Вот когда я в первый раз осознал, что кое-что понимаю в своей воинской специальности! Младший сержант, которому поручили в ночное дежурство сварить на завтрак пшено для личного состава, положил туда лаврового листа. Немного. Там на дереве ещё что-то осталось.  При этом он разломал его предварительно руками в махорку. Для вкусу.... Вкус действительно удался. Вкус победы! Есть, правда, никто не стал, не счёл себя достойным. Я из принципа, и нагулявши аппетит на утреннем морозце, попытался было, поплевался и бросил. Лучше ёлка в лесу, она хоть свежая. Больше начальник заставы таких экспериментов не устраивал, поняв, что научить повара, отвечать на телефонные звонки легче, чем дежурного сержанта кашу варить.

Не замечал за нашим начальником привычки чесаться, по крайней мере при подчинённых. Но, правду сказать, любой бы на его месте крепко почесал голову, составляя боевое расписание на охрану участка границы в двадцать пять километров с личным составом в девять человек, окромя старшины, зампотеха и сам сём. Но командир обязан в любой обстановке выполнить боевую задачу. А начальник и подавно. (По заведенному в погранвойсках порядку, командир это должность обычно низшего комсостава, не старше взводного, тогда как все более значимые должности именуются "начальниками". На заставе сержанты были командирами отделений, а заставой командовал начальник).

Солдату положено уставом в сутки только восемь часов службы и целых восемь часов сна. А надо наладить в два конца два дозора два раза в день. Дозор идёт три часа в одну сторону с проверкой КСП. Обратно "порожняком" быстрее, либо на машине совсем быстро. Но вот уже минус четыре человека. Надо чтобы круглые сутки у заставы стоял часовой. Двадцать четыре делить на восемь ещё три человека. Ну, пришедшим из дозора можно подкинуть, когда отдохнут, пару часиков погулять на плацу, не более. Двое человек должны быть посменно в дежурке круглые сутки. Дежурят по двенадцать часов, работа сидячая. Но вот уже девять человек. Но ещё нужно выделить повара. И нельзя без хотя бы одного водителя. При этом никто не отменял и обычные хозработы (заставу мыть, зимой топить, дрова пилить, коров доить, собак кормить...). При этом никто не отменит выезды группы по тревоге днём ли, ночью ли.

И вот сидит начальник в канцелярии и вычерчивает в разграфленном по часам на сутки журнале боевое расписание каждому бойцу в отдельности и всей заставе в целом. Против каждой фамилии чертит чёрточки. Тут тебе служить, тут спать, тут баню топить. Дел много, людей мало. Геометрия пошла хреновая.

Поэтому днём на телефоне посидит старшина (совмещая обязанности ответственного по заставе и дежурного). А ночью пойдет дежурным по заставе повар! Ага. Пока их у нас два. Старший повар идёт дежурным следить за пультом, отвечать на нечаянные ночные звонки, будить наряды, будить офицера. Но это ж он с непривычки чего доброго уснет от скуки! А пусть он ещё кочегарку топит! А пока идёт до нее и обратно ещё и башкой по сторонам крутит заместо часового. Есть, так точно! Ну, а уж завтрак ребятам сварить это святое. Опять, не голодным же спать утром ложиться! А кто будет обед варить? Младшенький. Ну, пошла кутерьма!

Просыпаюсь раз так-то ближе к обеду и чувствую: обед горит! Лечу вниз на кухню и точно. Младший повар плов спалил. Стоит в растерянности, руки опустил, глаза в сторону отводит. Ну, я ему быстро, почти цензурно и почти человеческим голосом: "Перекладывай в другую посуду! Да не скреби черпаком по горелому! Мясо от дна отодрать! Кастрюлю замочить! Форточку открыть!" Так большую часть блюда спасли. Кухню проветрили. Старшину, пришедшего было на пожар с выражениями крайнего беспокойства на устах, успокоили. Солдатам сказали: "Плов сегодня прямо как в казане наш узбекский друг приготовил. С дымком!' Посмеялись, съели. Все же я кое-что понимаю в своей специальности!

