Прежнего диспетчера нашли с пробитой головой на лестнице между 6 и 5 этажами блока. До того, как навернуться с лестницы и раскроить черепушку Сергей Михалыч умудрился сломать обе ноги, лишиться половины зубов и четырех пальцев на руках. Неуклюжим он не был, но был крайне неприятным типом. Михалыча называли Стукачом.
Я не наивный пионер, чтобы думать, что в гигахруще не стучат. Доносят наверх все, у кого есть такая возможность. Но Михалыч не просто стучал, он подставлял тех, кто ему не нравился. Например, моя соседка – Леночка. Очень красивая девушка, которую не портит даже отсутствие нижнего резца. У Леночки большая грудь, длинные ноги, добрые и умные каре-зеленые глаза и густые русые волосы. Лицо простоватое, но… черт возьми, какая же она милая, женственная и добрая. А ещё у неё был жених, но после очередного поклепа Михалыча его увели ликвидаторы. Больше не вернулся. Михалыч собирал дань с самогонщиков, а если те не могли предоставить литр своего пойла – сдавал их. Ещё, говорят, что он приворовывал талоны, чтобы выменивать их на борщевичную дурь в соседнем блоке, но этого я точно не знаю.
Так вышло, что единственный в блоке, на кого Михалыч отправлял только положительные характеристики – это я.
Когда я проходил первую медкомиссию в четырнадцать циклов, психиатр выявил у меня одно небольшое отклонение. Я не умею врать. Это не значит, что я паталогически честен, умолчать о чем-то могу, но попытка соврать причиняет мне просто невыносимую боль под черепом. Болит до скрежета зубов и слёз из глаз. В детстве, я думал, что все такие, поэтому был довольно наивным и добродушным ребёнком. Соседи считали меня слегка не от мира сего. А когда врач выдал мне метотвод от службы в ликвидаторах и справку с диагнозом, относиться ко мне стали иначе. Не то, чтобы с жалостью, но от меня начали скрывать любые мутные делишки. Я не обижался. В конце концов это сослужило отличную службу. Когда ты не участвуешь во всякой незаконной ерунде, когда при тебе люди стараются вести себя вежливо и правильно, это создает определенную репутацию. Вначале, конечно, меня обзывали Павликом Морозовым, кто бы это не был, но прозвище не прижилось. Ещё в школе я предпочитал молчать, вместо того чтобы сдать шалости одноклассников. То, что я не могу врать, не значит, что я должен вываливать всё как на духу. Тогда Дед, так-то его зовут Владимир Палыч, сказал «Какой же это Морозов – это Кибальчиш».
Дед был легендарной личностью, говорят он помнил мир ДО, ещё он собирал книги, в основном детские, с картинками, часто звал мелкоту в свою однушку и читал нам сказки. Деда не стало пять циклов назад. Самосбор длился неделю, а у него закончились капли от сердца. Жил Дед один, поэтому, когда мы вскрыли его гермодверь – обнаружили мертвого старика на полу с пустым флакончиком в руке. Жалко его. Если кто-то дает тебе прозвище, он как бы становится твоим крёстным. Впрочем, после смерти Деда моим крестным стал Стукач-Михалыч, как-то заявив на собрании, что для Кибальчиша я слишком вымахал и теперь буду Партизан. Если у крестного не было родни и завещания он не оставил, то его имущество переходит к крестнику.
От деда мне досталась его библиотека, морской кортик и командирские часы. От Стукача – ничего. Мне не хотелось брать имущество, которое нечестно нажито, и я просто сдал его Партии. В двухкомнатной ячейке Стукача обнаружился пакет с борщевиком, самогонный аппарат, порно-журналы и другая запрещенка. Поэтому участковый присланный сверху не больно-то усердствовал в расследовании трагического падения Стукача с лестницы. Меня стали уважать ещё больше.
Следующим Диспетчером назначили меня. Мои одноэтажники обрадовались. Я не тот, кто станет зажимать талоны, совать нос не в своё дело и заниматься вымогательством.
А я понял, что наконец стал счастливым. Моя работа очень важна, потому что я могу делать жизнь на этаже капельку лучше. Ещё она не пыльная и в свободное время я смог заниматься тем же, чем и Дед на пенсии. После трёхлетнего перерыва я снова начал проводить вечера сказок для детишек и организовал литературный клуб для взрослых и подростков. Читать я люблю, а книги в библиотеку этажа приносят, все к кому они попадают.
