшку.

Скрипнула дверь веранды. Настя вышла — молча, с той же кружкой, встала у парапета боком ко мне. Не уходит. Но и не оборачивается. Мы оба знали эту позицию — ни мир, ни война, просто воздух между двумя людьми, которым надо остыть.

Свистнувший на миг ветер вытащил занавеску из форточки. Смешная деталь, подмеченная умным дураком. Где-то за забором звякнул велосипедный звонок — удалился, стих.

В калитку кто-то ломился.

— Кто там? — крикнула Настя, опередив меня.

И осеклась.

Я впервые в жизни увидел воплощение литературного штампа «она побледнела» — не метафору, а буквально: как будто кто-то убрал из лица весь цвет разом.

Через забор по очереди перепрыгнули три человека. Один белый, лет сорока, слегка пухловатый — из тех, кого в очереди в магазине принимаешь за уставшего отца семейства и не смотришь второй раз. Двое помоложе, похудее, с лицами, которые в другом контексте сошли бы за сезонных рабочих. Непохожие друг на друга.

Ветер стих.

Вот так — просто стих, как будто выключили. Листва на абрикосе перестала шелестеть. Мешок с травой больше не качался.

Что-то в них было не так. Не внешность — что-то другое, в том, как они двигались. Я смотрел и не мог сразу поймать, что именно. Через несколько секунд поймал.

Рваность. Как будто на плёнку записали цикл в два-три шага, но до конца не синхронизировали. Тело шло, но не совсем туда, куда должно было. Голова не поворачивалась, когда нога делала шаг. Руки не качались в такт.

Незваные гости молча, без единого слова двигались к Насте. Она застыла у порога веранды — как икеевская кукла, в неестественной позе, будто кто-то снаружи удерживал её на месте.

— Вы кто такие? — не нашёл я лучшего вопроса. — Что вам здесь нужно?

Мужчины не отзывались.

Настя взмахнула рукой. С едва слышным звоном от неё протянулась тонкая голубоватая полоса — прямо в пухляша.

«Ух ты, а чего это мы по дому с тазером ходим», — успел подумать я.

Мужчина дёрнулся. Остановился. На рубашке появилось пятнышко пламени, обугленная окружность расползалась от центра. Пахнуло горящей органикой — неприятно, сладковато, не так, как горит ткань.

Настя пятилась. Медленно, едва переставляя ноги — видимо, шокер перезаряжался. Потом завизжала — так, что что-то древнее в подкорке немедленно откликнулось: беги, прячься, это опасно.

Двадцать метров. Для меня — как до Москвы.

Я застыл в каком-то вязком сиропе и пытался соображать. Бежать невозможно — без ботинок с высокой подошвой каждый шаг это лотерея, упасть или не упасть. Калека. Что я вообще могу сделать.

Ненависть пришла сама — к себе, к ногам, к бессилию, к этому двору, к этому дню. Чёрная, без дна, без берегов. И не думая головой, я подхватил шайбу мыском клюшки и отправил её.

«Сдохни, сволочь», — неслось вслед чёрному куску резины.

С тихим хрустом шайба вошла слева между шеей и черепом. Голова дёрнулась под неестественным углом. Тело конвульсивно дёрнулось и завалилось.

Я стоял и смотрел.

Руки ещё держали клюшку. В ушах стоял тот хруст — тихий, почти деликатный для того, что он означал. Пятнадцать метров. Движущийся объект. Я никогда в жизни так не бил — ни на тренировке, ни в игре, ни в ярости.

«Охренеть», — сказало что-то внутри. — «Скажи кому — не поверят».

Я и сам не верил. Но времени на это не было.

Третий не отреагировал никак. Ни на упавшего напарника, ни на второго, который всё ещё стоял с обугленной рубашкой. Та же рваная походка, то же направление — к Насте, которая споткнулась и уселась пятой точкой на ступеньку веранды, и теперь смотрела на приближающегося мужчину с видом человека, который понимает всё и не может сделать ничего.