Не один я так-то ночью один на всем хозяйстве оставался. Было и водитель шишиги (старый солдат) оставался один за дежурного (а если выезд по тревоге, его и будить не надо!). Кашу не варил, зато шел с утра в конце дежурства корову доить. Молоко на завтрак. Ну, а сержанты уж само собой. Один на все ночные  надобности. Насчёт каши я их всё-таки немного проинструктировал. Принцип главный: недосол на столе! Правило второстепенное: три мерки воды на одну мерку крупы. Ну, и доброе пожелание: оставьте лаврушку и перец профессионалам!  Впрочем, начальник после того случая так хитро расписание составлял, что готовка каши на завтрак все-таки в основном на поваров ложилась. Даже если повару в дозор с утра. А разбудят на час раньше. Вари кашу, завтракай и вперёд! Часовым пришел с ночи? Вари кашу, поел и спи-отдыхай. Очень органично и с учётом естественных потребностей самого повара.

Ну, да хватит про кашу! Будто нет других вещей на свете! Расскажу как пришлось мне в ночное дежурство быть и за кочегара. Ещё по осени при дедах завезли на заставу уголёк. Сами же мы его разгружали из вагона на станции и в кидали в шаланду. А Егор, как главный наш энергетик, конечно, был при этом с нами. И тогда же, поглядев на товар, дал свою нелицеприятную, но объективную оценку, твердо заявив, что уголь этот - дерьмо. И, значит, гореть будет соответственно. Хотя мы знаем из "Клуба кинопутешественников", что в некоторых странах сушеный навоз вполне используется для отопления. Но все же страны эти в основном южные, теплые. Поэтому новоприбывший мелкий бурый Егор попросил свалить отдельно от прошлогоднего, черного, как крыло ворона, антрацита. И до дембеля по первым холодам топил он прошлогодним, не ведая забот, вышивая в кочегарке стельки своих дембельских сапог.

А потом Егор уехал, передав хозяйство старшине, ибо за отсутствием другого кочегара больше было некому. И начались наши мучения. Новый уголь был хорош для чего угодно. Им можно было прекрасно пачкать сапоги. Возможно, им можно было бы рисовать (не нашлось художников). Им определенно можно было кидаться (маленькие кусочки удобно помещались в руке). На него можно было прекрасно плевать! Только одно ему удавалось плохо. Гореть.

Того, кто спроектировал когда-то нашу кочегарку, нужно было бы тогда же крепко и по-дружески обнять и теперь вспомнить добрым словом. Он предусмотрел там электрический продув камеры сгорания. Если ли бы не это важное устройство, я бы точно заморозил и заставу и дома офицеров со всеми  детишками. Ибо каждая новая порция угля, мелкого как асфальтовая крошка, забивала печь, не давая воздуху прохода, и гасила в ней даже то, что ещё горело. Противопожарное оказалось топливо одним словом.

К счастью, у нас был один сержант из Липецка, города богатого своими металлургическими традициями. И он все-таки нашел подход и к этому в прямом смысле слова сырью. До чего изобретателен ум человеческий!  Но как?! Очень просто. Изначальную идею, высказанную нашим старшим коллегой в своем докладе во время перекура при разгрузке вагона, идею-
тезис, что "уголь этот - дерьмо", липецкий металлург довел до ее логического завершения с внедрением технологического решения. И рецепт от металлурга был таков. Ещё оставшийся хороший уголь использовать только для растопки. Потом постепенно подкидывать мелкий бурый и продувать электроподдувом. Главная задача - спекать под принудительной вентиляцией в печи мелкую угольную крошку в одну большую лепеху бурокаменного кизяка. После чего с помощью железного прута разламывать лепеху на несколько крупных кусков. А уже эти куски нормально пропускают воздух и горят при естественной тяге. Вуаля!

Но, ты спишь, друг мой? Спокойной ночи! А моя смена в ночные дежурства была только в восемь утра.

По материалам канала "Зелёные похлёбки".

Ссылка в ТГ https://t.me/zelenye_pohlebki

В Макс только начал выкладывать

https://max.ru/join/fsZVc5gW0D-SZCpSM91QgbkqF0VxzRBTKF9_CoVA...

Гефест.Экспресс: Заказ №003 (Запись 1. В которой я стою под дождём, а она забыла про молоко)

Заказ №7845
Статус: Доставлен. С осторожностью.
Груз: картонная коробка с ёлочными игрушками. Стекло, вата, блёстки.
Температура: комнатная. Но коробка была тёплой — как будто её только что сняли с антресолей.

Заказ появился в сумке, когда я сидел на лавочке у закрытого киоска «Союзпечать». Сумка потеплела, но не как обычно — не горячо от еды, а мягко, будто кто-то положил в неё нагретый на солнце камень. Я открыл. Коробка. Картонная, старая, перевязанная бечёвкой. Из-под крышки торчал край ватного Деда Мороза.

