-- У меня идея, -- вмешался Альбрехт. -- Что если Рук запустит себя как снаряд, взявшись за перила?

Альбрехт указал на страховочные перила вдоль стен коридора.

-- Хм, может сработать. Рук!

Генрих отдал приказ биороботу. Рук расположился посреди коридора, взявшись руками за перила с обеих сторон. Одним мощным рывком огромная машина ринулась вперёд, словно снаряд, прямо как и описал Альбрехт.

Военные в ангаре окружили выход из коридора и были наготове. Их обучали ведению боя в невесомости, но никто не обучал их противостоять снаряду.

Рук вылетел из коридора и своей бронированной головой разбил череп солдату, встретившемуся ему на пути. Завязался рукопашный бой.

К удивлению учёных, не было звуков выстрелов, только крики и звонкие позвякивания от ударов по бронепластинам Рука. Тишина была столь оглушительной, как бой набата, возвещающий победу Рука. Леденящую душу победу, равную чьим-то смертям.

-- Идём -- сухо произнёс Генрих. Он уже не надеялся давать аккуратные приказы Руку, и его это угнетало.

-- Мы тут, открывайте -- произнёс Курт в интерком рядом со шлюзом шатла.

Полная версия уже доступна тут -> https://author.today/work/589191

Тот нарочито лениво начал шарить по карманам, задерживаясь на каждом, будто искал что-то важное. Его пальцы скользили по ткани, и я видел, как он медлит, как тянет время, как даёт мне возможность прийти в себя.

— Ща-а-ас... — протянул он. — Хм-м-м...

Я внимательно наблюдал за его размеренными действиями, когда он извлекал из карманов два пузырька с густым травянистым содержимым. Отличные травники в их поселении! По качеству оба эликсира оказались класса C. Стёкла были приятно теплыми, внутри жидкости мерцали, будто жили собственной скрытой жизнью. Вскоре он протянул мне один пузырек.

Взгляд Мудреца подсказал: «Зелье исцеления. Класс C. Эффект: восстановление здоровья на 10 % в течение пяти минут».

Открыв крышечку, я осторожно выпил содержимое. Острый горький привкус немного обожгло гортань, а вслед за ним тело мгновенно заполнила приятная теплота. Здоровье медленно восстанавливалось, раны на ноге стали затухать, яд рассеивался, исчезала сковывающая мышцы боль. Похоже, благодаря способности Поглощение эффект оказался чуть сильнее обычного.

— Сущность обнаружена, — раздался механический голос метрах в пятидесяти от нас. — Тип: биологический, нестабильный. Требуется анализ. Не двигайтесь.

Там, на краю поляны, стоял двухметровый гигант из расы анактонов. Он выглядел как робот — металлическое тело, лишённое всяких излишеств, геометрически правильные формы, холодный блеск, — если не знать, что это живое существо. Вместо живой плоти блестел металл, переливался на солнце, отражал лучи, создавая блики на траве и листьях. Живым оставалось лишь одно — мозг, да и тот некоторые умудрялись заменить на синтетический. Сами они считали себя сущностями порядка — стражами закона, хранителями правил, исполнителями воли администрации. Его глаза засветились анализирующим взглядом, просвечивая лес впереди и нас, и я чувствовал, как этот свет проникал сквозь кожу, мышцы и даже кости.

— Хреново... — прошептал Паша.

— Согласен, — коротко ответил я.

Зильфарийка отвлечённо смотрела на анактона, продолжая стрим. Крылья её нервно подрагивали от нарастающего раздражения. Взгляд метнулся к Павлу и глаза вспыхнули синим огнём.

— Ты нарушил контракт, — она произнесла эти слова таким ледяным тоном, будто дыхание зимы коснулось её голоса. — Право на эксклюзив, пункт первый.

— Ты замедлила моё продвижение, — его ответ прозвучал уверенно и спокойно — страх был чужд этому голосу. — Пункт пятый. Теперь...

Он положил руку на моё плечо, и я почувствовал, как его пальцы сжимаются.

— Я вынужден бежать.

Пространство исказилось в очередном Скачке. Мир сжался, превратился в точку, а потом расширился вновь, и мы очутились на скале, нависавшей над лесом. Ещё один Скачок — и скала под ногами изменилась: стала выше, круче, ветер тут дул сильнее, воздух стал разрежённее. Зильфарийка находилась где-то поблизости, я знал это — ощущал её присутствие, её злость, её нетерпение. Однако у Паши имелись совсем другие намерения.

— Объект №75e10x501i, — прозвучал механический голос неподалёку. — Вы обязаны проследовать по указанным координатам.

— Эй, крылатая? — Паша обратился куда-то в пустоту, где, видимо, была зильфарийка. — Избавься от него.

— Ублюдок, — огрызнулась та, проявившись из россыпи красивой пыльцы. — Если бы ты не вёл себя как кретин, его бы здесь не было!

Паша сделал ещё пару Скачков на ближайшую скалу и остановился, тяжело дыша. Я видел, как его грудь вздымается, как пот стекает по лицу, как руки дрожат от перенапряжения.

— Избавься, — в его голосе звучала непреклонная твёрдость. — или хрен тебе, а не эксклюзив.

Она раздраженно взмахнула крыльями, и воздух вокруг нее загудел и завибрировал. Робот снова появился и, словно заведенный, повторил, что я должен куда-то проследовать.

К этому времени я уже чувствовал себя лучше — здоровье восстановилось, яд отступил, лишь слабость напоминала о том, через что мне пришлось пройти. А вот Паша выглядел похуже. Эти прыжки и погоня вымотали его порядком. Но я подсчитал, что он может совершить около двадцати прыжков подряд.

— А моё мнение никто не спросит, да? — ехидным голосом поинтересовался я.

Паша демонстративно посмотрел на крылатую, чем я и воспользовался. Выхватив его клинок, я звонко щелкнул металлом в утреннем воздухе. Он попытался перехватить мою руку, но я уже был готов. Подсекая его ноги, заставил противника начать падение. И вот в падении я аккуратно вонзил меч в его грудь — ровно настолько, чтобы получилась лишь кровоточащая, но совершенно несмертельная рана. Спектакль удался! По взгляду этой крылатой сучки сразу стало ясно, что она всё поняла без лишних объяснений.

Оставив меч в груди парня, я поторопился подальше от этого места.

— Ты... — завопила эта тварь на лежащего Павла. — За ним! Живо!

О чём они дальше говорили, я уже не слушал. На прощание бросил на него короткий взгляд, который он поймал и так же коротко кивнул. До сих пор не знаю, какие у него планы и почему он меня за что-то ненавидит. Однако если у нас будут общие дела, это сыграет нам обоим на руку.

Роботизированный мудак исчез в невидимости через пару минут бесполезных повторений. Видимо, просить меня проследовать по каким-то координатам стало уже совсем нелогично. Но я знал, что он недалеко. Они не уходят никогда.

Я двинулся вниз по скале. Камни были острыми, скользкими от росы, и каждый шаг мог стать последним. Я прыгал с уступа на уступ, цеплялся за выступы, перекатывался, падал, вставал и снова бежал. Ветер свистел в ушах, камни крошились под ногами, и я чувствовал, как адреналин гонит кровь, как сердце колотится о рёбра, и как мышцы работают на пределе. Скала была высокой, и каждый метр давался с трудом, но я не останавливался.

Наконец я внизу.

Лес встретил меня прохладой и тишиной. Высокие деревья неподвижно возвышались кругом, словно стражи, охраняющие покой леса, а их густые ветви отбрасывали замысловатые тени, переплетая свет и мрак в таинственный узор на земле. Судя по всему, я оказался далеко. До Екатеринбурга — километров двести, не меньше. Город остался там, за горизонтом, за этими лесами, за этим небом, которое было чужим, но уже таким привычным.

— Паскудство... — проворчал я, отмечая следы лесных монстров.

Мой вонючий пот привлёк внимание мутировавших волков. Стая в десяток зверей окружила меня. Их глаза горели жёлтым, шерсть стояла дыбом, и они скалили пасти, обнажая ряды острых зубов.

— Жаль, — сказал я, — у меня и угостить нечем...

Я присел, нащупывая под ногами любую ветку или камень. Но сухой валежник едва ли можно назвать оружием. Подбежав к ближайшему дереву, я забрался на самую вершину и отломил крепкую ветку. Волки внизу окружили ствол, ожидая моего падения. Морды зверей были задраны вверх — я видел, как они жадно облизываются, ждут и надеются, что я вот-вот сорвусь вниз.

— Погодите, ребятки... — проговорил я, затачивая ветку о твёрдую кору. — Щас я...

Оружие, конечно, так себе, но поблизости даже камней не нашлось. Сделав несколько копий, обнаружил, что к этому моменту вокруг собрались еще несколько волчьих стай, привлеченных моим запахом. Волков становилось всё больше... Они толпились под деревом, рычали, скалились, и глаза их светились сотнями крошечных фонариков.

Деревья росли достаточно плотно, и теоретически я мог попытаться перебраться через лес по веткам, но кто даст гарантию, что там меня не встретят другие существа? Нет, нужно придумать другой план действий. Я собрал полоски коры с ближайших ветвей, свил и аккуратно обмотал ею древки копий, изготовив удобные рукоятки.

К тому времени волков набралось уже около полусотни. Звери постоянно рычали, временами словно лаяли, раскатывая эхом по лесу и отпугивая прочую живность. В некотором смысле это было неплохо — чужаки боялись приближаться. Плохо в другом — количество самих хищников прибавлялось постоянно.

Наконец закончив подготовку, я закрепил пару копий за плечами, а оставшиеся две крепко взял в руки. Копья получились короткие, но для такой ситуации вполне подходящие.

— Ну что, серые? — я взмахнул копьями и спрыгнул, раскинув руки.