Я двинулся.

Путь через двор выглядел, наверное, как Паниковский за автомобилем — прыжки, ужимки, клюшка в роли третьей ноги. Не бег спасателя. Но двигался.

Настя что-то бормотала — я услышал уже рядом. На губах — кровавая слюна. Мужчина вцепился в её руки и пытался поднять.

Я попытался его оттолкнуть. Уткнулся в стальной канат — не мышцы, что-то плотнее, упругое, как железная бочка под давлением. Клюшкой в бок — тот же результат. Нападавший не повернул головы. Не почувствовал. Или почувствовал — и это ничего не изменило, что было хуже.

Настины руки обвисли.

Лицо стало пустым.

Что-то во мне щёлкнуло — не мысль, не решение. Просто — щёлкнуло.

С диким рёвом, которого я сам не ожидал от себя, я перехватил клюшку двумя руками и размахнулся по широкой дуге — сзади-сбоку, ребром, со всего размаху, чуть пониже груди. Не чтобы убить. Оттолкнуть. Хотя бы оттащить. Хотя бы на секунду.

Чёрная злость вела руки.

В какой-то момент — я не смог бы сказать в какой именно, это произошло между двумя ударами сердца — мне показалось, что перо клюшки изменилось. Удлинилось. Истончилось. Стало чем-то другим.

Косой.

Я успел подумать: бред. Галлюцинация. Адреналин.

А потом клюшка прошла насквозь.

Не через сопротивление — через воздух. Именно так: как будто там не было ничего, кроме воздуха. Инерция развернула меня на левой ноге — я не удержался, упал, выставив руку.

Из-под руки наблюдал, как на дорожку сползает верхняя часть туловища. Медленно, почти аккуратно. Нижняя упала через пару секунд.

Руки мужчины ещё тянулись к Насте. Рефлекс. Или то, что от него осталось.

Лицо не выражало ничего. Ни боли, ни страха, ни удивления. Преддверие смерти — и пустота. Как будто там, внутри, уже давно никого не было, и тело просто ещё не получило сообщение.

Через несколько долгих ударов сердца всё было кончено.

Ветер вернулся.

Тихо, почти виновато — как возвращается звук после выстрела. Качнул листву на абрикосе. Прошёлся по скошенной траве в мешке. Принёс запах соли и прогретой черепицы — тот самый, майский, ейский, совершенно не интересующийся тем, что здесь только что произошло.

Со смертью незваного гостя наваждение, державшее мою племянницу, отпустило её. Девушка открыла глаза.

Где-то за забором звякнул велосипедный звонок. Майский полдень продолжался — как ни в чём не бывало, с запахом скошенной травы из мешка, на котором я сидел полчаса назад, с гудением шмеля над клумбой у веранды, с далёким голосом соседки, зовущей кого-то обедать. Солнце стояло в зените и грело затылок честно, по-южному, без скидок.

А у моих ног кристаллизовалась лужа того, что не было кровью.

— Всё кончилось? — неуверенно спросила Настя.

Я попытался встать. Мышцы ответили холодцом — не болью, хуже: равнодушием, полным отсутствием намерения слушаться. Волна слабости прошла от кистей до плеч и обратно лёгким противным тремором. Я отбросил попытку.

На тыльной стороне правой руки вздулась вена — синяя, отчётливая, как будто тело решило напомнить: живой, между прочим. Сердце билось. Немного быстрее, чем следовало, но билось.

Клюшку я всё ещё держал. Не заметил, что держу.

— Что «всё»? — спросил я.

Её взгляд скользнул вниз — на бурую лужу, на обрубки — и девушку вырвало с жёлчью. Резко, без предупреждения. Я успел подняться на четвереньки и придержать ей голову — ноги не слушались, но руки уже вспомнили, что умеют.

Шмель над клумбой не остановился. Соседка снова позвала — громче.

Настя выпрямилась. Вытерла рот футболкой. На губе осталась тонкая тёмная корка — она не заметила. Я заметил, но промолчал.

