Красота Алтая
10 постов
10 постов
17 постов
18 постов
99 постов
4 поста
29 постов
Сергей Маджитов:
Я в то время был младшим сержантом. Большие сомнения появились уже в Екатеринбурге. Когда ночью стали пачками сбегать через забор на товарняках, в эшелонах, тогда стало мутно, и были подозрения — а почему побежали?
Когда уезжали, мамки кричали: «Сынок, сынок!». Поезд скорость набирает, а дети кричат, что вернутся и напишут. И поездом выдвинулись в Чеченскую Республику.
Потом мы приехали на станцию Тихая. И там уже стоял ОМОН из Ростова-на-Дону, мы разговорились, они спросили, мол, не знаете, куда едете? Там война жесткая идет.
В Червленную приехали, там все и началось. Уже были потери, убитые.
У нас были контрактники из Екатеринбурга, некоторые — такие бесы. Чтобы их в тюрьму не посадили по 144-й, по старому УК за кражу, они по контракту или договору пошли служить и поехали в Чечню.
Мы заезжали на западную сторону Грозного из пригорода. Помню, что в поле стояли несколько дней. Поесть нечего особо, баландеры наварят кашу такую, что ее поешь и дизентерия сразу наступит.
Стояли по колено в грязи, погода непонятная. В пригороде Грозного был густой туман. На расстоянии 10 метров друг друга не видать.
Показали селение, где боевики. Сказали, что нужно взять за несколько дней. Мол, если не получится, тогда приедут особисты и будет уже не до этого.
В короткие сроки взяли пригород с южной стороны. Бараны, куры, индюки — что можно было взять, то взяли. Жрать охота, снабжения никакого. Банку тушенки «Великая китайская стена» нашли на трассе в багажнике — и все. На семерых по ложке.
Были и ночью нападения на нас, и случаи, когда командир роты за невыполнение приказа моего призыва расстреливал солдат. В два или три ночи разбудил. Надо, мол, на высотку двинуться. Они стали задавать много вопросов, а он им сказал, что они отказываются приказ выполнять. Одного и второго застрелил. Один он после этого случая уже не появлялся.
Перекресток брали ближе к Аргуну. Там нас спецназ сопровождал. В пригороде бой подзатянулся на несколько дней. Перед мостом меня ранило. У ротного политика дурная была — не подходить к раненым и помощь не оказывать.
Когда к речке спустились, вдоль берега человек 15-20 в левую сторону Грозного уходили, мы еще вдогонку им постреляли. А в правую сторону тоже ушли человек 30-40, убитых было тоже много. С пацанами полетел вдогонку, нашли палатку, там рация на их чистоте. Мешок с письмами был, там лежало по 150-200 баксов, и подпись, что сын или муж погибли на военных действиях. БМП стояла трофейная (пленный экипаж убили) и пушка мелкокалиберная на колесах.
Тоже я такой дурачок был, лоханулся, побежал к своим, мол, там БМП, палатка стоит. Надо съездить, забрать. Собрались, погрузили и поехали. Нормально отъехали, там газовые и нефтяные трубы, их надо было проскочить и вниз спуститься. И вдруг человек семь-восемь, одеты как мы, только бородатые. Мы до них не доехали метров 14-15, как давай они в упор нас расстреливать. Первым убили командира. Кто на броне был, тех пошинковало.
Надо было убегать. И ладно убьют, а то ведь могут и в плен взять. А я слышал и видел, что там творят — головы отрезают, яйца в рот пихают. Механик понял, развернулся. Когда стали выезжать, назад вертанулись, гранатометчик выбежал со стороны боевиков. И он приготовился стрелять в баки, чтобы подбить и взять нас живьем. Но один из нас выстрелил по нему.
Потом, когда вернулись на позиции, показал на карте, где на засаду напоролись. Туда поехала восьмая рота и еще какая-то, не помню. Восьмую подбили, и бой на несколько дней завязался.
В Аргуне меня ранило. Утром обстрел начался с цементного завода. Я помню: открываю глаза, лежит убитый или раненый, непонятно, что с ним. Из головы кровь течет, непонятно, скважина или осколок. Вижу, что у меня пробитый бронежилет, в левую сторону попало, торчит кусок железа такой здоровый. Я не понял, что живот порван.