Воздух засвистел в ушах. Первый волк метнулся навстречу, разинув пасть, пытаясь поймать меня в прыжке. Я встретил его копьём. Остриё вошло в глазницу с влажным хрустом — черепная коробка треснула, пробитая насквозь. Тело волка ещё дёргалось в воздухе, когда я оттолкнулся от него, перекатывая импульс в сторону. С двух сторон синхронно уже летели двое, словно по команде. Мои копья описали широкие дуги, рассекая воздух, и оба хищника рухнули в траву с пробитыми глотками, захлёбываясь собственной кровью.

Сзади ощутил зловещее приближение горячего, сырого дыхания, пропитанного отвратительным ароматом гниющей плоти. Молодой волк решил, что раз я не вижу, можно напасть. Я даже не обернулся. Копье ушло назад коротким, хлестким движением, войдя в разинутую пасть ровно между клыков. Волк рухнул, не успев даже взвизгнуть, послышался только глухой удар тела о землю.

— Грхрхрррааааа! — зарычал вожак.

Рык прокатился над поляной, и в нём было нечто большее, чем просто угроза. Воздух будто сгустился. Шерсть на загривках зверей вздыбилась, и я увидел, как их глаза разом вспыхнули одним мертвенно-жёлтым светом. Их движения стали синхронными. Один ритм дыхания. Один пульс. Стая перестала быть стаей — она стала единым организмом с пятидесятью пастями и сотней когтей.

— Плохо... — проворчал я. — Ты вот зачем ругаешься?

Я сместился влево, уходя от броска очередного волка, и одновременно вогнал копьё ему под рёбра. Остриё вошло в бок, скрежеща по костям. Волк взвизгнул, дёрнулся, пытаясь достать меня когтями, но я уже выдернул копьё и перекатом ушёл в сторону.

Вожак рыкнул ещё раз низко и протяжно. Волки разом отступили, разомкнув кольцо. Их лапы скользили по мху бесшумно, и они расступились, оставив между мной и вожаком ровное пространство — арену, вытоптанную десятками когтистых лап.

Чёрный волк вышел вперёд. Он был размером с небольшого телёнка, только поджарый, с густой, переливающейся на свету шерстью. Под кожей перекатывались мышцы с плавной, смертельно опасной грацией. Его глаза — умные, жёлтые, с узким вертикальным зрачком — глядели на меня без обычной звериной тупости. Там были понимание, расчёт и опыт.

Одно копьё у меня сломалось. Я отбросил его в сторону, достал запасное из-за спины. Руки и ноги горели царапинами — кровь смешалась с потом, от чего их щипало, но это было неважно. Когда-то бывало и похуже.

— Грррррр... — утробно прорычал чёрный волк. Глубинный рык вырвался прямо из сердца звериной сущности, несущий первобытную мощь и тяжёлый инстинкт, заставляя внутренне содрогнуться и ощутить леденящую дрожь глубоко внутри живота.

— Хочешь доказать, что ты ещё не пенсионер? — уголки моих губ тронула усмешка, глядя на мускулистую фигуру животного. — Или ты не хочешь терять всю стаю?

Я коснулся груди сжатым кулаком, показывая уважение волку. В его умных глазах мелькнуло понимание. Он будто кивнул. И бросился в атаку.

Мир сузился до одной точки — чёрной молнии, которая летела ко мне с нечеловеческой скоростью. Я не успел моргнуть, а он уже был рядом. Когти скрежетнули по воздуху там, где я только что стоял, — я ушёл в нырок, пропуская удар над головой. Вожак приземлился, развернулся — и снова прыжок, ещё быстрее, ещё жёстче.

Я выставил копьё. Он не стал на него налетать — в последний момент чёрное тело изогнулось в воздухе, и лапа с размаху ударила по древку. Дерево треснуло, но выдержало. Я откатился, поднимаясь с земли, и увидел, как он замер в трёх метрах, оценивая меня и пересчитывая свою тактику.

Кровь капала с моих пальцев на мох. Сердце колотилось где-то в горле. Но я улыбнулся.

— Ну давай, — сказал я тихо, поднимая копьё. — Покажи, на что способен.

Он прыгнул. Я проскользнул под брюхом животного, чувствуя, как его горячее дыхание обжигает спину, шерсть касается кожи, а огромные лапы проносятся в сантиметре от лица. Но он выбросил лапы — быстрее, чем я ожидал, быстрее любого другого волка. Пришлось откатиться, перекувыркнуться через плечо, вскочить и отступить на пару шагов.

Умён. Очень умён. В его глазах горел не просто голод — там пылал разум. Оценивая противника в бою, я долго искал его ритм, уникальную мелодию сражений. Он двигался иначе, чем обычные волки: просчитывал, заманивал, заставлял ошибаться. Каждый его прыжок был выверен, каждый удар — точен.

Мы кружили друг напротив друга, и я ощущал, как замедляется время, каждая секунда тянется бесконечно, весь мир сжимается до этой поляны, до этого волка, до этого мгновения.

Спустя минуту я стоял, покрытый ранами. Кровь текла по рукам, ногам и груди, и я чувствовал, как каждая царапина пульсирует болью, каждый порез отдаётся в мышцах. Но и вожак выглядел потрёпанным: его шерсть была взъерошена, бок алел глубокой раной от моего копья, и он тяжело дышал, высунув язык. Стаяне вмешивалась, лишь иногда волки издавали рычащие звуки, словно подбадривая своего предводителя. Глаза остальных волков мерцали, и я чувствовал их напряжение, их готовность или ожидание.

— А что они будут делать без тебя? — я вытер кровь с губы, переводя взгляд с вожака на его стаю.

Тот что-то рыкнул в ответ, словно так же отвечая мне. В его рыке слышалось нечто похожее на усмешку, а может на вызов, или вообще на понимание того, что я не враг, а противник.

— И конечно же они послушаются, — проворчал я, расхаживая из стороны в сторону.

Волчара попытался подгадать момент и кинуться, используя навык рывка. Шерсть его заискрилась, глаза засверкали синевой, и я ощутил, как воздух вокруг густеет, как напряжение достигает пика. Но мне уже слишком часто доводилось видеть подобные атаки — в будущем, в прошлом, в тысячах боев, стерших из памяти всё, кроме главного: умения выжить.

Шагнув вперед, пригнувшись и выставив оружие, я всадил копье прямо в грудную клетку зверя, однако заранее рассчитал удар так, чтобы сердце осталось целым. Наконечник прошел меж ребер, проткнул мышцы, но остановился ровно там, где не мог бы нанести смертельную рану.

Заревев, волк упал на землю. Тем временем задев меня лапой вскользь, порвал кожу на боку. Боль пронзила тело, горячая струйка крови потекла вниз и залила живот, капая на траву. Каждая упавшая капля уменьшала здоровье на две единицы, а всего оставалось всего лишь 317 из 1200. Прикрыв ладонью рану, я пытался остановить кровотечение, ощущая, как кровь стекает меж пальцев.

Вожак лежал неподвижно, тяжело дыша. Грудь его судорожно поднималась, кровь медленно сочилась из раны, но взгляд оставался спокойным, лишенным страха. Оглядев каждого волка, я встретил взгляды всех животных — никто не собирался бросаться вновь. Их взгляды выражали не ненависть, а уважение.

— Он будет жив, — сказал я, — если не будете глупить.

И покинул поляну. С каждого поверженного волка я собрал свою законную добычу — камни опыта. Не подсчитывая пока что их количество, поспешил подальше от этого места.

Отступив немного от места схватки, я сбросил окровавленную одежду и принялся быстро очищать её сухой лесной землей. Грязь и кровь перемешивались, создавая вязкую коросту на ткани. Затем провел ладонью по собственному телу, размазывая землю и теребя грубым песком свою кожу, пытаясь избавиться хотя бы частично от приторного запаха собственного пота, сочившегося изнутри вместе с ядом. Пот струился по лицу, щипал глаза, и я вытирал его тыльной стороной ладони, оставлял на коже тёмные полосы.

Взобравшись на невысокий пригорок, собрал несколько подходящих каменных обломков. Вооружившись гибкими корнями и тоненькими прутиками, принялся мастерить простое оружие. Я аккуратно оплетал, крепко стягивал и осторожно затачивал края. Здесь же из листьев сделал подобие бинтов и шин, прикладывая их к ранам и останавливая кровь, давая организму время восстановиться.

— Шаг вперёд, два назад... — моё ворчание сопровождало глухие удары камня о камень, когда я их обтёсывал, придавая нужную форму.

Я сделал себе шесть ножей на случай драки или если придётся их метнуть. Каждый камень был отточен до остроты, каждый лежал в руке удобно, словно продолжение пальцев. Из отдельных камней и прямых веток соорудил десяток простых коротких копий, которые можно было метать или использовать в ближнем бою.

Когда к моему укрытию подошла стая маленьких зубастых тварей, похожих на забавных колобков, я опробовал на них своё оружие. Они были проворными, юркими, но мои ножи летели точно, и каждый находил свою цель. Пилумы вонзались в их мягкие тела, и зверьки падали, не успев даже взвизгнуть.

Победив их, я снял несколько шкур, чтобы позже сшить себе новую одежду. Шкуры оказались мягкими, тёплыми, пахли лесом. Я свернул их и привязал к поясу.

Через полчаса я наконец вышел к ручью. Вода была холодной и прозрачной, в которой я стоял по пояс, смывая с себя кровь, грязь и весь накопившийся пот. Я мылся как только мог, тер себя, полоскал одежду, отжимал её, снова полоскал. Но запах пропитывал ткань насквозь — он въелся в каждую нитку, в каждый шов, в каждую складку. Пришлось заняться изготовлением одежды из шкур монстров. Я сидел на берегу, скрепляя шкуры сухожилиями, вытянутыми из тех же колобков, прокалывая их острыми камнями, сшивая вручную. Свёрток Софы и её платок я переложил в новые карманы, прижимая их к груди, чувствуя, как они согревают.

