Моя книга "Жизнь Элиолая Чакора, или Птица, которая любит Луну"
https://www.litres.ru/book/kroni-toropov/zhizn-eliolaya-chakora-ili-ptica-kotoraya-lubit-lunu-73063728/
Фантастическая повесть с элементами сюрреализма, рассказывающая историю жизни существа по имени Элиолай Чакор - кто он, откуда, и куда пришёл.

Газеты в Хогвартсе читали странно.

Их не обсуждали вслух — разве что заголовки. Никто не спорил с текстом, никто не проверял источники. Газета была чем-то вроде погоды: если написано, что сегодня ясно, значит, ясно, даже если за окном льёт дождь.

Полумна это заметила давно.

Но по-настоящему — в тот день, когда в «Ежедневном пророке» вышла статья про её папу.

Она узнала об этом не из самой газеты.

— Слышала? — сказала девочка за завтраком, не глядя на Полумну. — Твой папа опять написал какую-то чушь.

— Какую именно? — спокойно спросила Полумна.

— Ну… — девочка замялась. — Что-то про заговоры и несуществующих существ. Как всегда.

Полумна кивнула.

— Значит, не читала.

Девочка вспыхнула.

— А зачем? Там же и так понятно.

Вот оно.

Полумна взяла газету.

Статья была аккуратной, вежливой и очень опасной. В ней не было прямых оскорблений. Только лёгкая ирония, кавычки в нужных местах и фразы вроде «по мнению так называемого исследователя».

Папу не называли лжецом.

Его называли смешным.

Полумна читала медленно. Пуговица в кармане была тёплой, но не дёргалась — здесь не было забвения. Здесь было переписывание.

— Это хуже, — подумала она. — Это не стирают. Это заменяют.

Вечером пришло письмо.

Конверт был помят, как будто его держали слишком долго, прежде чем отправить.

Полумна,

не волнуйся. Когда над чем-то смеются — значит, оно задело.

Я знаю, что они делают. И знаю, зачем.

Главное — не начинай оправдываться. Оправдания — это форма согласия.

С любовью, папа.

Полумна перечитала письмо три раза.

Потом аккуратно сложила и положила в блокнот между страницами с заметками.

На следующий день в коридорах стало шумнее.

— Лавгуд, — окликнул кто-то. — А ты тоже веришь, что министерство прячет мозгошмыгов?

Полумна остановилась.

— Нет, — сказала она. — Я думаю, что министерство прячет гораздо более скучные вещи.

Смех прокатился по коридору.

Это был не такой смех, как раньше. В нём не было неловкости. Он был уверенным. Люди смеялись, потому что знали: так можно.

Полумна поняла:

смех получил разрешение.

Она достала пуговицу.

Та дёрнулась — не к смеющимся, а к газете в руках одного из учеников.

— Значит, источник там, — сказала Полумна.

Она начала наблюдать за тем, как именно читали газеты. Кто первым усмехался. Кто повторял формулировки. Кто переставал задавать вопросы.

Правда не исчезала сразу. Она теряла форму.

Однажды в библиотеке Полумна услышала разговор двух старшекурсников.

— Ну, если даже в “Пророке” пишут, что это бред…

— Да, значит, так и есть.

— А если “Пророк” ошибается? — спросила Полумна, подходя ближе.

Они посмотрели на неё с раздражением.

— Слушай, — сказал один, — ты что, считаешь себя умнее журналистов?

Полумна задумалась.

— Нет. Я считаю себя внимательнее.

Они рассмеялись.

Пуговица в её ладони стала горячей.

Вечером она снова встретила Гарри. Он держал газету, но не читал.

— Это про твоего папу? — спросил он осторожно.

— Да, — ответила Полумна.

— Мне жаль.

— Не стоит, — сказала она. — Это не про него. Это про удобство.

Он нахмурился.

— В смысле?

— Когда правду делают смешной, — сказала Полумна, — её больше не нужно опровергать. Её просто перестают защищать.

Гарри опустил газету.

— Они делают так и со мной.

Полумна посмотрела на него внимательно.

— Да. Но с тобой — по-другому. Тебя делают опасным. Моего папу — смешным. Оба варианта нужны.