Смотрю, провода торчат. В шоковом состоянии не понял, что это кишки мои были. И тело все горело. Вокруг ничего не вижу. Подумал, что в плен попаду. Ногу не чувствую левую. Смотрю, кровь идет ниже чашечки. Ну и лежал рядом пулемет, подтянул его, передернул затвор, ствол в рот запихал и жду, когда с горы боевики появятся. А там подбегает моего призыва дембель и кричит: «Ты дурак что ли? Мы тут все». А я лежу и не соображаю.
Сначала был в боевом госпитале, потом отправили в Ханкалу, а затем уже и в Москву. Врачи потом сказали, что была клиническая смерть. Мне дали группу инвалидности. На ноги поставили и пошел к себе в Сибирь. Меня должны были сопровождать на поезде. Помню, медсестра подбегает, глазки выпучила, напуганная, и говорит: «Ну как я с тобой поеду в Сибирь, где у вас медведи по улицам ходят?». Я говорю, ты дура, совсем? Не надо со мной ехать.
Дома давно не был, три часа после поезда добирался на костылях. Сядешь, посидишь, все знакомое.
Честно скажу, когда заезжали туда, мясорубка такая была. Что они с нами творили — и мы с ними. Приказ был — стрелять на поражение. Ничего приятного там не было.
Ветераны друг другу помогают — я болел, искали меня, на телефон не мог ответить. Никогда не отказывали помочь финансово, если требовалось.
Пока Дудаев укреплял свою власть, в Чечне шла полноценная этническая чистка. Русские и в целом нечеченцы подвергались самым разнообразным гонениям. Привыкшие жить в относительно благополучном государстве с работающей полицией, администрацией и судами, люди оказались полностью беззащитны в ситуации, когда государственные структуры исчезли, бросив несчастных наедине с организованными по племенному принципу бандитами. Перечень насилий и издевательств, которым подверглись русские в Чечне, достоин того, чтобы стать памятником нашей государственности 90-х годов.
Положение жителей городов было, пожалуй, наиболее кошмарным. У горожан всегда было чем поживиться. Иногда горожанин мог рассчитывать продать свое жилье по смехотворной стоимости (как утверждал журналист Дмитрий Холодов, большую квартиру в центре Грозного иной раз продавали буквально за 3–4 тысячи долларов). Зачастую надеяться хотя бы на какие-то деньги было нельзя.
Марина Камакина из Грозного вспоминает:
«В феврале 1994 года пришли в квартиру чеченцы с автоматами, стали избивать в присутствии детей 2 и 7 лет с целью завладения квартирой. Старший сын попытался развязать руки, увидевший это чеченец наступил ногой ему на руку… Дудаевцы издевались над бабушкой, Мащенко Е.Е., заняли ее квартиру. 11 или 12 декабря я лично видела, как у женщины из нашего дома отбирали трехлетнего ребенка. Дудаевские войска брали в заложники детей. До Моздока мы добрались с помощью российских войск».
Насилию подвергались вообще все, кому «повезло» не оказаться чеченцем. Еще один грозненец Г. Бабаджанян обрисовал картину:
«Над русскоязычным населением издевались, оскорбляли, избивали. Милиция не реагировала. Был свидетелем того, как на улице русскую девушку насильно затащили в машину и увезли. Брата чеченцы избили, раздели, отобрали машину. На работе при получении зарплаты чеченцы три раза отобрали деньги».
Жители Наурского и Шелковского районов, в которых жило больше всего русских, отправили открытое письмо премьер-министру Виктору Черномырдину, в котором, кроме обычного перечня преступлений (тот зарезан, этот забит до смерти, сей стал калекой после избиения), содержатся такие слова:
«С приходом к власти Дудаева мы превратились в жителей резервации. За эти три года выгнаны все русские руководители хозяйств. Колхозы и совхозы разворованы. Уничтожаются лесополосы, разворованы телеграфные столбы. У нас не было официального обмена денег, нам не дали ваучеры. Преподавание в школе ведется только на чеченском языке, а сами школы и их оборудование расхищены. Мы уже два года не получаем заработную плату, старики — пенсии. Мы постоянно слышим предложения и угрозы убираться в Россию. Но мы в России. Мы сыны и дочери России. Русских грабят, убивают, унижают, насилуют, а „правозащитники“ почему-то этого не замечают».