— Прости, — сказала она. Смотрела в землю. — Это ты его так?

— Угу.

— Чем?

Тон был прокурорский. Я удивился бы — если бы не был занят попыткой понять, почему у меня не дрожат колени. По всем правилам должны были. По всем правилам я должен был сейчас сидеть и трястись. Но тело вело себя странно — как после хорошей тренировки. Гудит, но держит.

— Клюшкой. Лезвием.

— А второго?

— Шайбой.

Она подняла глаза. Округлила — нефигурально.

— С пятнадцати метров. По движущемуся объекту. — Пригляделась к телу у забора. Помолчала. — Ты ему черепушку оторвал от шеи.

Констатация. Как сверяла с внутренним списком и нашла совпадение.

— Угу.

— Как?

Я не знал. Это было хуже всего — не знать, и чувствовать, что ответ где-то внутри, но не там, где слова.

— Настя. — Дождался, пока посмотрит. — Почему бы тебе самой не сказать, кто они такие, почему вломились таким образом, куда делся твой шокер и почему кровь этого урода кристаллизуется вместо того, чтобы сворачиваться?

Она молчала. Раз. Два.

— Какой цвет? — спросила наконец.

— Не придуряйся. Я за свою жизнь десяток кабанов заколол и разделал. Знаю, как выглядит кровь млекопитающих.

Я услышал, что повышаю голос — только когда она поморщилась.

Пауза.

Где-то далеко, за несколькими кварталами, взвизгнули тормоза. Велосипедный звонок прозвенел ещё раз — удаляясь. Соседка замолчала. Обычный майский полдень продолжал идти своим ходом, совершенно не интересуясь тем, что здесь только что произошло.

— Ок, — сказала Настя.

Она так и сидела на земле — и, кажется, вставать не собиралась. Поправила волосы. Кашлянула. Собралась — я видел, как это происходит: вот она только что была девчонкой, которую вырвало от страха, а вот уже человек, у которого есть что сказать.

— Я — маг. Ты, судя по тому, каким образом завалил эту пару — тоже.

Я открыл рот.

— Молчи. Дай договорить.

Я закрыл.

— Моя инициация — чуть больше года назад. Контора заметила, взяла на карандаш. Так со всеми. — Лёгкая запинка. — Тебя тогда звали по моей просьбе. Но ты слишком упивался обидками, и я получила свою минуту позора, когда Антон Афанасьевич...

Я вздрогнул. Не смог не вздрогнуть.

— Именно. — В кивке не было злорадства. Только усталость. — Он объяснил, почему моя попытка была обречена. Описал тебя настолько точно, что мне было не по себе.

— А он не описал, что именно с его подачи проводили ту операцию?

— Описал. Но я сейчас не об этом.

Она потёрла висок. На виске — тонкая полоска пота, волосы чуть прилипли. Майское солнце работало честно, невзирая на обстоятельства.

— Контора собирает людей не только чтобы изучать. Ещё для защиты. У американцев с магами на службе хуже, чем у нас. Почему — отдельный разговор. Но механизм подавления и похищения у них хорошо отработан.

— М-м.

— Вот эти, — она кивнула в сторону тел, не глядя, — результат обработки. Магия плюс биохимия. Психика ломается как при вудуистском зомбировании — управляют ими именно они. Вудуисты умеют считывать слепок ауры. Не фио, не паспорт — именно ауру. Того, кто пройдёт инициацию.

— Из другого полушария?

— Нет. Катаются по стране, ловят эманации. Наши иногда перехватывают. Чаще нет.

— Но вудуисты же...

— Не будь расистом, — она отмахнулась. — Там сейчас кого только нет.

Она наконец посмотрела на тела. Прямо. Без брезгливости — с усилием, как смотрят на то, что обязан видеть.

— Мы называем их нулями. Для борьбы с магами. К магии малочувствительны — кожа, кости, биохимия изменены. Плюс подавляют на близком расстоянии.