А ещё Леночка. Мы пока не объявили о наших отношениях, но люди догадываются. Леночка всегда хотела детей, а я с детьми хорошо лажу. Цикл назад, после праздника Труда, она впервые осталась у меня ночевать. Сейчас проводит у меня каждый свой законный выходной. Она работает на фабрике, где собирают швабры и грабли, поэтому после смен, обычно, слишком усталая. Но в выходные мы вместе, и я чертовски счастлив.
Две недели назад, она сказала, что у неё задержка. Надеюсь, это беременность, поэтому свой усиленный паек я отдаю невесте, сам же питаюсь по её талонам. Ничего страшного, легкое чувство голода – давно стало привычным фоном. Зато не растолстею, как некоторые. Мой одноклассник Маратик Гильманов, как устроился в научный корпус, раскабанел в два раза.
Я сидел в диспетчерской, в который раз перечитывал «Как закалялся бетон» и смотрел на тусклые лампочки панели. Всё как обычно: треск рации, запах сырости и машинного масла, да ещё этот вечный гул где-то глубоко в перекрытиях. Дела давно сделаны, гул убаюкивает, но привычное чувство голода не дает уснуть. Талоны на еду у меня были, но Леночке они нужнее. Обычно, мне передают заявки на ремонт или лекарства лично. Я их изучаю, пишу короткий запрос наверх и отправляю его по пневмопочте. Если всё оформить правильно и немножо сгущать краски, то заявки выполняются. Не врать, а сгущать краски. Нужен бинт – запрашиваю пять упаковок. Пришлют-то одну. А в запросе указываю, что это нужно для текущих надобностей и пополнения стратегических запасов.
Однако есть у нас ящик для приема анонимных заявок. В диспетчерской обычная дверь, а не гермостворка, поэтому в ней есть щель, а под щелью грубо сколоченная фанерная коробка. Читая про то, как Корчагин прокладывал новую проводку к датчикам Самосбора, я не заметил, как в ящик опустилась желтенькая бумажка. Но саму бумажку увидел.
«Ячейка 47. Соседи не выходят уже третий день. Дверь закрыта. Пахнет едой…»
Дальше заявитель описывал запах и странные звуки из ячейки. Это в ней и царапнуло, как гвоздь по стеклу. Может, потому что запах в заявке был описан странно: «как будто что-то знакомое, съедобное и тёплое». Я не люблю такие формулировки. Надо писать сухо и по делу.
Ячейка 47 – дальняя от лифта квартира на этаже, она в тупике. Типовая трёшка с замурованным балконом. Живут там скандальная бабка, её сорокалетняя дочь, по молодости продававшая свои отверстия за талоны всем желающим, и нагулянный от кого-то Инвалид. Инвалида знают все. Это здоровый бугай моих лет, под два метра, крепкий, но абсолютно тупой. Что-то в его головушке с детства не работает, поэтому он даже говорить не научился. До подротсковых лет был абсолютно безобидным, бегал по этажу, невпопад плакал и смеялся, странно агукал. Но когда его молотилка начала работать, стал пытаться зажимать других детей по темным углам. Его пару раз сильно избивали, выжил чудом. Теперь бабка и мамка его не выпускают из ячейки. Почему его не придушили в детстве? Да потому что инвалидам положена пенсия и усиленный паёк. Бабку и матушку инвалида тоже не любят и прозвали Старая Шмара и просто Шмара. Мне всегда было их жаль, но я сторонился и старался общаться только по делу. Погаваривали что Шмара всё ещё приторговывает собой, поэтому не удивительно, что заявка пришла анонимная. Возможно её оставил один из ходоков, а я в такие дела не лезу. Проституция у нас запрещена, поэтому из-за моей «честности» инвалидское семейство тоже старалось меня избегать. Я отложил заявление, подхватив со спинки кресла пиджак диспетчера я вздохнул и под урчание живота направился к проблемной квартире.
Гермостворка была исправна. Датчики горели красным, показывая, что дверь намертво замурована. Открыть можно только автогеном или изнутри. Я постучал. Раздалось агуканье Инвалида. Он не может произнести ничего длиннее одного слога. А гласные в его ассортименте тоже странные только короткое «У!», затяжное «ЭЭЭЭ!!!», надрывное «ЫЫЫЫ!!!» и иногда недоумевающее «ЫА?!». Согласные он знает почти все, но словно выплевывает их с придыханием.