Стикер гласил: «ул. Чайковского, 2, кв. 6. Осторожно, стекло».

Ноль сунул морду в сумку и осторожно понюхал бечёвку. Потом чихнул — кажется, в коробке была ещё и старая мишура, а на мишуру у Ноля аллергия. Или принципы.

— Игрушки, — сказал я. — Не еда.

Ноль посмотрел на меня с выражением «ты меня удивляешь».

Я застегнул сумку, поправил коробку, чтобы не болталась, и поехал.

Улица Чайковского — это старый центр, где дома ещё с лепниной и скрипучими лестницами. Дом номер два пах известкой и книжной пылью. Я поднялся на третий этаж. Дверь в квартиру шесть была приоткрыта — изнутри слышался голос, старческий, надтреснутый:

— …да, на антресолях. Сто лет не трогали. А тут думаю: Новый год скоро. Дай достану. Или разобьются ещё…

Я постучал. Голос замолк. Шаги — медленные, шаркающие.

Дверь открыл старик. Очень старый — старше Ивана из второй записи. В вязаном жилете поверх рубашки, с редкими седыми волосами, зачёсанными назад. Пахло от него одеколоном «Тройной» и ещё чем-то — кажется, мандаринами.

— Доставка, — сказал я.

— О! — сказал старик. — Уже? Я только полчаса назад заказал. Или час. Или утром. Не помню.

Он посмотрел на коробку в моих руках и вдруг замолчал. Потом провёл по картону ладонью — медленно, как будто гладил кошку.

— Это мои, — сказал он. — С антресолей. Я их узнал. Вот тут пятно от пролитого чая, видите? Я в детстве чай на антресоли таскал. Мама ругалась.

Я протянул ему коробку. Он взял её, прижал к груди и вдруг сказал:

— Подождите. Не уходите. Я распишусь. У вас же планшет? Или где вы там расписываетесь?

— Планшет разрядился, — привычно соврал я. — Можно на сумке.

— На сумке, — повторил он. — Хорошо. Сейчас. Только игрушки поставлю.

Он ушёл в комнату и вернулся без коробки, но с ручкой — старой, перьевой, с зелёным колпачком. Склонился над сумкой, поправил очки.

— Тут уже много подписей, — сказал он. — Вы, наверное, хороший курьер. Раз вам все пишут.

— Стараюсь, — сказал я. Эту фразу я повторял уже пятый или шестой раз за пять лет.

Он вывел на сумке: «Александр». Буквы были дрожащие, но аккуратные. А потом, возвращая ручку, он взял мою ладонь и задержал на секунду. Контакт. Ладонь была сухая, тёплая, с тонкой кожей, под которой проступали вены. Я почувствовал знакомое покалывание в пальцах. Плотность вернулась. Тёплый контакт — из тех, которые не просто держат меня в реальности, а как будто немного добавляют тепла.

— Спасибо, — сказал он. — Вы не представляете: эти игрушки — они с детства. Я их не видел лет сорок. А тут полез на антресоли за старыми письмами и нашёл. И знаете что? Дед Мороз цел. Только нос отбит. Но это ничего. Я ему новый приклею.

— Из ваты? — спросил я.

— Из ваты, — кивнул он. — У меня есть.

Он отпустил мою руку, но всё ещё смотрел на сумку.

— Вы зайдите, если что, — сказал он. — Я тут один живу. Внуки далеко. А игрушки — они как люди: пока кто-то на них смотрит, они живые.

Я кивнул и попрощался.

Я спустился по лестнице и вышел во двор. Ноль сидел на лавочке у подъезда и смотрел на голубей. Голуби делали вид, что не замечают манула. Ноль делал вид, что не замечает голубей. Все были довольны.

Я сел рядом. Солнце пробилось сквозь облака — первое за три дня. Коробка с игрушками уже стояла где-то в квартире Александра, и, наверное, Дед Мороз с отбитым носом смотрел в потолок и ждал, когда ему приклеят новый.

Мысль пришла не сразу. Я уже садился на велик, когда навигатор на секунду дёрнулся — просто так, без причины.

У меня где-то был Дед Мороз. Старый, с отбитой ногой. Или не Дед Мороз. Снегурочка. Или заяц с барабаном. Не помню. Но помню, что было жалко выбрасывать.