Однако для Черномырдина важнее были нефтяные проекты в Чечне.
Особый, если так можно выразиться, колорит ситуации придает следующее обстоятельство: эти районы были переданы Чечне из состава Ставропольского края только в 1957 году, и тогда, конечно, никого не интересовало мнение населения по этому вопросу. Это письмо, как и прочие подобные, осталось без ответа.
Журналист Дмитрий Соколов-Митрич опубликовал характерный рассказ беженки Нины Барановой:
«Это было в мае 1993-го. К нам в квартиру вломился сосед Сахрутдин с автоматом. Прошелся бесцеремонно по комнатам и говорит: «Это оставляйте, это оставляйте и вот это оставляйте. Остальное забирайте. Даю вам трое суток на сборы». Спорить было бессмысленно. Мы были далеко не первыми, кого вот так выгоняли, а скорее одними из последних. Проблемы начались еще в 1990 году, тогда в почтовых ящиках появились первые «письма счастья» — анонимные угрозы с требованием убираться по-хорошему. В 1991-м стали среди бела дня исчезать русские девчонки. Потом на улицах стали избивать русских парней, затем их стали убивать. В 1992-м начали выгонять из квартир тех, кто побогаче. Потом добрались до середняков. В 1993-м жить было уже невыносимо. Моего сына Дмитрия группа чеченцев среди бела дня избила так, что, когда он пришел домой, это был комок крови и грязи. Они перебили ему слуховой нерв, с тех пор он не слышит. Единственное, что нас еще держало, — мы надеялись продать квартиру. Но даже за бесценок покупать ее никто не хотел.
На стенах домов тогда самой популярной была надпись: «Не покупайте квартиры у Маши, они все равно будут наши». Еще полгода — и самым популярным чеченским лозунгом станет: «Русские, не уезжайте: нам нужны рабы». Слава богу, к тому времени мы успели свалить. Через три дня после прихода Сахрутдина мы уже загружали контейнер и не могли понять: чего это Сахрутдин так внимательно наблюдает за этим процессом. Слышу, соседка-чеченка Хава мне кричит: «Нина, зайди на секунду, мне помощь нужна». Если бы я к ней не пошла, меня бы уже 12 лет как не было на свете. «Вон видишь хлебовозка стоит? — сказала мне Хава. — Вам осталось жить несколько часов. Как только вы покинете город, они вас убьют, а вещи заберут».
Я тут же к сестре, у нее знакомый чеченец был в селе Первомайском, Сайд, который тогда уже стал дудаевцем, но еще не совсем совесть потерял. Он со своими ребятами проводил нас эскортом до границы с Осетией. Хлебовозка тоже не отставала. Когда Сахрутдин и его команда поняли, что им ничего не светит, то дали очередь по кузову. Мы еще потом несколько лет на простреленных кроватях спали. Самые хорошие из тех чеченцев, которые разгуливали с оружием в руках, говорили: «Убирайтесь по-хорошему». Плохие ничего не говорили, они просто убивали, насиловали или угоняли в рабство. А с оружием разгуливала треть мужчин республики. Еще треть молча их поддерживала. Остальные сочувствовали нам, это были в основном городские чеченцы, но что они могли поделать, если даже старейшины сидели на лавочках и улыбались: «Пусть русских побольше уезжает».
Барановы считают, что им страшно повезло.
Беженцы приезжали в Россию на голое место. Их нужды с великолепным презрением игнорировались. В лучшем случае бежавший мог рассчитывать на статус вынужденного переселенца и ссуду, теоретически выделяемую на квартиру, но на практике достаточную для покупки разве что штанов. Это не гипербола: одна из таких семей как раз сумела на «квартирные» деньги купить детям зимнюю одежду, после чего несчастных уведомили, что обязательства государства перед ними выполнены. Выделенная сумма составляла порядка двухсот долларов. Заметим, речь идет о тех, кто так или иначе получил официальный статус, большинство же беглецов не имели никакого статуса и не могли рассчитывать ни на какую помощь.
