Серия «Статьи моих критиков»

Тег [моё] традиционно ставлю, так как статья касается меня и моего произведения. Но все заслуги принадлежат, разумеется, уважаемому автору! Почитать можно так же у меня на сайте.

Виктор Грибен

Об авторе: Виктор Грибен уроженец Франкфурта-на-Одере, уже долгое время (до последнего момента) проживал на два города – Франкфурт и Санкт-Петербург, представитель российско-германской коммерческой компании, экономист, путешественник, любитель современной и классической литературы, читатель со стажем.

Дихотомия Эроса и Танатоса при олицетворении образа войны в повести-дилогии Дмитрия Игнатова «Феномен 404»

Вечная двойственность. Никуда от неё не сбежать, нигде не спрячешься. Виной ли тому «проклятое» советское образование, или виноват я сам, потому что слишком мало спал на лекциях по диалектическому материализму… Но теперь уже ничего не поделаешь — всюду её наблюдаю — в природе, в обществе, в новостях, в себе… До сих пор не определился — немец я больше или русский. Вот с немцами всё ясно. Они у нас тут бывают западными и восточными (тоже дуализм). Я — восточный немец. А русский? Наверное, западный. Или немец телом, а русский по духу? Сложно. Но это касается и куда более простых веществ. Взять хоть тот же газ. Мы здесь уже несколько лет боремся с чужим антидемократическим вредным газом, и, кажется, готовы пустить свой полезный и демократический, но по вентиляционным трубам.

И если бы только газ… В этом году окончательно закрылся русскоязычный альманах «Эдита», долгое время выходивший в Гельзенкирхене (Вестфалия). Нет, никаких погромов и арестов. В наши дни всё делается куда тише и цивилизованнее. Просто закрылось финансирование. Золотой телец нещадно топчет тех, кто не хочет ему служить.  А для меня, читателя литературной периодики, стало меньше ещё на одно издание с печатной русской речью, которое я мог бы подержать в своих немецких руках… Не так ли на самом деле выглядит пресловутая «культура отмены», от которой становится душно? И вот я уже по старой восточно-германской советской традиции открываю окно, чтобы проветрить квартиру, впустив внутрь весенний воздух. Западные соседи так не делают — экономят тепло.

А читателя спасает Интернет. Тоже своего рода окно в мир. И вот, изучая подшивки «Эдиты», среди прочих авторов со всех уголков России и не только, натыкаюсь на своего уже знакомого писателя-фантаста. Дмитрий Игнатов — «писатель-рассказист», если можно так выразиться по-русски, проявляет себя в малой литературной форме, а большую намеренно (по собственному признанию) обходит стороной. Небольшие трогательные истории о вечном. И тут вдруг целая повесть. Да ещё и, судя по названию (и обложке), остро актуальна. Я начал читать…

Действие повести «Феномен 404» происходит в/на неназванной, но узнаваемой восточно-европейской (или западно-славянской) земле, расколотой продолжительной и кровопролитной гражданской войной. Близкие соседи и далёкие «партнэры», как и полагается, участвуют в конфликте. Но как таковой политики и геополитики в повествовании практически нет. Это лишь первая внешняя рамка, внутри которой разворачивается фантастическое антиутопическое повествование.

Частная компания, некий вымышленный медиахолдинг, монетизирует военный видеоконтент и достигает в этом такого успеха, что может уже сам участвовать в боевых действиях, влиять на них, вкладываясь в военные технологии. Наш герой (он же рассказчик) — продукт таких технологий — безымянный человек, уже не человек или сверхчеловек, обладающий необыкновенным способностями к изменению и восстановлению своего тела, которого используют, как оружие. Сражается он, безусловно, на правильной стороне, хотя его влияние на конфликт весьма ограничено. Но это и не главное. Для создателей чудовища куда важнее повышение просмотров и прибылей…

Но посмотреть там и правда есть на что… Обилие батальных сцен, полных местами утрированного, но при этом достоверного кровопролития, роднят повествование с жанром приключенческого боевика. И тем не менее, «Феномен 404» не просто лёгкое развлекательное чтиво. Внутри скрываются третья и четвёртая — психологическая и философская рамки. Персонаж, не просто беспристрастно фиксирует ужасы, которые зачастую сам же и творит, но и безжалостно рефлектирует происходящее. И анализ этого через поздне-фрейдистскую модель здесь не будет ни излишним, ни спекулятивным. Это буквально воплощённый Танатос — дух стремления к смерти. Так, буквально поглощая своих врагов, герой одновременно и тяготится этим. Конец неизбежен. И когда вся жизнь на планете будет окончательно им переварена, герой мечтает превратиться в «мыслящий океан», чтобы наконец обрести покой.

Явная отсылка на «Солярис» Станистава Лема. Дмитрий Игнатов в своём творчестве регулярно прибегает к этому приёму, заигрывая с классическими литературными произведениями, популярными кинофильмами и даже интернет-мемами. Повесть-дилогия «Феномен 404» – не исключение. Любители узнавания внедрённых деталей смогут получить удовольствие и проверить эрудицию.

Возвращаясь же к изображению насилия и другим неприглядным образам войны – это приговор, адресованный нам-читателям о нас-зрителях. Нам же правда нравится это. Мы – те самые жаждущие зрелища посетители Колизея. И уже неизвестно, что страшнее – пасть чудовища-мутанта или оскал породившего его медиа-капитализма.