Он вздохнул.

— И что ты будешь делать?

Полумна посмотрела в окно. Небо было серым, ровным, без намёка на погоду.

— Я буду читать, — сказала она. — Очень внимательно. И задавать вопросы там, где их не ждут.

— Это поможет?

— Не сразу, — ответила Полумна. — Но это мешает забывать.

Она вернулась в башню и достала блокнот.

На новой странице она написала:

“Когда правда становится шуткой — её начинают заменять.”

Она закрыла блокнот и положила рядом письмо папы.

Пуговица была тёплой и спокойной.

Это означало одно:

процесс ещё можно остановить.

(Подсмотрено в "Harry Potter Arcana" - клуб по вселенной Гарри Поттера. Подпишитесь на канал, чтоб не пропустить следующую главу, либо прочитать предыдущие)

Дорогие друзья! Буду рад вашим комментариям, замечаниям и предложениям по данной повести.

(начало здесь: Полумна Лавгуд и игры забвения )

Глава 3. То, чего не может быть

Сначала над Полумной смеялись тихо.

Это был вежливый смех — такой, который не требует извинений и почти не оставляет следов. Улыбки в полоборота, переглядывания, чуть приподнятые брови. Никто не говорил вслух: «Ты не права». Гораздо удобнее было сказать: «Ты забавная».

Полумна замечала это так же ясно, как замечала сквозняки в коридорах. Сначала — лёгкое колебание воздуха, потом — холод.

— Ты опять со своими существами? — спросила однажды девочка с Пуффендуя, разглядывая Полумнину сумку. — Их же не существует.

— Это не аргумент, — спокойно ответила Полумна. — Это просто утверждение.

— Но… — девочка замялась. — Про них нигде не написано.

— Про многое не написано, — сказала Полумна. — Например, про то, почему люди боятся выглядеть глупо сильнее, чем быть неправыми.

Девочка моргнула. Потом рассмеялась — громко и чуть нервно.

Это был первый звоночек.

Полумна заметила: чем меньше у людей аргументов, тем громче они смеются.

На уроке Заклинаний она подняла руку.

— Профессор, — сказала она, — а если заклинание не срабатывает потому, что мы отрицаем саму возможность результата?

В классе повисла пауза.

Профессор посмотрел на неё устало.
— Мисс Лавгуд, магия не зависит от философских рассуждений.

— Зависит от внимания, — возразила Полумна. — А внимание зависит от того, что мы позволяем себе считать возможным.

Кто-то хихикнул.

— Ладно, — сказал профессор. — Вернёмся к теме урока.

Полумна опустила руку.

Пуговица в кармане была тёплой.

Она не реагировала на слова профессора. Она реагировала на смех.

После урока в коридоре её окружили.

— Ты правда веришь во всё это? — спросил мальчик с Гриффиндора. — Или просто хочешь выделиться?

— Я не верю, — ответила Полумна. — Я проверяю.

— А разницы-то? — усмехнулся он.

Полумна задумалась.
— Огромная. Вера не требует доказательств. Проверка — требует.

Он фыркнул.
— Ты странная.

— Да, — согласилась она. — Но это не отменяет фактов.

Он ушёл, качая головой.

Полумна осталась стоять и чувствовала, как вокруг неё формируется что-то новое. Не пустота — напряжение. Воздух становился плотнее, будто замок прислушивался.

Она достала пуговицу.

Та дрогнула и повернулась — не к предмету, не к месту, а к группе людей.

— Значит, вот так, — сказала Полумна. — Теперь забвение выбирает не вещи.

Она начала наблюдать.

В Большом зале смех вспыхивал быстрее обычного. Кто-то отпускал шутку — и тут же несколько человек подхватывали, даже не вслушиваясь. Смех распространялся, как заклинание без слов: быстро, без размышлений, удобно.

Полумна заметила девочку с Рейвенкло, которая раньше задавала вопросы на уроках. Теперь она сидела тише и смеялась вместе со всеми.

— Ты изменилась, — сказала ей Полумна вечером.

— Просто… — девочка пожала плечами. — Я не хочу, чтобы надо мной смеялись.