В 1997 году право на компенсацию было предоставлено тем, кто покинул Чечню после 12 декабря 1994 года, то есть с началом «официальной» войны. Средства, выделяемые на нужды переселенцев, позволяли обзавестись плохонькой жилплощадью, однако постановление касалось только тех, кто зарегистрировался в миграционной службе до ноября 1996 года. К моменту, когда правозащитная организация «Мемориал» через Верховный суд добилась отмены этого пункта, произошел дефолт, так что к 1999 году, когда деньги начали выплачивать реально, типичная семья беженцев могла в лучшем случае с большим трудом и при определенном везении купить себе комнату в общежитии. К этому моменту основная масса людей уже 5–6 лет мыкалась где придется. Необходимым условием для присоединения к этой программе был отказ от собственности в Чечне.
Ни одно преступление против русских и русскоязычных, совершенное в Чечне с 1992 по 1999 г., не было раскрыто. Не то что расследованием, но даже, строго говоря, фиксацией преступлений никто никогда не занимался. Чечню, спасаясь от чисток и войны, по данным ныне не существующего Министерства по делам национальностей, покинули более двухсот тысяч русских. 21 тысяча человек была убита (не считая погибших в ходе боевых действий). В настоящий момент в Чечне русские практически не живут.
Какова была природа этих преступлений? Четких указаний на целенаправленное желание Дудаева и его окружения убить всех русских в республике у нас нет, и, скорее всего, впрямую такой задачи не ставилось. Однако напомним, что государство как таковое в Чечне не функционировало, милиция и прокуратура свои нормальные обязанности не осуществляли. Правоохранительные органы в республике несколько раз «чистились» и уже в 1992 году почти не функционировали. Тюрьмы и СИЗО открылись, в результате чего на свободе оказалась масса даже не фанатичных борцов с Россией, а вполне вульгарных уголовников: к 1992 году из пенитенциарных учреждений Чечни была выпущена без малого тысяча заключенных. В условиях анархии реальная власть принадлежала крупным и мелким полевым командирам, мыслившим в категориях эпохи викингов, а то и простецким бандитам. С их точки зрения русские не были объектом особой ненависти, они были просто добычей.
В отличие от чеченцев, спаянных по родовому и клановому признаку, сохранявших традиции кровной мести, быстро озаботившихся поиском оружия, русские в основном оставались людьми государства, в котором функционируют администрация, полиция и суды. Ничего подобного вокруг теперь просто не было, а родоплеменная организация была для русских делом глубокой старины. По этой причине сотни тысяч людей оказались совершенно беззащитны перед сколоченными бандами. За русского не приехали бы мстить, спасать его не явились бы все пятеро родных и тридцать двоюродных братьев с автоматами. В то же время русские вовсе не находились на социальном дне, в подавляющем большинстве они как минимум имели жилье, которое можно отобрать, иногда машины, в сельской местности — скот.
С точки зрения быстро адаптировавшихся к новым реалиям чеченских бандитов, русский находился примерно на одном уровне с лежащим на улице бумажником. К тому же власть развращает быстро и необратимо. Для вооруженного человека, вдобавок не отягощенного гуманистическими ценностями, человек невооруженный представлял собой огромный соблазн в смысле самоутверждения. Тем более пример массового нравственного разврата провоцировал на дальнейший разврат даже тех, кто первоначально сохранял совесть и представления о приличиях. На русских Чечни был поставлен грандиозных масштабов «стэнфордский эксперимент» с очевидным результатом. Этническая чистка 1991–1994 годов была геноцидом в той же степени, в какой геноцидом является поедание крокодилами человека, неожиданно оказавшегося в болоте.
Буквально теми же словами выразился один из чеченцев, очевидцев процесса: «Только самоубийца мог попытаться забрать жилье у чеченца. Безопаснее просто убить. Поэтому русские оказались самой слабо защищенной частью населения».
Для людей, в одночасье оказавшихся во власти вооруженных преступников, впрочем, не было разницы, насильничают над ними по четкому плану или стихийно. Сам по себе стиль общественных отношений, установившийся при Дудаеве, выбрасывал русских в лучшем случае на обочину жизни, в худшем — в могилу. Республика находилась во власти банд, промышлявших контрабандой, мошенничеством и разбоем. Если кто-то желает политкорректной формулировки, можно сказать, что республика находилась во власти патриотов и борцов за свободу, промышлявших контрабандой, мошенничеством и разбоем.