- ЫЫЫЫЫ! У! ХУ! ДУ!! ТЭЭЭЭЭЭЭ! ПЫА?! – вопли звучали глухо.
- Позови маму! – черт знает, понимает ли он речь, но попробовать стоило.
- У! У! У! ЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭ!!!!
И тут в ноздри проник запах. Знакомый до боли, отвратительно притягательный. Каждый в Гигахруще знает, как пахнет сырое мясо. Но не всякий помнит или знает, как пахнет мясо жареное. Однажды я был понятым, когда ликвидаторы накрывали ячейку канибалов на этаже сверху. Такой порядок, Диспетчер соседнего этажа, всегда вызывается понятым. Тогда я наверное час проблеваться не мог. На кухне у людоедов была разделанная бабулька, а её толстенное бедро исходило соком в духовке. С тех пор, когда читаю в книгах про свиную рульку или мясо на вертеле, всегда испытываю тошноту. И не могу себя простить за то, что запах печеного или жаренного мяса, кажется мне невероятно притягательным. Отвратительно. Уж лучше жрать одни концентраты.
Из 47ой ячейки отчетливо тянуло таким бессознательно-вкусным, но сознательно-отвратительным запахом жареного мяса. Живот опять свело судорогой и он заурчал.
Сука! Надо звать ликвидаторов. В моём кабинете есть два телефона – черный для связи с начблока и красный для вызова ликвидаторов. Я почти не пользуюсь телефонами, больше люблю текст. Если нет бумажки, то разговора как будто и не было. Поэтому всё, что говорю во время звонков дублирую по пневмочте. Но сейчас ситуация другая.
К слову, за два цикла работы диспетчером, я ни разу не звонил сам по красному телефону, а он звонил трижды. Первый раз – тот случай с каннибалами. Второй – вызывали для подтверждения показаний понятого. Третий – два месяца назад, когда трос лифта оборвался и ликвидаторы просили меня повесить табличку «лифт не работает». К слову, лифт не починили до сих пор.
Блядь. Надо разобрать баррикады на лестнице. Время рабочее, в ячейках только пенсионеры и Маратик. Ему можно работать за компьютером из своей ячейки, завидую. Белой завистью, был бы я таким же умным, мог бы сделать для одноэтажников или всего Гигахруща больше. Отрывать ученого от работы не хотелось, поэтому вызвав ликвидаторов, я отправился к баррикадам на лестнице и припоминая все знакомые мне ругательства стал разбирать завал.
Ликвидаторы пришли быстро - тяжёлые, в громоздких костюмах химзы, с фонарями, которые резали темноту лестницы узкими желтыми лучами. Они двигались так, будто под ногами не привычные обшарпанные ступени, а ядовитая слизь. Вначале луч фонаря, затем нога в тяжелом ботинке грохочет по ступеням. Трое с автоматами, ещё двое с граблями. Грабельники шли первыми.
Когда ликвидаторы вышли на этаж, сначала мне в лицо уперлось дуло автомата.
- Говорить можешь? Как зовут? – глухо прозвучало из под противогаза.
Да что ж вы, не люди? Я словно язык проглотил буравя черную дырочку ствола. Предохранитель снят. Автомат Ералашникова знаком мне прекрасно, на уроках ОБЖ учился его собирать и разбирать.
- Слав, успокойся, это Партизан, понятым у нас был. Нормальный чел. – голос вторго автоматчика показался смутно знакомым.
- Протокол! – коротко рявкнул сержант, а в лицо стволом мне тыкал именно он. И уже мне: - Назови себя. Имя. Кличка. Должность.
- П… Партизан я. – Обычно я не заикаюсь. В животе снова предательски заурчало. – Диспетчер этажа. Вот документы.
Я протянул ликвидаторам красную корочку и сержант сконфузился.
- Извините, гражданин диспетчер. Протокол, сами понимаете. Заявку давайте.
Пока сержант читал заявку, ко мне подошел Второй и стянул с себя противогаз. Он сразу перестал быть серым големом и стал человеком. Усталое лицо, мелкие морщинки вокруг глаз, волевой подбородок и недельная щетина. Наверное, так я представлял себе Корчагина из «Так закалялся бетон».
- А вспомнил. Я тогда тебе сигарету дал, ты затянулся, а потом блевал и кашлял. Но ничего, понимаю, меня самого проняло. Одно дело твари, другое, когда люди людей жрут. Ну рассказывай, без протокола, по-людски.