Пауза. Голос — в трубку, с лёгким смехом:

«…Инн, слушай, а ты свои старые игрушки хранишь? У меня где-то был заяц с барабаном. Или мне кажется…»

Я замер. Ноль прижал уши. Сигнал был слабым — она далеко.

Старые игрушки. Она тоже хранит. Или не хранит. Или ей кажется.

Я ничего не записал. Я просто поехал дальше.

Итог: игрушки доставлены. Дед Мороз цел, нос отбит, но это поправимо. Александр обещал приклеить новый. Где-то далеко женщина без имени вспоминает зайца с барабаном. Мы оба помним что-то, что жалко выбросить. Может, это что-то значит. Может, просто детство.

Следующий заказ ещё не появился. Но сумка теплеет, а у меня в кармане лежит зелёный колпачок от перьевой ручки, который Александр уронил и не заметил. Я верну при случае.

Привет, мой дорогой друг!

Мысли путаются в безумном вихре, так много о чём хочется тебе написать. Последнюю неделю я только и думала о том, что у тебя скоро день рождения, ничем не могла себя отвлечь, как бы глупо это не звучало. И вот наступил этот день, сегодня у тебя день рождения...

Прошло уже шесть с половиной месяцев с нашего последнего разговора. Я не знаю, как ты там, как твои дела. Многое уже поменялось за этот короткий срок, надеюсь, у тебя всё хорошо. Если честно, дни, в которых я не вспоминала о тебе, можно пересчитать по пальцам. Первое время я злилась и на тебя, и на себя и на то, как прошел наш последний разговор, как много я хотела бы в нем изменить. Бывало, я думала, что меня уже полностью отпустило и тебя нет больше в моих мыслях, но это был самообман.

Я не снимаю с себя ответственность за всё, что было за наши долгие десять лет, были моменты, где я к тебе очень плохо относилась, признаю. С августа 2024 по апрель 2025 я держала тебя в обмане и сама же в нем увязала. Я тешила себя самообманом, что немного отдохну и выполню то, что обещала тебе. Я обманывала тебя, что закончу то, что обещала и так ярко расписывала тебе… Прости меня за обман… То, что казалось ложью во благо, было обычной ложью. Обманывая тебя - я пыталась обмануть себя, я не признавала своего провала.

Многое было за наши десять лет… Я даже не подозревала, что к человеку, которого видела один раз в жизни и всё остальное время проводила с ним в сети, возможно так сильно привязаться. В прошлом году я с многими людьми прекратила общение, и ты это знаешь, даже был человек, с которым я общалась больше, чем с тобой, ты про него тоже прекрасно знаешь, но ни по одному из них я не тоскую так, как по тебе…

Прочитав это письмо, ты, наверное, задашься вопросом “А может, нам вернуть всё обратно?” - и я отвечу: нет… Как бы сильна не была моя тоска по тебе и по нашему общению, я всё же считаю, что нам лучше будет друг без друга. Да, звучит абсурдно, учитывая, что я пишу тебе письмо, в котором говорю о том, как скучаю по тебе, но это правда. Нам лучше будет друг без друга. Я уверена, у тебя тоже есть это понимание в глубине души.

Всегда наступают точки невозврата, и наша наступила в конце октября. Если бы мы попытались поговорить спустя неделю после ссоры или спустя месяц максимум, то можно было бы что-то вернуть или хотя бы закончить общение по-другому, наверное. Но ни ты, ни я не предприняли ни одной попытки. Наверное, мы просто вконец устали за всё это время и осознавали, что так и будет продолжаться дальше, по-другому наше общение не построить. Единственный верный выход был закончить всё.

Я благодарна тебе за все светлые моменты, которые были в нашей дружбе. Я благодарна тебе за ту детскую, слегка наивную часть нашей дружбы. У нас с тобой был свой мир, который не повторится больше ни с кем, спасибо тебе за него.

У каждой истории есть год спустя, и я надеюсь, что уже в октябре я посмотрю совершенно по-другому на эту историю. Я надеюсь, что уже в октябре я отпущу тебя из своих мыслей, перестану временами проверять твои соцсети.

С днем рождения тебя, пусть Бог оберегает тебя на твоём нелёгком пути. Пусть твои мечты исполняются, и солнце светит ярко. Надеюсь, все твои темные моменты уже позади, а если еще нет, надеюсь, уже скоро придет их конец.

С любовью, Ева Ми.