От лица всего государства и общества, которым было на бежавших из Чечни русских откровенно плевать, очень редко кто смог хотя бы сказать «простите». И все же такие люди были. Лидия Графова, председатель Форума переселенческих организаций:
«Мы виноваты перед русскими беженцами из Чечни. Мы — это в целом правозащитное движение. Именно с нашей подачи общественное сострадание замкнулось только на чеченцев. Это, наверное, заскок демократии — поддерживать меньшинство даже ценой дискриминации большинства. Вот на этом самом диване в 93-м сидели русские из Грозного. Они рассказывали, как каких-то старушек чеченцы душили шнуром от утюга, мне это особенно запомнилось. Но рассказывали как-то спокойно, без надрыва. А мы тогда занимались армянами из Баку. Когда я этих армян увидела, почувствовала, что это самые несчастные люди на свете. А с русскими я этого почему-то не почувствовала. Не знаю, может, недостаточно громко кричали?
А потом пошел вал беженцев-чеченцев. И я должна признаться, мы искренне считали, что должны отдавать предпочтение им перед русскими. Потому что чувствовали перед ними историческую вину за депортацию. Большинство правозащитников до сих пор придерживаются этого мнения. Лично у меня постепенно чувство вины перед русскими перевесило. Я была в Чечне 8 раз, и с каждой поездкой мне становилось за них все больнее. Окончательно меня сразила одна старушка, которая сидела на табуретке посреди улицы. Когда она увидела меня, то достала из-за пазухи чайную ложечку из синего стекла и с гордостью сказала: „Моя!“ Это все, что у нее осталось».
В истории России встречались более страшные явления, чем всеобщее наплевательство на бедствия русских беглецов из Чечни. Более постыдных — не встречалось.
Автор статьи: военный историк Евгений Норин
Нет пределов идиотизму…
Ни для кого не секрет, что в первую кампанию в Чечне имела место торговля оружием и боеприпасами.
Торговали многие. Цинизм той войны лишил людей всего святого. Мало кто задумывался, что это оружие будет стрелять в их сторону. Характерно, что меньше всего страха испытывали солдаты боевых подразделений, находящиеся на передовой.
Хотя и здесь было определенное различие. Лояльнее всего к торговцам относились солдаты мотострелковых подразделений. Очень негативно – разведчики. В торговле подобного рода они замечены не были. Что же касается подразделений тыла и обеспечения, то у них было достаточно горючего, продуктов и обмундирования, которыми торговать выгоднее и безопаснее.
«Торг» в основном шел на дорогах, на блокпостах. Продавали, конечно, не свое личное оружие, а боеприпасы – за утрату оружия могли очень строго спросить, зато патронов выдавали, сколько хочешь. Были случаи хищения оружия у сослуживцев с целью последующей продажи. Так в Н-ском полку МВО в 1995 году солдаты-срочники сняли пулемет ПКТ с БМП и прятали у себя в палатке, ища покупателя. Правда, возможную сделку вовремя пресекли. Имели так же место случаи продажи срочниками автоматов, в надежде за вырученные деньги доехать до дома. Кому это не удавалось – тех ловили, а кому удалось? Бог его знает.
Нельзя сказать, что командование закрывало на эти факты глаза. Местные самопальные «гауптвахты» время от времени пополнялись незадачливыми «коммерсантами», но толку было мало. Видимо, глупость людская пределов не знает.
Как это происходило.
Обычно к блокпосту подъезжал на машине чеченец и с присущей этому народу дипломатичностью выяснял, не могут ли солдаты продать ему что-нибудь из оружия за деньги или водку? Интересовались больше всего автоматами АКМ калибра 7,62 мм и патронами к нему. Это было самое популярное у чеченцев оружие. Таких автоматов и боеприпасов было очень мало, поэтому переходили к следующему предмету торга – «подствольнику».
Личное оружие продавать никто не решался, и торг сходил к боеприпасам. Как правило, в первый день достигалась договоренность, а сам «товарно-денежный обмен» происходил на следующий день где-нибудь поблизости, в укромном месте. Вырученные деньги, к вящей радости сослуживцев продавца, обращались в водку. Продавец ходил в героях дня.
Имела место и практика засылания «гонца» за водкой в обмен на патроны, а чаще всего гранаты. «Гонцом», как правило, назначался срочник или наиболее молодой по возрасту контрактник. Это объясняется не «дедовщиной», а тем, что чеченцы не питали к срочникам, в отличие от контрактников, особой ненависти и охотнее шли с ними на контакт. Поэтому при переговорах молодой «контрабас» обязательно выдавал себя за бойца срочной службы, а человеку зрелых лет сделать это было проблематично (хотя бывали и исключения). Такие случаи, конечно, сослуживцы не афишировали, но и тайной это не было.