Пуговица в кармане Полумны стала горячей.

— Ты думаешь, что смех защищает? — спросила Полумна.

— А разве нет?

— Он защищает только тех, кто смеётся первым, — ответила она. — Остальных он стирает.

Девочка посмотрела на неё испуганно.
— Ты преувеличиваешь.

— Немного, — согласилась Полумна. — Но не в главном.

На следующий день в библиотеке пропала книга.

Не редкая. Не странная. Просто тонкий справочник по малоизученным магическим явлениям. Его редко брали. Он не был популярным.

Именно поэтому он исчез так легко.

— Такой книги у нас не было, — сказал библиотекарь уверенно.

Пуговица в руке Полумны была почти горячей.

— Была, — сказала она. — Но над ней смеялись.

— Это невозможно, — отрезал библиотекарь.

— Именно, — сказала Полумна. — Поэтому её и нет.

В этот момент она поняла важную вещь:

Смех — это не просто реакция.
Это инструмент.

Когда что-то объявляют невозможным, его больше не нужно опровергать. Его можно просто стереть.

В коридоре она столкнулась с Гарри.

— Ты опять в центре внимания, — сказал он без осуждения. Скорее с осторожной иронией.

— Не я, — ответила Полумна. — Смех.

Он нахмурился.
— Что ты имеешь в виду?

— Когда люди смеются над чем-то слишком дружно, — сказала она, — это значит, что кто-то очень хочет, чтобы об этом больше не думали.

Гарри задумался.

— Это похоже на то, как… — он запнулся. — Ладно. Забей.

Полумна посмотрела на него внимательно.
— Не забивай. Забвение любит, когда его не замечают.

Он кивнул — медленно.

— И что ты собираешься делать?

Полумна посмотрела на пуговицу. Та слегка вращалась, как будто выбирала направление.

— Продолжать задавать неудобные вопросы, — сказала она. — Пока над ними ещё смеются.

— А потом?

— Потом смеяться перестанут, — ответила Полумна. — И вот тогда станет по-настоящему опасно.

Гарри выдохнул.
— Ты умеешь подбадривать.

— Спасибо, — сказала Полумна. — Я стараюсь.

Он усмехнулся — на этот раз искренне.

Когда он ушёл, Полумна записала в блокнот ещё одну строку:

“Если над чем-то смеются слишком дружно — значит, это уже начали забывать.”

Она закрыла блокнот и посмотрела в окно.

Хогвартс жил своей обычной жизнью. Ученики смеялись, бегали, спорили. Всё выглядело нормально.

Именно это и было самым тревожным.

(Подсмотрено в "Harry Potter Arcana" - клуб по вселенной Гарри Поттера. Подпишитесь на канал, чтоб не пропустить следующую главу, либо прочитать предыдущие)

Дорогие друзья! Буду рад вашим комментариям, замечаниям и предложениям по данной повести.

Тишина повисла тяжёлым, невероятно звонким гудением. Отто почувствовал её всем нутром. Его Феникс не просто молчала — она отрицала его существование. Внутри зашевелилось что-то холодное и острое. Не страх. Ярость творца, чей шедевр был беспощадно раскритикован.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он медленно отложил планшет, снял очки, тщательно протёр линзы. Это привычное ему действие давало две секунды на то, чтобы вернуть контроль. Когда он надел очки обратно, его взгляд был чистым, почти нежным.

— Я понимаю, — произнёс он, и его голос стал тёплым, бархатным и глубоким — именно таким, каким он звучал в тех «воспоминаниях», что он для неё построил. — Слова сейчас недоступны. Это нормально. Но память… память живёт и в теле. В прикосновениях. Давай попробуем через него.

Он неторопливо встал и сделал шаг к ней. Плавно, будто он даже не наступал на пол. Агния не отпрянула. Она словно окаменела, её широко раскрытые глаза следили за каждым его движением с гипнотическим, животным ужасом.

Отто остановился в полушаге от её кушетке. Он медленно протянул руку — не к лицу, не к плечу. К её запястью, лежавшему на мятой простыне. Именно туда, согласно его легенде, легла его «рука спасителя» в тот ключевой миг в разрушенном госпитале.