Я слушал и смотрел на свои руки. Кожа, кости, биохимия. А помнил одно — как не было ничего. Совсем. Как будто махнул в воздух, а не в человека. Ни рёбер, ни мышц, ни того упругого сопротивления, которое бывает, когда бьёшь во что-то живое.

Живое.

Я посмотрел на обрубки.

— Они вообще были живыми? — спросил я. Не её. Себя.

Настя помолчала.

— Наполовину, — сказала она. — Примерно.

Наполовину. Я убил что-то живое наполовину. Это должно было звучать легче. Не звучало.

— Но ты же не новичок, — сказал я, возвращаясь. — И ты смогла убить одного.

— Не знаю, как хватило сил. — Тяжёлый выдох. — Наверное, слишком была взведена. Возможности мага — от эмоциональной накачки. Нашей перепалки хватило на один удар. — Она помолчала. — А потом эти двое из меня практически душу вынули.

Душу вынули.

Я посмотрел на неё — на серое лицо, на кровь на губе, которую так и не вытерла. Метафора. Наверное, метафора.

— Не сходится, — сказал я. — Почему я смог? Ладно шайба — издалека, на эмоциях. Но второй. Мне показалось — лезвие косы. И она прошла насквозь. Настоящей косой я бы по рёбрам треснул и получил рукояткой в лоб. — Кивнул на тело у забора. — Ему даже кожу не порвало шайбой. А там зубы, челюсть. Голову оторвало.

— Не знаю. — Серые глаза загорелись тем огнём, который я уже начинал узнавать. — Погоди. Ещё странное. Если ты инициат — они должны были идти к тебе. Твоя аура для них как маяк для мотылька. Во всех задокументированных случаях нули игнорировали магов, пока кукловод не давал команду. А они шли ко мне.

Она замолчала на полуслове.

— Нам так объясняли, — добавила тихо. — Я сама ещё в бою не была.

— То есть, — я начал складывать, — твоя аура перебивает мою. Или моя слишком слабая. И именно поэтому продолжает работать даже в пространстве подавления.

— Выглядит стройно. Но что-то теряем.

— Кукловод, — сказал я. — Их обычно сколько?

— Восемь-десять нулей. С разных сторон. Маг появляется когда всё кончено или нужно поддержать. — Она медленно подняла взгляд. — Их было трое.

— Да.

Тишина.

Не пауза в разговоре — другая тишина. Та, в которой понимание приходит раньше слов и просто стоит, дожидаясь, пока его произнесут.

Шмель над клумбой наконец улетел. Стало совсем тихо.

Настя смотрела на меня. Я смотрел на неё. Где-то между третьей и четвёртой секундой мы оба уже знали — без логики, без цепочки. Как чувствуешь, что за спиной кто-то стоит, ещё не услышав шагов.

Муж засмеялся. Ирина не стала смеяться. Она вышла из лифта, села в такси и уехала на работу. Опаздывала на полчаса. Студенты не ждали, половина разошлась.

Вечером она написала заявление в управляющую компанию. Через три дня лифт починили. А Ирина теперь ходит пешком. Живёт на пятом этаже. Зимой холодно, но хотя бы не застреваешь.

Сможет ли нейросеть создавать такие произведения? Есть ли у нейросетевого произведения Автор? Не знаю, не уверен. Насколько я интуитивно и невежественно понимаю алгоритмы, машина получает промпт, структурирует текст и следует алгоритму его построения. Это и отличает ее от живого потока сознания живого писателя. Который, разумеется, в силу своего таланта должен обернуть этот поток в читаемый текст. А мне не интересна машина, мне интересен текст Писателя, как Человека. Даже если текст плохой, но не мертвый.