Через несколько часов я выглядел как первобытный воин: одетый в шкуры, с примитивным оружием в руках. Шкуры пахли лесом и кровью, ножи висели на поясе, пилумы висели за спиной.

— Хех... — я усмехнулся, поправляя пояс с ножами. — Осталось отрастить бороду.

Ботинки из этих шкур сделать бы уже не вышло, не хватало ресурсов и времени. Так что я босиком отправился дальше. Земля была холодной, но мягкой, и каждый шаг отдавался в стопах, напоминая, что я жив, что я иду, что я не сдался.

═════════════════

Софа только завершила создание своей новой брони и, облачившись в удобную защиту, с улыбкой вышла из мастерской. Металл тускло блестел в лучах двух солнц, и доспех сидел на ней идеально — нигде не жало, не мешало, не сковывало движений.

— Внучка? — её дедушка нахмурил брови, щурясь и пытаясь разглядеть, кто это вышел из мастерской. — Это ты ли чо ли?

— Хи-хи-хи, — под глухим шлемом её звонкий смех менялся до неузнаваемости, теряя свою привычную звонкость, становясь металлическим и чужим. — Не узнал меня, дедушка?

— Тьфу ты... — проворчал старик, качая головой. — Вот чаво тебе за стенами не сидится...

Однако смотрел на доспех с одобрением, отмечая, насколько он всё-таки получился добротным. Пальцы скользили по металлу, проверяя швы и крепления.

— Ладно... — он махнул рукой и тяжело вздохнул. — Етить этих всех... Ты это... ну... не искать там его пойдёшь?

Брови Матвея сдвинулись, нависая над глазами. Он старался сделать взгляд грозным, но внучка продолжала улыбаться. Девочка сняла шлем, и старик нахмурился еще сильнее, пытаясь хотя бы теперь не уступить её обаятельной улыбке и ясному взгляду.

Внучка смахнула волосы с лица, смешно сдувая их в сторону, и махнула рукой с легким вздохом, словно проделывала это уже в сотый раз.

— Ну деда... — протянула она. — Я же... ну нет. Я между прочим и сама понимаю, что рано мне одной идти.

Она захлопала ресницами, глядя в грозные глаза дедушки.

— Лука тоже вот... Маша тоже... да и ты... ты чо, решила пойти с нами?

Он всё-таки проиграл её чистой улыбке. Отвернулся. Запрокинул голову к небу, хватая себя за голову.

— Уууйй... — простонал он. — Да за чо мне это всё?

Девушка улыбалась, ожидая от него ответа.

— Вот станешь пятидесятого уровня, — сказал он наконец, — тогда пойдём. Добро?

— Ага! — она радостно закивала и поцеловала дедушку в щёку.

Смотря на девушку, бегущую к тренировочной площадке, Матвей покачал головой.

— Тьфу... етить всё это... — прошептал он. — Как было легко, когда тебе было пять лет...

Он тряхнул головой, шумно выдыхая в усы, и направился к Артему.

Маша заметила подбегающую рыжеволосую девушку ещё издалека и прервала занятия. Она стояла на руках, вытянувшись в струну, но, увидев Софу, мягко опустилась на землю, переводя дыхание. Лука тихо шепнул, стараясь вернуть свою избранницу к тренировкам:

— Не сбивайся. Продолжай.

— Ой, ну я щас-щас, — Маша обезоруживающе улыбнулась своему будущему мужу, вытерла шею полотенцем и бросила его обратно на лавку.

— Привет, Маша, Лука. Слушайте...

— Соф, сеструнь, здарова! — неподалёку отозвался Твич.

В отсутствие Димы он начал проявлять к ней больше внимания, которое девушка старалась никак не воспринимать. Она коротко бросила:

— Привет.

И подошла к друзьям.

— Крутой доспех, Соф! — Твич не оставлял надежд привлечь её внимание. Он оставил манекен и тоже подошёл к друзьям.

— Алексей, вернись к тренировкам, — прозвучал шепот его отца.

— Да, пап, ну че от них толку? — парень дёрнул плечом. — Надо ж левел вкачать и будет имба!

— Нет, этого мало, — спокойно отозвался Лука. — Маш, скажи ему.

Девушка в это время разминала мышцы ног. От постоянных тренировок мышцы и суставы побаливали, но того требовал её легендарный класс. Каждое движение давалось с трудом, но она продолжала, зная, что только так можно стать сильнее.

— Уф... — выдохнула Маша, поднимая взгляд на парня. — Всё равно надо привыкать к навыкам. Я вот до сих пор немного... как бы это сказать...

— Адаптируешься, — подсказал Лука.

Она благодарно кивнула и продолжила.

— Ну да, как адаптация.

— Ага! — улыбнулась Софа. — Я тоже заметила. Начинаешь будто понимать больше от тренировок.

Они поболтали будто бы ни о чём ещё некоторое время — о погоде, о тренировках, о новых постройках. Затем повисло тяжёлое молчание. Друзья переглядывались, не решаясь начать разговор, который был у всех на уме.

Наконец Софа вздохнула и грустно опустила глаза, смотря себе под ноги.

— Как он там?.. — спросила она тихо.

Улыбки друзей погасли. Маша опустила голову, Лука обнял её, прижимая к себе, и его лицо стало серьёзным и сосредоточенным. Твич отвернулся, смотря куда-то в сторону, на стены, за которыми начинался большой, опасный мир.

— Мы обязаны ему помочь, — сказал Лука, в его голосе была уверенность, которая не оставляла сомнений.

Продолжение следует!) (Книга совершенно бесплатна) - https://author.today/work/524934

Я смотрел на конструкцию из трубок, шарниров и крепежа — лёгкую, почти изящную для своего назначения — и не сразу понял что чувствую.

— Экзоскелетный корсет, — сказал механик. — Под твои ноги делали. Свойство преобразования нагрузки помогает заряжать аккумулятор — ставишь ногу, энергия идёт в накопитель. Накопитель питает моторы, моторы усиливают толчок и рывок. Вычислитель считывает датчики с мышц. — Он помолчал. — Попробуем?

Первая калибровка была комичной. Меня заносило влево, потом вправо, один раз едва не снёс стойку с инструментами. Механики переглядывались, что-то записывали, передвигали датчики, спорили вполголоса. Я стоял посередине мастерской и ждал — не злясь, что само по себе было новостью.

Потом додумались разнести показания на левой и правой ноге, переместили датчики на разную высоту — и что-то щёлкнуло. Встало на место.

Я сделал шаг. Другой.

Третий.

— Ну? — спросил механик.

— Нормально, — сказал я.

Это было больше чем нормально. Но объяснять не стал.

Первую настоящую пробежку назначили через неделю — когда программисты оптимизировали код и механики перестали морщиться при виде распечаток с датчиков.

Я вышел на полосу утром, пока никого не было. Не потому что стеснялся — просто это было личное.

Двадцать метров. Флажок на финише.

Я побежал.

Боль пришла сразу — мышцы, которые давно забыли, что такое бег, напомнили о себе со всей прямотой. Не та привычная боль болтов и спиц на погоду — другая, живая, рабочая. Мышцы тянулись, сопротивлялись, орали.

Я добежал. И только тогда понял, что смеюсь.

Остановился. Руки упёрлись в колени. В глазах что-то защипало — от боли, от ветра, от чего-то третьего, которому я не стал давать имя.

Двадцать метров. Просто двадцать метров — за семь секунд с хвостиком. Любой школьник, прогуливающий физкультуру, сделает быстрее.

Но я бежал.

Я выпрямился. Посмотрел на флажок. Потом назад — на старт.

Двадцать метров. Просто двадцать метров.

Новая надежда не похожа на старую. Она меньше. Скромнее. Без размаха и без гарантий. Но она была — живая, настоящая, своя.

Я развернулся и побежал обратно.

Через пять дней Антон Афанасьевич вызвал меня к себе — и загадочно улыбаясь предложил пройти с ним в арсенал.

В арсенале пахло оружейным маслом и чем-то ещё — тем особым запахом металла, который бывает только там, где с ним работают всерьёз.

Яков стоял у дальней стены. Увидев меня, сделал церемонный поклон — чуть шутовской, но с достоинством — и сдёрнул покрывало с чего-то большого в углу.

Манекен. В полный рост. Облачённый в броню.

Я остановился.

Грязно-серый, неказистый цвет — не для красоты, для дела. Но форма. Пропорции. Что-то в самом устройстве этих пластин, в том как они перекрывают друг друга, как ложатся по телу — это было живым. Не снаряжение. Не защита. Что-то, у чего было своё мнение о том, для чего оно создано.

— Мерки под тебя, — сказал Яков. — Надевай. Поддоспешник не забудь — в ней жарко. И ноги не отстёгивай, на них тоже опора предусмотрена, чтобы спину не перегружал.

Я подошёл. Протянул руку и провёл ладонью по панцирю.

В отличие от экзокопыт — так механики прозвали привод, и название прижилось — ощущение было другим. Не механика, не инструмент. Что-то живое внутри материала тихо кричало: создано для боя.

У меня защемило в горле.

— Алексей, — сказал Антон Афанасьевич негромко, — это меньшее из того, что мы должны тебе предложить. Надеюсь, что вместе мы сможем сделать не один шаг вперёд.

Двое рослых парней помогли облачиться. Яков сопровождал процесс комментариями — про принцип Руперта, про точки надлома, выведенные на внешнюю поверхность, про пьезовыход и аккумулятор в ранце. Я слушал вполуха. Руки трогали броню, и она отвечала — не словами, просто ощущением правильности.

Семнадцать килограммов. На экзоскелете — терпимо.

— Как? — спросил Яков, когда последняя застёжка встала на место.

— Как будто так и было, — сказал я.

Он кивнул — доволен. Антон Афанасьевич что-то пометил в блокноте.