— Помнишь, Агния? — его шёпот был полон сопереживания, идеально сымитированной боли за неё. — Хватку? Тянущую тебя? Из огня, из-под обломков. Это была не просто рука. Это была связь. Единственное, что не дало тебе исчезнуть.

Его пальцы, холодные и сухие, коснулись её кожи чуть выше того места, где прощупывался слабый пульс.

Холодно и горячо. Страшно. Кто-то тащит Агнию от её умирающего друга, когда она умоляет помочь ему.

Её рука дёрнулась как от удара током. Глаза, до этого пустые, налились таким чистым, немым ужасом, что на миг стало физически тяжело находиться рядом. Из её горла вырвался не крик, а хриплый, надорванный звук, похожий на ломающееся дерево.

— Нет! — это было не слово. Это был выдох, выбитый ударом в диафрагму.

Она рванулась назад, с такой силой, что кушетка скрипнула и отъехала с места на пару сантиметров. Но его хватка была железной. Он удержал её. Больно и неумолимо. Совсем не соответствуя её спасителю.

— Это я, Агния. Отто. Я здесь, я рядом, всё ведь хорошо. Я помогу тебе, — он говорил спокойно, глядя ей прямо в глаза, пытаясь впечатать в неё этот образ, этот миг. Его лицо было закрыто маской серьёзного, обеспокоенного врача, но в глубине зрачков уже плясали холодные огоньки ярости и изумления. Она не узнавала его.

Её свободная рука взметнулась в воздух. Не для того, чтобы оттолкнуть. Пальцы сжались в кулак, и она с дикой, неконтролируемой силой ударила его по предплечью, вцепившемуся в неё. Потом ещё раз. Слепо, отчаянно, загнанно. Параллельно захлёбываясь в слезах и тихо, нервозно шепча себе под нос что-то похожее на «отпусти».

Отто даже не моргнул. Удары были слабыми, беспомощными. Но их значение было чудовищным.

Его хватка на её запястье сжалась — уже не стараясь сохранить образ спасителя, а как железная тиски реставратора, ломающего вышедший из повиновения механизм. На его лице, наконец, проступило что-то иное. Не гнев. Холодное отсутствие жалости.

— Так, — выдохнул он тихо, и в этом слове не было ни капли прежней теплоты. — Рефлекс отрицания тотальный. Агрессия как первичная защита. Базовая привязка не сработала. — Он говорил, глядя сквозь неё, бьющуюся в «агонии» слабую птичку, со сломанными крыльями, анализируя сбой своей системы.

Он резко разжал пальцы. Она отпрянула, прижав покрасневшее запястье к груди, вся сжавшись в комок, её тело била крупная, прерывистая дрожь. Она смотрела на него не с ненавистью — с животным, паническим страхом, граничащим с безумием.

Остатки прежней Агнии всё ещё бились в истерике, изображение перед глазами затуманивалось, иногда мешаясь с темнотой. Рука гудела и была словно наполнена белым шумом, уже не принадлежала ей. Всё тело вдруг начало невозможно чесаться, пациентка начала раздирать кожу в месте раздражений ногтями, практически до крови.

Отто медленно отступил на шаг, поправил безупречно чистый халат. В его движениях не было ни суеты, ни злобы. Он снисходительно посмотрел на девушку, охваченную паникой и нажав на красную кнопку под столом вызвал санитаров.

— Сеанс окончен, — произнёс он ровным, безличным тоном, уже поворачиваясь к выходу. Он не смотрел на неё. Он смотрел на проблему, которая требовала немедленного, радикального решения. — Материал демонстрирует глубокие структурные повреждения. Первичный импринт отвергнут. Потребуется… полная рекалибровка.

Он вышел, не оглянувшись, оставив её в тишине, которая теперь гудела не пустотой, а эхом её собственного, невыносимого предательства телом. Она нуждалась в том прикосновении как в воздухе — и её же руки, её же инстинкты яростно это отрицали. Он был её единственным спасителем. И её единственным монстром. И эта неразрешимая война теперь бушевала не в её памяти, а в каждой клетке, в каждом нервном окончании, только что отказавшемся узнавать руку своего творца.