Тут мне на ум пришли все эти школы писателей, где учат мыслить по-машинному, где учат "правильно" писать текст. Печальное зрелище, как правило. Но о них как-нибудь потом…

И что мы имеем в итоге? Человечество разделится. Большая часть читателей примут нейротексты и будут потреблять их как фаст-фуд. Умение анализа текста, поиска смысловых пластов и дальнейшего деконструкта – то чему безуспешно пытаются научить на уроках литературе в школе – атрофируется. Они будут считать себя книжниками и знатными читателями, потребляя по сто книг за месяц. Но получать они будут только рафинированный сюжет, гладкие выверенные тексты или, допустим, электронный кибергавангард, как эклектика созданная машиной на основе рандомайзера, которая просто будет имитировать смысловую сложность и восхищать неофитов (сейчас это хорошо видно в музыке).

Другая, не очень большая часть читателей, останется верна старому пути, где рука об руку бредут Живой Читатель и Живой Писатель. И тут, наверное, писатели даже выиграют. Не в денежном вопросе и даже не в популярности. А в том, что их шанс быть услышанными целевой аудиторией возрастет. Искушение использовать машину велико, и тех, кто действительно творит "пером", а не алгоритмами, станет ощутимо меньше. Я бы с некоторыми оговорками и осторожностью сравнил грядущую ситуацию с относительно недавним прошлым, например, времен Пушкина, когда читать умела только треть населения. Они и формировали настоящую умную вечную литературу. Движемся ли мы к этим пропорциям на витке спирали общественного развития?

Я не знаю, каких успехов достигнут алгоритмы. Может, они смогут сымитировать и живого Писателя. Все-таки обучение продолжается и оно опережает человеческую мысль. Не зря в сети ходит теория, что некий Виктор Олегович умер еще в 20-ом, а все последующие книги уже писала нейросеть. Но это не будет литературой в классическом смысле. И даже тогда ценность предложения, написанного начинающим писателем рукой на бумаге "Как будто типа смеркалось" будет ценнее машинного "Сумрак — это странная граница, где день теряет силу, а ночь ещё не вступает в свои права. В эти минуты мир меняется незаметно: звуки приглушаются, краски тускнеют, а привычные вещи обретают новые очертания. И в этой зыбкой полутьме особенно остро чувствуешь, как тонка грань между реальностью и тем, что прячется за её пределами".

(с) Иван Одигитрий

В целом с автором согласен. Но, кажется, что из всех видов искусства неподвластным ИИ, останется только театр. И то до тех, пор, пока не изобретут актеров-роботов. Куда катимся, осспади?

Наблюдатель перегрыз кончик зубочистки и небрежно выплюнул её. Рука нащупала сигаретную пачку и замерла. Лицо исказилось гримасой, и он спародировал чужой голос:
— «Тварь я лежащая, али волю имею?», — наблюдателя передёрнуло так, что с плаща плюхнулись струи воды. — «Да, доктор? Спасибо, доктор.» И ведь за мои же деньги!..
Он наклонился к зубочистке, убрал её в карман. Смахнул с лица и коротких белых волос попавшую воду и снова закутался в плащ.
— Ну и где в разгаре грязный пир?
Часы продолжали отмерять напрасное ожидание.

Внизу, из-за угла дома выбежал человек в дорогом, но испачканном пальто. Он не замечал лужи, дождь и неудобства от застёгнутой одежды. Наблюдатель резко опустил на правый глаз окуляр. Дождь пропал, человека внизу покрыла тёплая красно-оранжевая аура с пульсирующими зелёными росчерками страха.

Руки под плащом легли на оружие.

В круге окуляра появилась синяя аура. Левый глаз видел лишь смутное облако, о которое разбивались капли. Правый — два метра стремительной смерти, подгоняющей жертву. Наблюдатель глянул с края крыши вниз: ещё одна аура преградила путь бегущему человеку и обрела видимую плоть. Вместо серого тумана тот увидел загонщиков — здоровых угловатых тварей, состоявших из белых каркасов-костей и почти чёрного мяса. Они двигались плавно, словно рыбы в воде, оставляя за собой шлейф синей ауры.
— Пожалуйста… у меня есть семья… я дам вам все деньги! — голос жертвы сорвался на визг.
Человек в пальто бросился через улицу в проход между домами. Там, за горой мусора виделся шанс найти помощь или скрыться. За дождём совсем терялись тонкие линии сетки, перекрывавшей двор.
— Не-ет! — закричал человек, поняв всю безысходность.
Его аура покрылась зелёным, ощущавшимся настолько липким, что хотелось протереть окуляр. Демоны довольно заурчали и пошли в атаку.