- Я без мата и не скажу. Помнишь запах? Меня же больше воротило от того, какой он, сука, вкусный…
- Ага. Не тебя одного. Смотришь – мерзость, а у самого слюнки текут. – Второй передернул плечами.
- Тут такой же запах. Из 47ой. Там две женщины живут и мужик умственно отсталый. Я бы подумал что он кого-то из родственниц схарчил, но пахнет жареным. А он тупой, штаны иногда сам напялить не может… Агукает там за дверью, а запах… - в животе опять заурчало.
Он кивнул, но в глазах мелькнуло что-то, чего я не понял. Недоверие? Страх?
Мы пошли к ячейке 47. Гермодверь закрыта, ничего не изменилось. На панели мигает красный индикатор: «Заблокировано».
- Чет ничего не чую, - сказал мне Второй и натянул противогаз. – может простыл. Не парься.
Сержант постучал, потом приложил к замку считыватель. Дверь не открылась. Он выругался тихо, почти шёпотом, и тогда Третий автоматчик достал инструмент, чтобы вскрыть её вручную.
Когда дверь распахнулась, из ячейки пахнуло теплом. Тем самым «знакомым и тёплым», о котором говорилось в заявке. Внутри было темно, но я видел силуэты. Трое. Бабка держала швабру наперевес. Шмара – здоровенный гаечный ключ, а Инвалид сидел на корточках, жался в стену и прятался за рваным раскрытым зонтиком. Живые, нормальные.
Что-то щелкнуло в голове. Челюсть потяжелела. В ячейке 47 были нормальные люди. Самые обычные, которых почти не осталось. Они сидели в полумраке, прижавшись друг к другу, и смотрели на нас с таким страхом, что мне захотелось закрыть дверь и уйти, чтобы не видеть этого взгляда. Но я не мог.
Потому что голод усилился внезапно, и прошил меня как удар тока. Он накрыл меня с головой, затмевая мысли, сжигая остатки самоконтроля. Я почувствовал, как мышцы напрягаются, как пальцы сгибаются в когти, как мир сужается до одного: до тепла, до крови, до жизни, которая была прямо передо мной.
Сержант что-то крикнул, начал оборачиваться, но я оказался быстрее. И просто пробил кулаком его грудь. Насквозь. Из раны запахло самым желанным для меня – жареным мясом. Дальше всё было как в тумане: вспышки света, лязг граблей, тупые удары в грудь и сразу глухие выстрелы автоматов. Потом крики, которые быстро затихали. Я не хотел этого, но не мог остановиться. Я жрал. Выгрызал мясо из грудины сержанта. Раздавил руками голову Второго и всасывал такие вкусные мозги, рвал ногу третьего, а грабельщиков просто убил. Надо оставить запас. Что-то внутри меня было сильнее воли, сильнее памяти, сильнее всего, что когда-то делало меня человеком. И только понимание, что я скоро стану отцом заставило прекратить этот кровавый пир.
Когда всё закончилось, я стоял посреди коридора, тяжело дыша. Из груди выпали смятые пули. Живот не урчал. Я посмотрел на свои руки. Кожа натянута, вены вздулись, ногти стали длинными и острыми. Я коснулся лица и почувствовал, как нижняя челюсть уменьшается, клыки втягиваются в десны. Лицо снова становится моим.
Рация на поясе обглоданного трупа зашипела, и знакомый голос произнёс:
- Слава, ответь! Кто-нибудь, меня слышит?!
Я наклонился к рации. Нажал кнопку.
- Прием. Диспетчер на связи.
- Диспетчер, приём. Как обстановка?
Я поднёс рацию к губам, и слова сами сорвались с языка, привычные, отработанные, те, что я произносил сотни раз:
- Проблема устранена. Заявка закрыта. – И добавил. - Ликвидаторы в хозблоке, в душе. Грязно тут было. Пришлите команду чистильщиков.
Старушка дрожала и молчала. Тётка зажимала рот стонущему Инвалиду.
- Ты нас не съешь? – спросила Шмара.
- Леночке нужнее. – Ответил я. И пошел по коридору мимо сломанного датчика самосбора. Надо переодеться, мне ещё встречать бригаду чистильщиков.
П.С, Рассказ написал я. Сегодня утром. Рассказ по вселенной самосбора. Давно не писал крипоту, поэтому хочу услышать критику и отзывы. Попробую залить в группу, надеюсь, правилам соответствует.
П.П.С. Вопрос к подписчикам, стоит ли мне лить сюда свою прозу, или лучше только посты по истории?