Испытания под огнём я согласился пройти не подумав. Просто — предложили, и рука сама поднялась. Да.

Это было опрометчиво. Это было правильно.

Очередь из пулемёта — как горох об стену. Я стоял и ощущал каждое попадание — не болью, вибрацией, которая уходила в аккумулятор за спиной. Отвлёкся на пулемётчика — и пропустил болванку из антиснайперского ружья в корпус. Меня качнуло. Отступил на полшага.

Заброневого действия — ноль.

Что-то тёмное и быстрое сообразило раньше головы — я уже двигался к стрелку, руки складывались в знакомый жест.

— Закончили! — резкий голос инструктора ударил в уши.

Я остановился. Выдохнул. Коса, наполовину уже материализовавшаяся, рассыпалась искрами.

— Есть закончили.

— Подойди к рубежу.

Инструктор — Зиновий Егорович, оружейник с руками, помнящими, казалось, все системы стрелкового оружия за последние полвека — протянул мне револьвер. Монструозный. РШ-12, с рукоятью, адаптированной под перчатки брони.

— Его назначение — пробитие и вывод нулей из строя. Дульная энергия уступает винтовке, но номенклатуру патронов мы изменили. Упоры на руках гасят отдачу. По ближней мишени — дважды.

Я встал на линию огня. Навёл. Взвёл курок и потянул спуск.

Удар молотком в торец кисти. Система компенсации сработала — револьвер не ушло далеко, второй выстрел я сделал уже готовым. Щелчок провернувшегося барабана. Мишень пострадала зрелищно — первая пластина бронежилета пробита вчистую, вторая выкрошилась почти насквозь.

— Следующие три — специальная номенклатура. Потом вот это.

Зиновий Егорович открыл удлиненный кейс. На тёмно-зелёном сукне лежал автомат — тяжёлый, в компоновке буллпап, с чем-то неуловимо хищным в силуэте.

— Модификация АШ-12. Под эту броню делали. Можно назвать АШ-14.

— А-а-а-ахренеть, — вырвалось у меня.

Руки сами потянулись.

Зиновий Егорович объяснял — про убранный дульный тормоз, про гашение отдачи через костюм, про увод влево при стрельбе. Я слушал и одновременно держал оружие — чувствовал как оно встаёт в руках, как крепления брони принимают его, как всё это вместе становится одной системой.

Первые одиночные — на четвёрку с минусом. Честно — на тройку с плюсом, но зачёт твёрдый. Короткие очереди дались тяжелее — только на четвёртом магазине два из трёх легли в полуметровый круг.

Потом Зиновий Егорович кивнул на стол.

Там лежало нечто. Обрез. Два ствола вдоль, сваренные из того, что явно начинало жизнь как зенитная установка.

— Это что? — спросил я. — И зачем?

Антон Афанасьевич рассмеялся — по-настоящему, без официоза.

— Это, товарищ майор, должно дать возможность резиновой пулей оглушить мага.

— Твою ж мать. Да этой дурой можно тираннозавра оглушить, не стреляя. А выстрелить — можно?

— Можно. Если не боишься.

Я прицелился в многострадальный манекен и выстрелил.

Две вспышки и два громоподобных взрыва слились в один неразличимый дуплет. Меня развернуло на девяносто градусов. Из манекена выбило всё содержимое сквозь ранее нанесённые повреждения.

— Он же не выживет, — заявил я, когда смог отдышаться.

— В бронежилете — выживет, — сухо ответил генерал.

Я не стал уточнять, где проверяли.

— Хорошо, — сказал Антон Афанасьевич, складывая блокнот. — Пожалуй, достаточно на сегодня. Хотя — погоди. Косу вызывал. А чёрным пламенем можешь?

Я подошёл к разбитому манекену. Сжал его голову руками. Попытался найти в себе ярость — настоящую, не наигранную.

Ничего.

Второй раз. Какая-то искра — и гаснет.

Я психанул и ударил. Дважды. Перчатки послушно поглотили энергию удара — импульс погас, зло некуда было выместить, это только злило больше.

— Ничтожество, — долетело тихим шёпотом.

Неокортекс и наносная цивилизованность отступили.

Кулаки вошли в манекен — без сопротивления, как в пустоту. Тёмная аура вспыхнула на кистях и погасла вместе с конструкцией, которая осела на пол грудой металлокерамики.

Я стоял и смотрел на то, что осталось.

Антон Афанасьевич кивнул каким-то своим мыслям.

— Можешь ведь, — сказал он, — когда захочешь.

И вышел.

Я поднял руку в нарочито утрированном салюте — спине уже закрывающейся двери. Теперь мне было понятно. Это был его способ. Способ разбудить злость как топливо.

Зиновий Егорович кашлянул.

— Не обижайтесь. Он так со всеми. Выталкивает из привычного, чтобы не следовали в русле. У каждого из магов своя точка активации. Он ищет вашу.

— Нашёл, — сказал я, успокаивая бешено стучащее сердце.

— Это хорошо, — спокойно ответил оружейник. — Завтра продолжим.

Он жестом отстранил меня, когда я потянулся к автомату — почистить. Мощь оружия не выходила из головы, манила предсказуемостью силы.

— Успеете. Вон сейчас с доспехом навоюетесь.

Яков и его напарник уже ждали у выхода с двумя вёдрами и тряпками.

Я посмотрел на броню. Броня молчала. Но было понятно — это только начало.

Я слушал и не перебивал.

Дед успел схватить — но не удержал. Взрыв оторвал девочке кисть. Что было дальше, Михалыч не помнит сам. Говорит — из всего в глазах остались куски кости, выглядывающие из обрубка, и пальцы собственной ладони, которыми он сжимал культю. Когда приехала скорая — они с внучкой спали. У обоих жуткое истощение, похожи на жертв концлагеря. Но кисть была на месте. Восстановленная. Кожа просвечивалась насквозь — но кисть.

К протоколу пришлось приложить фотографии. Иначе не поверили бы.

— А потом? — спросил я, хотя уже знал, что будет дальше. Мне нужно было, чтобы она говорила.

— Потом их забрали. Выходили обоих. Дед зарёкся пить и начал пробовать. — Настя помолчала. — У него получается. Кожа, мышцы, связки. Зубы — смешно, конечно, но результат стопроцентный. Один раз так вылечил сослуживца, что у того удалённая пятёрка начала обратно из десны выглядывать. И зубы мудрости — все четыре сразу. Генерал его тогда лично спасал от расправы.

Она улыбнулась — коротко, через силу.

— Его возят к разным людям. Важным. Жёны, любовницы — кожа, рубцы, всякое такое. Он не говорит, к кому. Только смеётся иногда — мол, всё равно не поверите. — Пауза стала длиннее. — Он хороший человек, Лёш. Просто...

Она не договорила.

Просто — повторить не смог. Одна регенерированная конечность за всё это время. Одна — и больше никак. Сколько ни старался, сколько ни ездил в Склиф, сколько ни возвращался оттуда с погасшими глазами.

Я смотрел в иллюминатор.

Настя держала остывший стакан.

За окном была серая вата облаков — ровная, бесконечная, совершенно равнодушная.

Реальность. Бессердечная сволочь.

Михалыч оказался меньше, чем я ожидал.

Не знаю, какой образ я себе нарисовал по дороге — наверное, что-то монументальное, под стать истории. Но в дверях кабинета стоял невысокий жилистый старик с руками сварщика — узловатыми, тёмными в суставах, привыкшими к тяжёлой работе. Седой, коротко стриженый, с той особой прямотой в спине, которая бывает у людей, переживших что-то настоящее и решивших после этого держаться.

Он посмотрел на меня. Я — на него.

— Павел Михайлович, — представился он, пожимая руку. Крепко, но аккуратно — как человек, который привык беречь чужое.

Антон Афанасьевич что-то говорил — вводил в курс, объяснял. Михалыч слушал, кивал, не перебивал. Потом подошёл к кушетке, кивнул мне — ложись, мол — и начал работать.

Руки двигались медленно. Уверенно. Вдоль голеней, по коленям, вниз к стопам. Лицо сосредоточенное, чуть прикрытые глаза — человек, который слушает что-то, недоступное остальным.

Настя сидела рядом, не шевелясь. Я видел, как она держит руки на коленях — слишком ровно, слишком смирно. Затаённая надежда выглядит именно так — как неподвижность.

Прошла минута. Другая.

Михалыч остановился. Не отнял руки — просто перестал двигать ими. Потом всё-таки отнял.

— Алексей, — сказал он негромко, — я вас не чувствую.

В кабинете стало очень тихо.

— Пальцами ощущаю, — продолжил он, не глядя на меня, — а душой не могу коснуться. Как будто нет ничего. Тёплую куклу щупаю.

— Какую куклу? — вскинулся я.

— Резиновую, — буркнул он, с нажимом на «р». — У других я ток крови чувствую, копошение под руками. Где горячо — там травма. Где холод — рубец. Искры где-то. А у тебя — ничего. Как будто ты не человек.

Антон Афанасьевич попытался было вмешаться — начал что-то про "попробуй по-другому, все люди разные". Михалыч его не перебил, выслушал. Потом медленно сел на табурет рядом с кушеткой и посмотрел на свои руки.

— Антон Афанасьевич, — сказал он тихо, — я, наверное, подорожник. Вы понимаете? Хороший подорожник, приложить — и царапина заживёт. Но не хирург. Никогда не был и не буду. — Пауза. — Как та собака — всё вижу, всё чувствую. Сделать не могу.

Он произнёс это без жалобы. Просто констатировал — как погоду за окном.

Настя встала. Молча подошла к кушетке, положила одну руку на мою ногу, второй взялась за предплечье Михалыча. Закрыла глаза.

Стояла так, наверное, полминуты.

Потом тихо выпустила нас обоих.