Другой вариант сделки – боеприпасами можно было расплатиться за спиртное или пищу, смотря кому что надо. Например, в «забегаловке» или в доме. Но для этого необходимо было наличие населенного пункта и злачного заведения, а пехоту туда, как правило, не ставили. Можно было еще продать что-нибудь при сопровождении колонны.
Зимой 1996 года мы оказались отрезанными на неделю от внешнего мира – дороги минировали, а «вертушки» по каким-то причинам к нам не прилетали. Еда кончилась на второй день. Кто-то из «активистов» договорился с водителем проезжавшей по дороге чеченской «хлебовозки» об обмене десяти магазинов к АК-74 на двадцать буханок белого хлеба. Предложение было встречено на «ура», и в тот же день обмен состоялся. Я даже не помню, пустые или полные магазины мы отдали. Патроны не представляли ни для нас, ни для чеченцев особой ценности. Как ни покажется странным, командиры подозревали о сделке, но смотрели на это сквозь пальцы. Впоследствии они и сами приторговывали продуктами и горючим. Потом по «закону подлости» стали летать «вертушки», и едой нас завалили на следующий день.
«Я с ним, как с человеком, договорился, а он таким чмо оказался!»
Наверное, «горе-дельцы» не задумывались, что прежде всего они подставляют собственную «шкуру», ведь чеченцы под видом торговли запросто могли заманить в ловушку. Подобный случай произошел с одним солдатом-срочником из нашей бригады летом 1995 года. Чеченская семья обещала переправить его домой, если он принесет автомат. Кстати, для обеспечения дезертирства в Чечню приехала мать солдата и жила в этой семье, дожидаясь сына. В назначенный день этот боец с автоматом пришел в дом, а там уже ждали боевики. От верного плена спасло то, что контрразведка загодя отслеживала его «коммерческие рейсы» и боевики сами попали в плен.
Также покупатель мог быть подставным лицом и работать на ФСБ. Если чеченец попадется с вашим «товаром», не надейтесь, что он будет молчать, как рыба, и покрывать вас – тут же расскажет и покажет где, что и за сколько.
Иногда доходило и до трагикомичного. В начале 1996 года на один из блокпостов к нам часто, почти каждый день приезжали на переговоры боевики. Один из них договорился с нашим поваром по кличке Старый о «выгоднейшей сделке»: продаже «цинка» патронов 5,45 мм за 50 тыс. (неденоминированных) рублей. Ударив по рукам, они назначили встречу на следующий день на том же месте, на дороге.
Прибывший на красной «шестерке» боевик был точен, как часы, а вот повар, будучи чем-то озадачен по службе, не явился. «Воин ислама» не нашел ничего лучшего, как спросить у стоявшего на дороге заместителя командира батальона: «А гдэ мой друг старый? Я ему дэньгы привез, а он цинк нэ нэсот, пазавы его!»
Офицер, конечно, тут же побежал звать Старого, но уже не на встречу с клиентом, а для личной и трогательной беседы. Как вы понимаете, Старый всячески отрицал причастность к «коммерции» и отрекался от «кунака». А в кругу друзей приговаривал: «Я же с ним, как с человеком, договорился, а он таким чмо оказался!»
Другой пример: механик-водитель БМП в январе 1996 года по просьбе товарищей пошел обменять на литр водки три гранатомета «Муха». Дело было в районе мини-рынка. Однако чеченцы нашли путь к сердцу русского солдата – он вернулся в свою палатку без «мух», но пьяный в дым и счастливый. Был, конечно, бит сослуживцами – не за факт торговли, а за неполученную водку…
Имела место примерно в то же время и на том же мини-рынке попытка одного престарелого контрактника заложить в долг в ларьке подствольный гранатомет. Но хозяин ларька, опасаясь неприятностей, сообщил о сделке нашему командованию. К чести лавочника надо заметить, что тем самым он спас солдата от верного попадания в плен…
«Расценки»
Вот «прейскурант цен» на оружие и боеприпасы в первую чеченскую войну.