Наблюдатель скинул плащ и упёр приклад пневмокарабина в плечо.
— Сначала гонят, но не пьют… ты с самогоном нужный друг. Потом с друзьями заодно, и вот ты пьёшь не чуя ног.
Мушка и целик закрыли две трети окуляра, сойдясь на центре одной из синих аур. Выстрел! Демон взвыл, а ствол перескочил к его пособнику. Автоматика едва успела подсветить индикатор готовности, когда охотник прижал спуск. Выстрел! Второй монстр успел развернуться, его жёлтые глаза безошибочно нашли засаду, но длинная игла с силой впилась рядом с белой костью. Лапы зверя потянулись достать её, но яд стремительно блокировал мышцы. Тело опустилось на землю.

Охотник быстро проверил видимую часть улицы: больше гостей из мира демонов не просматривалось.
— Эй, там! — крикнул он перепуганной жертве. — Стой где стоишь, понял? Я сейчас!
Он затолкал дождевик в мешок, продолжая напевать:
— Но неизбежен этот миг, соседи не услышат крик, ты стал риелтору игрой, твой милый дом уже не твой.
Мешок, чехол с катаной и карабин повисли за спиной — и пока ещё сухое пятно осталось единственным следом засады. Проржавевшие крепежи пожарной лестницы сопроводили спуск стрелка раздраженным скрипом, твёрдо решив никому более не позволять подобного.

В это время загнанный в тупик человек, подталкиваемый жаждой понимания происходящего, осторожно приблизился к монстрам. Две чёрно-белые туши не могли быть галлюцинацией. Они лежали, не похожие на костюмы или кукол. От ран на их телах поднимался пар и по лужам растекалась чёрная жидкость. Убедившись в пока ещё здравости своего рассудка, человек тихо, словно боясь разбудить чудовищ, пошёл мимо них. Лишённый возможности видеть ауры, бедняга не мог знать, что бездвижность не означает безопасность.
— Помоги мне… — услышал он жалобный девичий голос.
Мольба звучала от тела на земле, но посмотрев туда человек увидел раненую девушку. Лицо и одежда напоминали былую студенческую любовь. Противоестественность её появления здесь шокировала не меньше всего остального и смешивалась с некстати нахлынувшими воспоминаниями.
— Инна?.. Ты?..
Неосознанно человек подошёл ближе, всё глубже оказываясь среди тянущихся щупалец синей ауры. Рука демона резким движением схватила его за ногу и притянула к себе. Когда аура жертвы стала насыщенно-зелёной, демон оборвал её отчаянный крик.

К появлению на другой стороне улицы стрелка, всё уже кончилось. Человек в пальто лежал на асфальте, остатки его ауры слабо светились зелёно-оранжевой смесью. А демон твёрдо стоял на ногах, концентрируя под пальцами нечто подобное шаровой молнии.
— А ты ж…
Искрящийся белый шар полетел в него. Стрелок отпрянул, стаскивая карабин с плеча, завалился на спину, когда снаряд чудовища пролетел над ним и взорвался в нескольких метрах позади. Человек кое-как справившись с лямкой оружия, почти не целясь разрядил остатки магазина в сторону демона. Тот бросился в тупик, куда загоняли жертву, рубанул лапой, окутанной белёсой аурой, по забору. Расплавленная проволока расступилась и демон скрылся из вида.