— Я тоже ничего не чувствую. — Она открыла глаза и посмотрела на меня — не с жалостью, с чем-то сложнее. — Как будто тебя нет. Как будто ты прячешься где-то.

Секунда тишины.

— Подождите.

Она выскочила в коридор — каблучки дробью по плитке, удаляясь.

Кабинет замер. Михалыч сидел у кушетки, не зная куда деть руки — большие, тёмные в суставах, привыкшие к работе, которая вдруг оказалась бесполезной. Антон Афанасьевич у стола думал о чём-то своём. Дежурный врач писал — изредка поднимая глаза к потолку, чуть шевеля губами, возвращаясь к бумагам. Жизнь продолжалась. Всем своим равнодушным видом показывая, что ей до нас нет никакого дела.

За дверью послышались голоса — Настин и детский.

— Сколько людей в кабинете?

— Трое...

Михалыч едва заметно поднял голову.

— ...Или всё-таки четверо?

Дверь открылась.

Девочка лет семи — светловолосая, с голубыми глазами, совершенно серьёзная — вошла, повела головой, осматривая кабинет. Не людей — что-то своё, невидимое остальным. Тепловизор, настроенный на другую частоту.

Взгляд остановился на мне.

— А, это ты. — И разочарованно добавила: — Тогда понятно.

— Что тебе понятно, Верунчик? — слегка вздрогнув, спросил Михалыч.

— А он ненастоящий. — Она ткнула в меня пальцем с той детской непосредственностью, которая не знает, что бывают неудобные истины. — Блыськает, як молния. Нету-нету его, потом бац — є, і знову нету.

Её суржик был прелестен. Ситуация — нет.

— Так что, я не человек? — спросил я семилетку.

— Людина, — серьёзно ответила она, — але ти десь там. — Неопределённо покрутила головой. — Тому дідусь тебе й не бачить. Я теж майже не бачу. Але іноді — бачу.

— А глазами? — с дрожью в голосе спросила Настя.

— А глазами неинтересно. — Святая непосредственность подошла к деду и взяла его за руку. — Глазами все одинаковые. Пішли, ти йому не поможеш.

К выходу они прошествовали в полной тишине. Уходя, Михалыч обернулся — посмотрел на меня, моргнул пару раз, пожал плечами. Виновато. Как человек, которому жаль — и который давно уже привык, что жалеть недостаточно.

Дверь закрылась.

Антон Афанасьевич подошёл к двери, приоткрыл — убедился, что коридор пуст — и повернулся к нам.

— Думаю, говорить о том, что это остаётся здесь — не нужно?

— Само собой, — буркнул врач, угрюмо полируя плешь медицинской шапочкой.

— Алексей, Анастасия?

— Без сомнений, — ответил я за нас обоих. Врач, уловив что-то в моём голосе, нашёл повод и выманил руководство из кабинета. Я был ему признателен.

Настя подошла ближе.

— Лёш, прости...

— Ты-то что извиняешься? — В груди разгоралось что-то тёмное и липкое — не злость ещё, но уже близко. — Это я урод. Слышала? Устами младенца. Ненастоящий. Кукла. Мать её за ногу. За обе.

— Ну ты подожди ерепениться. Это только первый контакт. Может Михалыч ещё настроится. Может я смогу что-то сделать — я же не зря учусь...

— Чему ты научишься? — Голос вышел жёстче, чем я хотел, но остановиться уже не получалось. — Я видел всех вас. Фаерболы, молнии, джедайство на минималках. Толик при инициации двоих распылил — и что? За два месяца хоть что-нибудь смог повторить? Ноль. Зеро. Маги картонные. Фокусники балаганные.

Она выпрямилась.

— Ты опять жалостью упиваешься? Опять дерьмом плюёшься? — Голос не дрожал — чеканил. — Думаешь, я за тебя не переживаю? Думаешь, помочь не хочу? На Михалыча посмотри — подумай, каково ему на внучку каждый день смотреть. Каково знать, что он — подорожник, и лучше не станет. Ты хоть понимаешь, какой ты...

Она запнулась на долю секунды.

— ...моральный урод.

Последнее слово она не выплюнула — выдохнула. Тихо и точно. Хуже, чем если бы крикнула.

В голове перемкнуло.

Я не помню, как встал с кушетки. Просто — был сидя, и вдруг стоял. Потом краем сознания отметил — левая нога подогнута, правая, короткая, в опоре. Тело решило само, пока я был занят другим. Без перекоса. Без раздумий.

Это тоже осталось где-то сзади, на потом.

Но то-то в моих глазах заставило её отступить на полшага — она сама не заметила, как это сделала. Рука поднялась инстинктивно, ладонью вперёд.

Разряд пришёл тонкой нитью — с шипением, с лёгким звоном.

Ударил мне в лицо.

Погас.

Не отражённый. Не заблокированный. Просто — погас. Как будто его не было.

Мы оба замерли.

Настя смотрела на свою руку — растерянно, почти испуганно. Я смотрел на неё. В груди что-то медленно остывало — темнота отступала, оставляя после себя усталость и лёгкую оторопь.

Что это было?

Я не успел додумать — в кабинет ворвались генерал с врачом. Настя опустилась на стул и заплакала — не тихо, по-настоящему, со злостью на себя и на меня одновременно.

— Тихо, дочка, тихо...

— Что тихо?! — Она вскинулась. — Я его молнией ударила, дурака такого!

— Какой молнией? — врач смотрел на меня — целого, невредимого. — Может, ты только хотела? Собиралась?

Настя, всё ещё на нервах, выбросила руку в мою сторону.

— Вот такой!

На этот раз разряд был толще — шнурок, а не нить, подпитанный её состоянием. Протянулся между нами.

Мои ладони поднялись сами. Раньше головы. Раньше любой мысли.

Разряд ткнулся в них — и погас. Под потолком хлопнула светодиодная лампа.

В кабинете на секунду стало темнее.

— Эм-м, — произнёс врач, подходя ко мне с видом энтомолога, обнаружившего неизвестную бабочку. — Мне кажется, или мы только что открыли ещё одну особенность нашего подопечного?

Я смотрел на свои ладони.

Ладони не дымились. Не светились. Выглядели совершенно обычно.

Ощущение, что я только что смотрел чьими-то чужими глазами — ушло. Тихо. Без следа. Как будто его не было. Как будто это было просто тело. Просто рефлекс.

Никто пока не назвал это правильным словом. Никто не сказал — антимаг. Щит. Поглотитель.

Просто стояли и смотрели на перегоревшую лампу.

— Настя, Алексей, — разрядил обстановку генерал. — Давайте вы уже все свои нюансы раскроете — да и пойдём.

Антон Афанасьевич смотрел на меня. В его взгляде было что-то, чего я не умел читать — не удивление, не радость. Что-то похожее на тихое "вот оно".

Я не спросил.

Он не сказал.

Работа спасла.

Не в смысле исцелила — в смысле дала чем занять руки и голову, пока остальное приходило в себя. Антон Афанасьевич, не комментируя и не объясняя, открыл мне доступ к материалам. Не ко всем — но достаточно, чтобы было что читать.

Я читал.

База жила своей жизнью — мимо, вокруг, не спрашивая разрешения. За окном кто-то гонял на полигоне до седьмого пота. В коридоре разговаривали вполголоса, иногда смеялись. Из кухни тянуло кофе и чем-то жареным. Люди ели, спорили, тренировались, уставали — и совершенно не нуждались в том, чтобы я за ними наблюдал.

Это было неожиданно успокоительно.

Яков мелькал чаще других — всегда в движении, всегда с чем-то в руках. Папка, образцы, непонятный контейнер. Иногда что-то бормотал себе под нос — не рассеянно, а сосредоточенно, как человек, который разговаривает с задачей. Однажды прошёл мимо меня в коридоре, на ходу сунул в руки какой-то камень — мутноватый, неправильной формы — и исчез за углом прежде, чем я успел спросить зачем.

Камень был тёплым. Хотя лежал на столе.

Я поискал его досье.

Яков Сергеевич Амар, тридать один год.

Уже первая строчка заставила перечитать. Потом ещё раз. Потом я откинулся на спинку стула и некоторое время просто смотрел в потолок.

Родители — туареги. Ливия. Приехали в СССР в середине восьмидесятых — бежали от родни, не принявшей их брак. Знали русский: их собственные родители работали в посольстве, закончили советскую школу при нём. Начальник ОВИР, оформлявший документы, попался человечный — вошёл в положение, помог обосноваться.

Сына назвали в его честь.

Яков Сергеевич.

Человека из ОВИР, говорят, это известие настигло уже на пенсии. Он долго молчал, потом сказал — надо же.

Дальше шло привычнее: геологический факультет, несколько сезонов в поле, смена направления. Геммология. Инициация — тихая, без эксцессов, проявилась постепенно, сам не сразу понял что происходит. Просто камни начали отвечать иначе. Стали понятнее. Потом выяснилось, что он может делать с ними то, чего не может никто.

Попытка собственного бизнеса. Гибридные камни — минералы, несовместимые в обычных условиях, сращённые в единую структуру. Сапфир и изумруд. Александрит и рубин. Красиво, уникально, невозможно — и тем не менее вот оно, держи в руках.

Не учёл расклады. Объяснили популярно. Человек бесконфликтный — согласился работать на нужных людей за небольшие деньги. Потом аналитический отдел Конторы вышел на торговцев странными камнями.

Дальше — здесь.

Я закрыл досье и некоторое время смотрел на камень, который он сунул мне в руки. Тот всё ещё был чуть тёплым. Или мне казалось.

Туарег из Ливии с именем Яков Сергеевич, который сращивает несовместимое и делает невозможное с такой же интонацией, с какой другие люди делают бутерброды.

Такое не придумаешь. Такое просто иногда случается — жизнь фантазирует лучше нас.

Материалы по пластику шли отдельной папкой — плотной, с пометками разных рук на полях. Я читал медленно, перечитывал, рисовал схемы на листке рядом. Не потому что не понимал — потому что хотел понять правильно.