Автомат АК-74 – 250-300 тыс. руб. (цены и номинал 1995 г.). Автомат – «товар» не ходовой, так как закреплен за солдатом. Имели место факты пропажи оружия. Возможно, что оно и продавалось, но не владельцем, это глупо, а похитителями.
Автомат АКМ – первое место по популярности у чеченцев. Стоимость точно неизвестна, но примерно 500 тыс. – 1 млн. руб. «Товар» также не ходовой по вышеупомянутой причине плюс редкость.
Гранатомет подствольный – точно неизвестно, ориентировочно 500 тыс. руб. Тоже не ходовой «товар».
Пистолет – часто спрашивали и предлагали разные суммы, от 100 тыс. до 500 тыс. руб. О совершенных сделках ничего не известно. Пистолетов, кроме как у старших командиров, вообще не было.
2 гранаты РГД или Ф-1 – одна 0,5 л бутылка водки. Если повезет, то один к одному, но вряд ли. Это наиболее ходовой «товар» – по причине легкой доступности, неучтенности и определенного спроса на гранаты у чеченцев.
«Муха» – около 1 литра водки. Тоже редкий «товар» в силу его специфики.
Патроны продавались только крупными партиями, не меньше «цинка». «Красная» цена за цинк патронов калибра 5,45 мм – 50 тыс. руб. «Товар» относительно ходовой, но уж больно дешевый. Иное дело – патроны к АКМ калибра 7,62 мм, но они у нас были редкостью, а их охотно спрашивали и готовы были платить. Остальными видами патронов никто не интересовался.
Были предложения, то ли в шутку, то ли всерьез, обменять БМП на БМВ…
Не проявляли чеченцы особого интереса к огнемету РПО «Шмель», АГСу, СВД. Может, кто-то и поправит меня, нельзя же объять необъятное.
Таковы были «расценки» на основные виды оружия боеприпасов в первую чеченскую войну. Намного выгоднее и безопаснее было торговать горючим или продуктами. Этим видом коммерции занимались по большей части водители, некоторые офицеры и прапорщики. Хорошо шли резиновые сапоги, плащи ОЗК. Их, кстати, «чехи» покупали куда охотнее. Но что может продать рядовой солдат, кроме того, что у него есть…
Кто покупатели?
Как правило, это не отъявленные боевики, а обычные мирные жители. Ведь жить в то время в воюющей стране и не иметь никакого оружия было крайне опасно.
В 1996 году, в Курчалоевском районе видел детский восторг на лице фермера Саида, купившего где-то автомат АКМ. Уж как он им гордился и всем показывал! Однако вскоре, при очередной «зачистке», в связи с изменением политики государства Саид был бит и лишился своей «игрушки». С горя он ушел в боевики.
Прежде чем осуждать их, надо поставить себя на место простого чеченца: и русские не помогут, и свои бандиты могут напасть. Вот и покупали они у нас все, что можно. А вот боевики закупали оружие оптом – они не станут ездить и рисковать за ящик патронов.
Не могу в связи с этим не вспомнить один, совсем уж анекдотичный случай попытки чеченского командования пресечь незаконную торговлю с федералами. В Курчалоевском районе зимой 1996 года чеченский комендант села, он же командир местных боевиков, публично высек на нейтральной территории местного жителя, покупавшего у нас горючее в обмен на водку. Свои действия комендант объяснил «соблюдением чистоты шариатских нравов» (дело происходило в священный месяц Рамазан). По окончании экзекуции чеченец обратился к нашему командиру с предложением выдать ему наших пьяниц и торговцев для подобного перевоспитания. Правда, эта инициатива не нашла поддержки у наших…
Была и иная сторона «сделок». Летом 1995 года наши солдаты уговорили двух «гражданских» чеченцев купить у них что-то из оружия. Надо сказать, уговорили не сразу. Наконец те все-таки согласились и пришли в назначенное место, где… и были захвачены. Солдаты хотели наград и получили их. Провокация удалась. К сожалению, это тоже было.
Серьезные боевики не интересовались у солдат вопросами закупки вооружения. По-моему, у них не было проблем с оружием и боеприпасами. Остается предположить, что банды имели и имеют централизованные каналы снабжения оружием и снаряжением. Об этом свидетельствует хотя бы отличная экипировка боевиков.