Охотник подошёл к оставшимся телам. Быстро добив катаной второго демона, он присел рядом с чёрной лужей, в которой лежал распадающийся кусок отторгнутой плоти с торчащей иглой.
— Ах ты ж хитрая зараза…
Через окуляр правый глаз видел синюю ауру над чёрными пятнами на асфальте. Значит, охота ещё не закончена. План провалился, жертва погибла. Демон получил силу, но прямо сейчас не успел затянуть рану и есть шанс догнать.

Подсвеченные кровавые следы вывели к большой парковке пустого здания. Среди брошенных машин стояла одна исправная, долбя ночь басами метамузыки и озаряя округу переливами подсветки. В окуляре так же переливались цвета аур внутри: синей, зелёной и почти коричневой. Машина закачалась, когда демон вылез наружу. Следом из салона свесилась нога в сетчатом чулке. Стрелок не хотел выяснять, кому она принадлежала и скорбеть об уже погибших. Ствол снова смотрел на демона, готовый доделать работу.

Рожа монстра перекосилась от карикатурного оскала, напоминающего маски японских воинов, сверху появились рога, между которыми начала формироваться новая шаровая молния.
— Опоздал, Белый Волк, — сказал демон, опьянённо покачиваясь.
Охотник чуть опустил карабин.
— Прежде чем отправить тебя туда, откуда ты вылез, я заставлю ответить на один вопрос.
Гримаса демона стала шире.
— Во мне сила трёх душ! — Он лающе расхохотался. — И сейчас я добавлю к ней четвёртую.

Демон топнун лапой, махнул головой и, словно из катапульты шаровая молния полетела в охотника. Тот легко уклонился. Монстр заревел, сделал ещё две молнии — меж рогов и в лапах. Белый волк играючи подстрелил одну и увернулся от второй. Демона заметно шатало, жёлтые глаза излучали ненависть, а синяя аура приобрела зелёный оттенок. И по ней всё отчётливее расползались коричневые жилы.

Охотник сменил карабин на катану. Неспешно описывая круги её остриём, он пошел на слабеющего врага.
— Смотри же и не верь глазам своим…
Демон выбросил вперёд лапу, охотник нырнул под неё, оставляя длинный разрез. В следующую секунду лезвие скользнуло вдоль белых костей, выпуская из раны поток чёрной крови.
— С душой гнилою станешь сам гнилым…
Подрубленные лапы уронили плоть. Танец охотника завершился, острие катаны уткнулось в горло, не лишая возможности сделать новый бросок.

— Когда же вы поймёте, что нет смысла соваться в мой город? Всё одно, тут почти не осталось нерастлённых душ. Город пропитан порчей, от которой вы дохните быстрее, чем я успеваю вас выслеживать.
— Вы не можете лишить нас пищи, — прохрипел демон. — Если порча осквернит всё, тебе и твоему городу придёт конец.
Охотник кивнул.
— Но вы передохните раньше. А мы как-нибудь раскачаем этот мир. Мой доктор говорит, что постоянство перевоспитает любого. Правда, может он просто любит мои деньги? Но это всё не тот обещанный вопрос. Вот скажи мне, мракобес, какая мразь придумала называть меня Белым Волком? По-вашему это я экспонат из зоосада?

Демон напрягся, собирая силы для последнего удара. Охотник вонзил катану в горло и провернул два раза. Разговор зашёл в тупик и не имело смысла выяснять дальнейшее. Отойдя от уже распадающейся демонической плоти, человек достал пачку, вытряхнул из неё стилизованный под сигарету мятный леденец.
— Какая мерзость, — процедил он сквозь зубы, сдавившие поощрительную вкусняшку. — Хуже греха только искупление.
Он снял окуляр, накрылся плащом и пошёл заметать следы. При всей терапии доктора Лю Тиксена, Белый Волк по-прежнему ненавидел общаться с людьми. Особенно, расследующими убийства с пропавшими убийцами.

🪐Тот самый человек в дорогом костюме был «Король гвоздей» - Игорь Чернышевский.
Получилось ли у них его разбудить? Узнаем с выходом книги.

Ваш Автор Сергей Матасов