Керамика и полимер в одной структуре. Не армирование — взаимопроникновение. Твёрдость и вязкость одновременно, лёгкость, формуемость. Пуля входит — и вместо пробития уходит в вибрацию, в продольную волну, которую пьезоматрица снимает как электричество.

Физики написали заключение на трёх страницах. Смысл сводился к тому, что это невозможно.

На полях чьей-то рукой было приписано: и тем не менее.

Я невольно усмехнулся.

Ограничение было одно — и существенное. Каждую единицу брони Яков делал руками, лично. Катализатор — редкий изотоп осмия, который загрязнялся и требовал перегонки, тоже его. Три с половиной килограмма готового материала в день. Неделя — комплект на одного оперативника.

Штучная работа. Медленная. Дорогая в самом прямом смысле — временем и силами конкретного человека.

Я отложил папку и посмотрел в окно.

База жила. Кто-то смеялся в коридоре — громко, от души, над чем-то явно несерьёзным. За окном двое тащили куда-то ящик, переругиваясь вполголоса. Из мастерской Якова доносилось негромкое пение — что-то неопределённое, без слов, просто мелодия под руки.

Люди. Просто люди — которые любят, едят, устают, смеются над глупостями. И только потом — маги, оперативники, механики.

Это я понял окончательно в тот день, когда Евгения Мироновна появилась на утреннем брифинге с подвеской.

Сердце — цельное, без единого шва. Сапфир и изумруд, переходящие друг в друга так плавно, что граница угадывалась только на свету. Цвет его глаз и цвет её.

Никто не видел, когда он подарил. Никто не спрашивал.

Евгения Мироновна провела по подвеске пальцем — один раз, быстро, почти незаметно — и продолжила брифинг.

Яков в тот день был занят с утра до вечера. Бормотал своё, носил образцы, исчезал и появлялся. На подвеску не смотрел. Или смотрел так, что не поймаешь.

Все всё понимали. Никто ничего не говорил.

Я смотрел на это и думал — вот оно. Вот как это работает. Не подвиги, не способности. Просто два цвета в одном камне, и человек, который умеет сращивать несовместимое.

Я закрыл папку, встал и пошёл — не зная куда, просто вперёд. Ноги сами привели к мастерской.

Дверь была приоткрыта. Изнутри тянуло чем-то минеральным — сухим, чуть острым, непохожим ни на что знакомое. Я постучал.

— Открыто, — донеслось изнутри.

Яков стоял у стола спиной ко входу. Руки двигались над чем-то мелким — осторожно, почти нежно. На полках вдоль стен — образцы, контейнеры, папки, несколько камней просто так, без подписей. Один светился чуть заметно — или мне казалось.

— Присаживайся, — сказал он, не оборачиваясь. — Стул у стены.

Я взял стул, поставил в сторонке и сел. Яков продолжал работать. Я смотрел.

Прошло минуты три.

— Яков, — сказал я наконец.

— Яша, — поправил он. — Без официоза.

— Яша. Я не по делу.

— Знаю, — он наконец обернулся. Посмотрел спокойно — без вопросов, без оценки. — Чай будешь?

— Буду.

Он поставил чайник, вытер руки о тряпку и только тогда повернулся полностью. Протянул руку.

— Яков Сергеевич Амар. Яша — если не по делу.

— Алексей Топорков. Лёша — если не по делу.

Он кивнул — принято — и снова взялся за своё. Руки вернулись к камню, голова осталась здесь.

— Читал моё досье? — спросил он через минуту.

— Читал.

— И?

Я подумал секунду.

— Такое не придумаешь.

Яков чуть улыбнулся — краем, не отрываясь от работы.

— Жизнь фантазирует лучше нас. — Он перевернул камень, посмотрел на просвет. — Ты вот тоже не придумаешь.

— Я — обычная история.

— Обычные истории сюда не попадают. — Он поставил камень на место и взял другой. — Здесь у каждого своё "такое не придумаешь". Просто не все читали чужие досье.

Чайник закипел. Яков разлил — молча, без церемоний — поставил кружку передо мной и вернулся к столу.

Мы помолчали. Хорошо помолчали — не неловко, а как люди, которым не нужно заполнять тишину.

За окном темнело. На полке тихо светился камень — или всё-таки казалось.

— Яша, — сказал я наконец, — а тебе здесь как?

Он подумал. Не для вида — на самом деле.

— Лучше, чем у нужных людей. Хуже, чем в своём деле. — Пауза. — Но интереснее, чем где-либо ещё. Задачи такие, что не скучно.

— А падать приходилось?

Он посмотрел на меня — коротко, без обиды.

— Приходилось. — И добавил, помолчав: — Вставать тоже приходилось. Это, знаешь, становится привычкой.

Я ничего не ответил.

Он не ждал ответа.

Мы допили чай. Яков вернулся к своим камням. Я сидел и смотрел как он работает — руки двигаются уверенно, без лишних движений, без суеты. Человек, который нашёл своё место. Не потому что повезло — потому что искал.

Уходя, я задержался у двери.

— Яша.

— М?

— Спасибо.

Он не спросил за что. Только кивнул — не отрываясь от камня.

Яков нашёл меня через несколько дней за столом в отдельной кухне.

Не с утешениями — просто поставил на стол баклажку с пивом. «Конкурент», производства Приазовской Баварии — и откуда только узнал про Ейск? Душу как будто кто-то погладил. развернул газету с порезанным вяленым судаком, крупным, не то, что продают в магазинах — от запаха во рту сами собой вспомнился вкус — и сел напротив. Без предисловий. Как будто мы уже договорились.

— Ты на судака как смотришь?

— С вожделением.

— Уже хорошо.

Судак был хорош. Пиво тоже. За окном темнело — не торопясь, по-летнему, нехотя отпуская день.

Мы помолчали. Яков оторвал кусок рыбы, прожевал с явным удовольствием. Я смотрел в кружку.

— Лёш, — сказал он наконец, — ты на Афанасьевича злой.

Не вопрос. Констатация.

— Имею право, — сказал я.

— Имеешь, — легко согласился он. — Я не про то. Ты себя на его место поставь. Не чтобы простить — просто посмотри.

Я скривился. Он поднял руку — подожди.

— У него потерь как блох на лисе. Продвижения никакого толком. Мой пластик, Михалыч с Верунькой, ты со своими иммунитетами — вот и всё, что в сторону от фокусов отходит. А ему надо начальству докладываться, финансирование выбивать, с нами возиться. — Он отхлебнул пива. — И по каждому случаю гибели — в глаза родне смотреть. Ты можешь себе представить, каково это?

— Могу, — сказал я.

Коротко. Без объяснений.

Но что-то в этом слове было такое, что Яков перестал жевать и посмотрел на меня внимательнее.

Я не планировал рассказывать. Просто — вышло.

— Была ночь. После того как они погибли. Антон Афанасьевич сказал — подготовь речь. Для похорон. — Я покрутил кружку в руках. — Я сидел, во мне наверное литр кофе пополам с коньяком булькал. И ни в одном глазу. И ни в одной извилине. И на экране ни строчки. Не потому что слов нет — потому что любые слова были или ложью, или пафосом, а ребята этого не заслуживали.

Яков слушал. Не перебивал.

— Я раз написал — сжёг. Не фигурально — буквально. Клавиатура не пережила. Написал второй раз — перечитал и понял, что это некролог из газеты, а не слова для живых людей. «Был. Умер. Скорбим». — Я помолчал. — Потом Настя зашла. Не спросила ничего, просто накрыла руку ладонью. И я вдруг понял — они погибли не из-за меня. Ради. Ради того, чтобы мы могли идти дальше. И слова сами легли.

За окном стемнело окончательно. База притихла — не замерла, просто перешла на ночной ритм.

— На кладбище шёл дождь, — сказал я. — Мелкий, противный. Бумажку размыло. Я говорил без неё — просто с людьми. И пообещал себе, что сделаю всё возможное, чтобы больше не собирать людей вот так.

Яков помолчал. Потом кивнул — каким-то своим мыслям.

— Значит, можешь, — сказал он негромко. — Представить каково это.

— Могу.

— Тогда злись, — он пожал плечами. — Имеешь право. Только не вместо, а вместе с. Злость — это топливо, Лёш. Хорошее топливо, если знаешь когда подбросить в костёр.

Он взял следующий кусок судака. Я налил ещё пива.

— Зря я тебе мораль читаю, наверное, — добавил он через минуту. — У меня всё попроще было. Без смертоубийства и таких танцев с бубном.

— Нет, — сказал я. — Иногда нужен кто-то, кто треснет доской по голове. Чтобы резьбу заржавевшую повернуть.

Я поднял кружку. Он повторил жест.

Мы выпили. Молча.

Судак заканчивался. Никто никуда не торопился. За окном база жила своим ночным — тихим, негромким, живым.

Яков — туарег из Ливии с именем Яков Сергеевич, который сращивает несовместимое и падает и встаёт с такой же интонацией, с которой другие люди делают бутерброды — сидел напротив и неторопливо допивал пиво.

Точка опоры. Координата.

Я не знал тогда, что она останется — надолго. Что потом, когда будет совсем плохо, я буду вспоминать не слова. Просто — вечер, судак, пиво, и человек, который не пытался меня починить. Просто сидел рядом.

Вошли. Антон Афанасьевич мельком оглядел комнату — привычно, как человек, который делает это всегда и не замечает, что делает. Взгляд Сергея задержался на почерневшем подлокотнике. Бровь поползла вверх. Я всегда завидовал этому умению — спросить молча и ждать, пока сам не сознаешься. Чуть пожал плечами, развёл руками — виноват, мол, само вышло.

— Здравствуйте, Антон Афанасьевич, — я протянул руку.