Еще из рассказов местных русских жителей я слышал, что при Дудаеве в Чечне свободно продавалось любое оружие. Оно выставлялось на рынке, и объявления типа «Продаю автомат» запросто можно было встретить в местной прессе. Если верить рассказчикам, то, купив оружие, «джигит» должен был зарегистрировать его в местной милиции и после этого – носи на здоровье. При регистрации взималась пошлина – чисто символическая, если оружие приобретено на рынке или по объявлению, и подороже, если покупатель не мог указать источник приобретения. Однако такой вольготный режим оборота оружия касался только чеченцев. Русский, хотя и мог так же купить на рынке «ствол» и зарегистрировать его, делать это не решался. Местные чеченцы, считая русских людьми второго сорта, просто не допустили бы возможности их вооружения, а стало быть, и становления на одну ступень с «джигитом». Поэтому славянин, приобретший что-то для самообороны, рисковал как своей головой, так и головами своих родственников. Рассказчик, местный русский парень, говорил, что в то время было намного безопаснее быть остановленным чеченцами без оружия, нежели хотя бы с ножиком в кармане.
Вторая чеченская война – все по-другому…
В кампанию 2000 года отрадным фактом явилось видимое отсутствие торговли оружием. Не берусь, конечно, судить о централизованных поставках оружия и техники крупными партиями, но на уровне солдат торговля практически не велась. Может быть, это касалось того полка, где я служил? Там периодически проводились различные мероприятия по изъятию лишних боеприпасов у солдат, и был довольно строгий контроль при вылете в Россию.
Вообще, попытка вывезти оружие или боеприпасы в Россию из Чечни у простого солдата практически обречена на неудачу. Шмонают везде, начиная от вертолетной площадки в части и заканчивая Москвой. Так было и в первую, и во вторую кампании. Теоретически вывоз возможен лишь при выводе части в Россию. Тогда другое дело. Обыскивать огромную колонну техники проблематично.
За те полгода, что я там провел, двое военнослужащих были привлечены к уголовной ответственности за попытку вывезти патроны и взрывчатку в Россию. В первую кампанию они, я думаю, отделались бы легким испугом. Один из моих земляков рассказывал, что фээсбэшники посылали его с еще одним солдатом в соседнее село, чтобы они предлагали чеченцам продать что-нибудь из оружия. О тех, кто соглашался на сделку, сообщали оперуполномоченному ФСБ, а тот уже применял свои меры к несостоявшемуся покупателю. У меня есть серьезные основания доверять этому рассказчику.
Из рассказов других участников второй чеченской войны я с удовлетворением узнал, что и в их частях подобная позорная практика торговли оружием и боеприпасами отсутствовала. Хотя, конечно, единичные случаи были. Но продавец делал это в глубокой тайне, и узнавали об этом только после его провала.
На моей памяти произошел только один подобный провал летом 2000 года. Во время сопровождения колонны один солдат пытался продать чеченцу гранату. Покупатель, сам же его и спровоцировавший, оказался подставным лицом из ФСБ. Незадачливый продавец был арестован, дальнейшая его судьба неизвестна.
Из рассказов других участников войны я слышал, что к ним изредка обращались чеченцы с просьбой продать что-нибудь из оружия, но никто с ними не связывался. Не могу не добавить, что никто из торговцев не заработал что-либо существенное на своем опасном и позорном бизнесе. Явление это носило скорее эпизодический характер и не было поставлено на поток.
P.S. После выхода на телеэкраны сериала «Убойная сила» меня засыпали вопросами: «А правда, что нашим там приходится покупать автоматы?» (такой эпизод был в одной из серий). Нет, нет и еще раз нет. Более неправдоподобной и абсолютно нелепой ситуации, чем приобретение милиционерами автоматов для службы, представить невозможно. Уж чем-чем, а оружием там всех снабжают. Милицию, кстати, экипируют даже получше, чем армейцев. О каких-либо случаях покупки нашими оружия у чеченцев я ни разу даже не слышал. Такое просто-напросто в голову никому прийти не могло – ну, может быть, разве что только сувенирный кинжал.
Авторам фильма не пришла в голову и такая простая мысль: ну ладно, допустим даже такой абсурд, пусть и купили менты себе автоматы. Но как они их оформят?! Их начальству что, погоны жмут? Легче, наверное, «списать» человека, чем оружие…
Автор: Павел Зыбкин