— Здравствуй, Алексей, — пожал неожиданно крепко, по-дружески, как будто не было никакой дурацкой эскапады. Повернулся: — Привет, Анастасия.

— Привет всем, — немного устало сказала помощница, кивнув. — Евгения.

— Анатолий. — Племянник закрыл дверь, вернулся. — Вы простите, я сейчас стулья с кухни принесу.

— Я помогу, — отозвался Сергей.

Ушли. Антон Афанасьевич воспользовался паузой мгновенно.

— Ты изменился, — констатировал он. — Но по-прежнему считаешь всех виноватыми.

— Возможно. — Я постарался не накручивать. — Но мы все здесь не для этого. Так ведь?

— Так. — Он не стал спорить. — Но я всё равно вынужден спросить: старые обиды довлеют — или ты способен разговаривать спокойно?

Я вспомнил слова Сергея про пешек и ферзей. И его глаза, когда он это говорил. На секунду окунулся в себя — вынырнул.

— Способен. — Пауза. — Честно.

С кухни вернулись Сергей и Толик со стульями и табуреткой. Расселись. Генерал с Евгенией — на стульях. Сергей с племянниками — на диване. Я — на табурете. Ноги, которым некуда было деваться, напомнили о себе. Антон Афанасьевич подождал, пока все устроятся, и начал.

— В первую очередь — спасибо всем, — начал Антон Афанасьевич. — Спасибо, что выжили. Что смогли дать отпор и не упустили. Краткую выжимку мы получили, по дороге с аэродрома оценили. Теперь нужны ваши мысли — по горячим следам. Всё, что показалось интересным, неинтересным, выбивающимся из общей картины.

— Я начну, — сказала Настя.

Она машинально поправила волосы и выпрямилась — не по-военному, а как человек, который собирается говорить и хочет, чтобы его слышали.

— Во-первых, атака шла с разных сторон. Только это нас и спасло — маг и нули обретались в разных точках города, точка сбора была во дворе, и слепки ауры уже были загружены заранее. Евгения, несмотря на включённый диктофон, что-то писала в блокноте — быстро, не отрываясь. Или зарисовывала? Я попытался незаметно вытянуть шею, но обзор загораживала папка.

— Во-вторых, мне хватило сил сопротивляться давлению троих нулей и выдать один разряд. Перед этим мы с Алексеем крепко поскандалили, я была на грани врезать ему. Ну и вчера мы немножко много выпили. — Она чуть покраснела. — Не знаю, относится ли к делу. Ещё непонятка: у Лёши инициация прошла без внешних проявлений — как будто скрытно, и для меня, и для напавших. Его для них будто не существовало, он даже давления не почувствовал и смог в ближнем контакте применить магию. И с нулями что-то не так — их кровь с кристаллами, цвет нечеловеческий. Как будто их переделали во что-то иное, оставив только внешность. — Слова начали опережать мысль, окончания смазывались, речь сбивалась на скороговорку: — Они были другие внутри, понимаете, не просто зомби, там что-то сделали на уровне состава, на уровне крови, это важно, это—

— Анастасия, — мягко остановил её генерал. — Здесь что-то из ряда вон?

Она выдохнула. Кивнула в мою сторону — виновато.

— Алексей, когда распсиховался, сам не заметил, как подпалил подлокотник. Вот этот. — Она ткнула пальцем в обугленное дерево. — Просто сжал руку — и всё.

Я перебил племянницу:

— На самом деле — было напряжение, и ему нужен был выход. — Не столько распсиховался, сколько... — Я помолчал. Привычка — окунуться в прошедшее и осмотреть себя, как чужого. — Эмоционировал сверх меры. Пламя меня не обожгло, хотя контакт с кожей был плотный. Это мне показалось важным.

— Что ещё? — Евгения подняла голову от блокнота.

— Было ещё одно. Непроизвольное. — Я чуть помедлил, подбирая слова, которых, строго говоря, не существовало. — В конце разговора, уже снимая напряжение, я смахнул с пальцев каплю тёмного пламени на пол. Сам того не хотел. Просто — вышло.

— Это всё?

— Нет. — Я посмотрел на генерала. — Не знаю, должно ли так быть, и испытывал ли это кто-то ещё. Но когда мы с Настей подходили к дому — у меня было ощущение, что ткань реальности набрякла. Как натяжной потолок, когда сверху заливает. Ждёшь, что вот-вот прорвёт.

Антон Афанасьевич подобрался.

— Это не додумка «после драки»?

— Нет. — Я выдержал его взгляд. — Вы меня знаете. Я условие под ответ не подгонял.

Секунда тишины. Проверял — или просто давал мне услышать собственные слова?

— Принимается. — Судя по тону, это была проверка, на которую я, тем не менее, поддался. — Продолжай.

— Это длилось недолго, потом ушло. Но когда Толик завопил — я, даже в состоянии грогги, почувствовал, как эта... — я покосился на племянников и выбрал слово попроще, — ...эта штука прорвалась и хлынула через него. А он уже использовал поток.

— Занятно, — сказал генерал. — Раньше у нас не было наблюдателей с даром, которые присутствовали бы в момент инициации. — Он повернулся. — Настя, а ты что скажешь про этот момент?

Она потупилась. Было видно, что стыдно — по-настоящему.

— Ничего. Я вообще ничего не чувствовала. Мне не до того было — сюда шли, я за брата боялась. А когда нас тащили — в позе мешка с травой много не надумаешь.

— Аргумент, — заметил с дивана Сергей.

— А когда ты сам дома сражался — что ощущал? Ты же их магией уложил.

— Магией, да. — Я согласился. — Но там была ненависть. Своя, настоящая. Самая чёрная часть — нашла выход. Концентрат. Как у Симонова, помнишь? Сколько раз встретишь — столько убей.

Сергей присвистнул.

— Ты же их первый раз видел. Не знал, что они такое, чем опасны, чего хотят. Откуда такая ярость — незамутнённая?

Мне самому стало интересно. Я попытался вернуться туда — восстановить ощущение, найти корень. И нашёл.

К Насте тянулись руки. К моей Насте.

Что-то из найденного, видимо, проступило на лице — потому что Антон Афанасьевич резко бросил:

— Стоять.

Я вынырнул.

В правой руке мерцала коса — ровно такая же, которой я рассёк того, кто хватал племянницу. Левая уже тянулась перехватить рукоять, довернуть, замахнуться. Убрать всё, что может причинить ей вред.

Коса погасла. Не выдержала столкновения с реальностью — рассыпалась невесомыми искрами.

В комнате было очень тихо.

Толик вжался в диван. Сергей держал правую руку на клапане кобуры. Евгения замерла с полуоткрытым ртом. И только генерал смотрел на меня — с любопытством, почти с удовольствием.

Я нашёл взгляд Насти последним.

Она смотрела на меня со страхом. Не на косу — на меня. И в этом страхе было что-то ещё, что я не успел прочитать — она отвела глаза первой.

— А я тебе клюшку предлагала, — сказала она. — Как акцентуализатор.

Невпопад. Намеренно невпопад — чтобы разрядить.

— А ты хорош, — протянул генерал. — Вот так, без пассов, без вербалки, без рукомашества — подготовиться к бою. Мы бы отсюда не ушли?

— Не знаю, — ответил я, пытаясь погасить начинающуюся панику. — Не могу говорить об этом.

— И это тоже хорошо.

— И, наверное, я перейду к другой части нашего разговора.

Он встал. Прошёлся к окну, вернулся — не нервно, а как человек, которому думается лучше в движении. Попросил Сергея принести чаю. Евгения вызвалась помочь — и стало понятно, что это не про чай.

Дверь на кухню закрылась.

— Для начала — всё сказанное останется только в вашей памяти. Подписку о неразглашении дадите после разговора. У Анастасии она есть, твоя, Алексей, потребует обновления. Анатолий — за вас напишет мать, но отвечать будете вы. По всей строгости.

— А с другими магами можно будет обсуждать? — не выдержал Толик.

— Нужно, — негромко поправила его сестра. — Не перебивай.

Антон Афанасьевич чуть улыбнулся — краем, едва заметно — и продолжил.

Продолжил ходить — мягко, негромко, размеренно, оставаясь всё время в поле зрения.

— Я возглавляю подразделение с двумя направлениями. Первое — изучение паранормальной активности и постановка её на службу. Разведка, аналитика, сбор информации — в том числе через смежников. — Короткий кивок в сторону кухни. — Второе — формирование боевого подразделения. Маги, оперативники, спецназ. Учатся взаимодействовать, отражают угрозы, превращаются из цивилов в бойцов. Первое получается — в той или иной степени. Второе — из рук вон плохо.

Он помолчал. Не для эффекта — просто дал словам лечь.

— Радует только то, что на той стороне не сильно лучше. Магические способности липнут к людям, которые в большинстве своём маргинализированы или настроены антисоциально. Наверху проскакивает мнение — вывести магию за рамки законности вообще. Крайняя мера, но понять логику можно. У соседей похожая картина. Реального выхлопа магия не даёт, поставить её на службу обществу не получается ни у кого — за исключением Ирана. Но после того, как они закрылись, крохи информации, которые мы выцарапываем, картинки не дают.

Я слушал и одновременно смотрел на него — не на слова, а на то, что между словами. Он говорил ровно столько, сколько считал нужным. Не больше.

— Как сражаются маги — ты видел. Вас спасают щит и неожиданность. Фаерболы, молнии, броски — хороши для балета. Каких-то реально могучих вещей мы не наблюдаем. Ни у нас, ни на той стороне. Исключения — вудуисты, огнепоклонники, раввины с их големами. И сейчас появилось кое-что новое — у англичан есть спецы по управлению сознанием. — Он остановился — намеренно, давая словам лечь. — Это опасно.

— Также у нас нет возможности вычислять магов, определять потенциал, как-то развивать. С момента образования группы — нашли два десятка человек, потеряли троих в боевых группах, не смогли помешать почти тридцати случаям похищения или ликвидации инициатов.

— Вы вот так выпустили Настю? — не удержался я.

— Остынь, Алексей. — Он не остановился, не повернулся — просто произнёс это на ходу, как факт. — На практике выяснили: уже инициированных магов вудуны вычислить не могут. Фактор инициации влияет на обнаружение — сам по себе. Возможно, твои предчувствия помогут понять, что происходит в этот момент.

Он остановился у стены. Повернулся.

— В общем — хорошего мало. Из хорошего: государство не скупится, создаёт условия. Но мы что-то делаем не так. Топчемся на месте — как слепой с газетой против вооружённого рапирой.

— М-да. А Штаты? Они же должны были воспользоваться ситуацией — плюс весь этот голливудский культ супергероев.

Антон Афанасьевич усмехнулся — коротко, без веселья.

— Супергероика сыграла с ними злую шутку. На одного супергероя вылезло двое-трое суперзлодеев. Индивидуализм, безнаказанность, инфантилизм. Им тоже сложно — по-своему. Плюс они сделали ставку на превосходство одного и команду поддержки. Вслух этого не говорят, но вышло оглушительное фиаско.

Он помолчал — и я понял, что сейчас будет история.

— Слышал про гангстерские войны в Детройте? С полгода назад.

— Латино с неграми делили останки автозавода, — кивнул я. — Я почувствовал привкус фальши в репортажах и не стал вникать.

— Правильно почувствовал. — Он снова двинулся по комнате. — У латино был ушлый лидер — выставлял вместо себя подставного главаря, сам манипулировал эмоциональным фоном толпы. Люди шли за ним как заведённые и не понимали почему. У негров был бывший шоумен — очень неслабо прокачался жечь всё, что попадётся на глаза. Детройт для этого место подходящее — там давно уже есть кварталы, куда полиция не суётся. Готовая арена.

Я слушал и уже видел, куда это идёт — но не перебивал.

— «Партнёры» выпустили своего супермена. — Слово прозвучало как диагноз. — Из подтверждённых навыков: мелкая элементальщина, личный щит на полсотни килоджоулей, либо около полутора в радиусе десяти метров. И с этим цирком они пошли брать территорию.

— Стоп, — щёлкнуло у меня в голове. — Изнутри щита можно стрелять только магией. Значит расчёт был не на огневой контакт.

Евгения, вышедшая с чаем, чуть улыбнулась — краем губ, едва заметно. Будто ждала именно этого.

— Расчёт был на прорыв к ключевым точкам, — подтвердил генерал. — Безопасная доставка, занятие позиций, затем ещё пара рейсов, снятие щита — и победа. Красиво на бумаге.

— Ключевые точки уже были заняты, — пришло мне следующее.

— Заминированы. Первая же многоэтажка, куда эта компания в два десятка человек вошла плотным строем, сложилась. Очень красиво рванула — дважды. Вышли только сам герой и пара бойцов, которые додумались держать его вплотную и не давать сбежать. Вся война была на публику — с единственной целью завалить супермена.

— Крот?

— Скорее крыса. Чистка потом была жёсткой. — Он остановился. Я узнал этот взгляд — не пауза, проверка. — Но ты будешь угадывать, что было дальше?

Я прикинул.

— Бульдозеры. Два-три. Изнутри щита бойцы ничего с техникой не сделают — маг их туда не для огневого контакта взял. Значит он сам технику повредить не может, иначе бы изначально не использовался как паровоз с прицепными вагонами. Гони его по улочкам, дави, не давай остановиться. Будет мало двух — подгони четыре.

Евгения медленно опустила поднос на стол. Генерал развел руками и затем, коротко, без театральности, приложил ладони друг к другу.

— Отлично, Алексей.

Племянники растерянно переводили взгляд с меня на Антона Афанасьевича. Он это заметил.

— Мы спорили о том, сколько информации у Алексея в багаже, и что он сможет на ходу извлечь из неё.

— Я проиграла, — спокойно сказала Евгения. — Опасалась, что на гражданке мозги закисли. Была неправа. Приношу извинения.

Почему-то от этих слов стало чуть теплее — глупо, но факт.

Я потянулся было к тарелке с нарезанным, которую Сергей протянул племянникам, но что-то изнутри догнало.

— Антон Афанасьевич. Я не знаю деталей достаточно, чтобы утверждать. Но — вы не рассматривали версию, что это всё было постановкой?

Генерал мгновенно подобрался. Евгения подхватила блокнот.

— Цель, задачи?

— Наглядно продемонстрировать собственную слабость — и в части силы магов в арсенале спецслужб, и в части неумения их грамотно применить. Показать, что носители дара годятся только на то, чтобы носить трусы поверх трико. — Я говорил осторожно, взвешивая каждое слово — не потому что боялся ошибиться, а потому что версия складывалась прямо сейчас, на ходу, и я не хотел забежать дальше, чем видел. — При этом увести в тень то, что может принести результат при долгосрочной реализации. R'n'd по теме не может быть мгновенным. Но само обладание знанием о нём заставит противников либо начать копать — либо помешать реализации. А значит выгоднее, чтобы противник смотрел на клоунаду и делал выводы про клоунаду.

— Умно, — сказал генерал. — Не лишено обоснования.

— Товарищ генерал, — я чуть усмехнулся, — я понимаю, что вы это для подбадривания. Не верю, что тему не копали до текущего момента.

Тюрин посмотрел на меня — секунду, не больше.

— Копали. Но не мы. Результаты мы получили от людей, которые как раз и выступают нашими антагонистами.

Сергей негромко процедил что-то про бульдогов под ковром. Поймал взгляд генерала — чуть демонстративно стушевался.

— Нет-нет, я понимаю, что когда в семье одна жена, она вырастает эгоисткой. — Девушки прыснули. — Но всё же надо бы в одном направлении двигаться.

— Про нас то же самое могут заявить смежники, — по-отечески заметил Антон Афанасьевич. Тема была закрыта.

— Ок. — Я вернул себе слово. — Какова моя роль во всём этом?

Генерал пристально посмотрел мне в глаза. Я выдержал — перебороть не смог, но и не сломался. Мы молчаливо признали силу друг друга.

— Всё зависит от того, чего ты сам хочешь.

Я ожидал этой формулировки. Беда была в том, что я не знал ответа.

Прорва информации манила окунуться с головой — это было моё место, и я тосковал по нему, как ни бесись, вспоминая прошлое. С другой стороны — способности назад не убаюкать. И оставлять себя неподконтрольным не стал бы даже я сам. А значит — учиться. Но инвалидность не даст проявить силу в полную и в любом боевом подразделении я буду обузой. Принесите мне врага, я его нашинкую — представилась абсурдистская картинка.

Видимо, что-то подобное предполагал и Антон Афанасьевич. Потому что он медленно, с достоинством выложил на стол козырного туза.

— И чтобы тебе лучше думалось — мы учим Анастасию не на боевого мага. Мы хотим помочь ей стать целителем. Она первая и единственная, кто учится на врача, обладая даром. У нас в штате есть маг-целитель — без медицинского образования, к сожалению. На его счету одна регенерированная конечность. Повторить пока не может. Но умеет лечить зубы до состояния как новый и рассасывать импланты.

По мере того как он говорил, я подавался вперёд — не замечая, как это выглядит со стороны, не думая об этом. Каждое слово тянуло ближе. В какой-то момент я наклонил табурет настолько, что упал бы — не подхвати меня Сергей за плечо.

Мы чуть не рухнули вместе, но хватка была сильной.

— Это... правда? — затаив голос, спросил я.

— Да.

— Вся правда?

— И снова да.

Краем глаза я поймал Настю.

Она сидела прямо — чуть больше обычного, на полсантиметра. Не радость. Что-то, в чём радость была только частью — меньшей частью. Остальное я не успел прочитать. Она почувствовала мой взгляд и отвела глаза — быстро, намеренно, как человек, который не хочет, чтобы его сейчас читали.

Я отложил это — туда, где складывается то, что требует времени.

— Я согласен, — сказал я.

— Даже если он не сможет повторить это с твоими ногами? — тихо спросила она.

В её голосе было что-то, чего я не ожидал. Не скепсис — что-то похожее на страх. Как будто она боялась, что я отвечу неправильно.

— Что сделал один — второй сможет повторить. Не второй — так третий.

Сергей, стоявший у балкона, резко обернулся. На его лице было одобрение — и что-то похожее на гордость. Как будто он ждал именно этих слов.

— Я тоже согласен, — подал голос с дивана Толик.

— Это хорошо, — устало вздохнул генерал. Было видно, что он готовился к более долгому разговору. Повернулся к Сергею: — А ты?

— Записывайте уже, сколько ж можно от судьбы бегать. — Подполковник сейчас был собой — без масок, без интонаций на выбор. — Там, кстати, ещё армейские. Не худший материал. Мы говорили с ними. В головах не ветер.

— Женя, попроси коллег — пусть с Сергеем и ребятами съездят, помогут определиться. Бумаги оформят, оружие сдадут. — Антон Афанасьевич повернулся ко мне. — А тебе, майор...

Я открыл было рот.

— Майор-майор, — повторил он, с лёгкой улыбкой, которая исчезла почти сразу. — Предстоит важное задание. Которое проявит твою зрелость и готовность принимать решения не только за себя, но и за доверившихся тебе людей.

Я смотрел на него. Ждал.

— Тебе предстоит подготовить речь, которую ты произнесёшь на похоронах погибших.

Комната не изменилась. Солнце за окном стояло там же. Толик смотрел в пол. Настя — в стену. Сергей — никуда.

Бремя гордых — обрыв: чашу горькой над пропастью выпить, чтоб с хмельной головой не упасть, а шагнуть в тишину.

Откуда взялись эти слова — не знаю. Просто были. Просто легли.

— Понял, — сказал я.