Это, однако, не финальный, а лишь промежуточный вывод. Уже в конце первой части мы можем усмотреть идею, что внутри Танатоса всегда присутствует Эрос, как жизненная, а главной творческая установка. Герой не просто спасает девушку Агнию (чего ранее не делал),  но и превращает её в своё подобие. Этот акт сверхбиологического единения, инициации, передачи силы помимо буквального прочтения – чудовища порождают чудовищ – имеет и гуманистическое звучание – жизнь всегда побеждает, ведь она сильнее, чем смерть.

Во второй части дилогии спасённой Агнии предстоит сыграть центральную роль. Автор не скрывает этого лобового символизма, ведь сами герои расшифровываю значение имени, как «агнец», т.е. «жертвенное животное». И согласно классическому треугольнику психологических ролей «Жертва» обязательно станет «Охотником» за своими «мучителями». Образы привнесенные из мифологии и кажущиеся поначалу абсурдистскими – нага (женщина с хвостом змеи), многорукая Кали (богиня смерти) – тем не менее не разрушают жестокой реалистичности изображаемого мира. А что важнее вновь выстраивают трагическую дихотомию любой войны. Женщина, чьё предназначение дарить новую жизнь, вынуждена убивать. Танатос снова, казалось бы, одержал верх на Эросом. И эта новая нормальность перевёрнутой реальности осознаётся героиней. И если в случае главного героя мы продолжаем воспринимать рефлексию непосредственно из первых уст, наблюдая мир его глазами. То в случае Агнии – это уже взгляд со стороны, выраженный не напрямую, а лишь через настроения и действия. Мужчина, как обычно, полагается на зрение, а женщина на уши. Он смотрит и говорит, она – слушает и делает… собственные выводы.

Впрочем, классической книжной истории любви в повествовании нет. И не может быть. Проводя широкие исторические, биологические, социальные и генетические параллели, автор в позитивном смысле расчеловечивает своих персонажей. Делает их куда масштабнее их собственных тел. При всём внутреннем желании остаться людьми, физически и ментально они оба уже ближе к тому самому «мыслящему океану». И несмотря на чисто человеческое самопожертвование, путь этот кажется неизбежным. Это ещё одна личностная дихотомия – двойственность самовосприятия и самоопределения.

И пока во внешней сюжетной рамке мир не меняется – одна война неизбежно сменяется другой, внутри реальность, хоть и на время приходит в норму – Эрос вновь одерживает верх над Танатосом. Спасая уже практически своего общего ребёнка, герои оставляют его среди людей, как надежду на окончательную победу жизни.

Закончив чтение и закрывая файл книги, я испытывал тяжёлое, но одновременно и светлое чувство.  Рядом с моим столом открытое окно в закрытый мир. Там уже тёплое солнце, но ещё прохладный ветерок. Стареющий читатель произведений молодых писателей. Я просто в очередной раз сел и записал свои мысли. Чистый опыт аналитики дилетанта без вставок подтверждающих цитат и фрагментов, которые всегда лучше прочитать впервые и самому. Такое получилось эссе… Или не эссе. О литературе? О самом себе? О двойственности? Наверное.

Тег [моё] тут просто потому, что статья о моей книге. Все плюсы и глубокое уважение - автору материала, критику портала "Печорин.Нет", филологу Ольге Александровой.

А сам мой сборник «Оборот Нуля», если интересно, доступен у меня на сайте совершенно бесплатно. Статью тоже можно найти там.

UPD: Кстати, недавно этот подробный разбор вышел ещё и в журнале «Нижний Новгород» под заголовком «Без пальбы в космосе и убийств ради убийств». Мои поздравления автору!

А вам - приятного чтения!

Ольга Александрова

Мы отвыкли от того, что фантастика может быть такой сенсуальной. О новом космическом сборнике Дмитрия Игнатова

Жанр научной фантастики всегда шёл в авангарде писательской литературной мысли. К сожалению, в последнее время — в эпоху звёздных воительниц и попаданцев в латексе — он всё чаще ограничивается простым развлечением. Научно-фантастический сборник Дмитрия Игнатова «Оборот Нуля» (а на самом деле один большой Рассказ, как назвал его сам автор в предисловии) — очередная попытка вернуть жанр к своей изначальной важной цели и задаче — задавать вопросы, приглашать думающего читателя к размышлению.

Это не первый рассказ в рассказах автора и точно не первый сборник, так или иначе посвящённый космической теме. В каждом произведении буквально от подножия древних пирамид прямиком к далёким звёздам устремляются взоры человека, ищущего ответы на такие простые и вместе с тем сложные вопросы: Кто мы в этом огромном бескрайнем пространстве? И какие наши стремления?

«... Первые шаги получаются у человечества всё удачнее и удачнее. И за этим очень приятно наблюдать», — внимает прекрасная египетская царица Нехйит словам космического путешественника в рассказе «Два иероглифа», открывающего сборник (впервые напечатанный в журнале «Причал», № 26, 2021). Кто знает, как развернулась бы Огненная колесница Ра, не появись историк со своими знаниями. Восхищённый достижениями древней цивилизации, пришелец задаётся вопросами о допустимости изменения истории ради благих целей. И хотя, на мой взгляд, не внятна попытка историка внести коррективы в развитие целой цивилизации, учитывая оставленные папирусы, но в целом фантастическое допущение пространственно-временного перемещения присутствует.

Путешествие во времени и пространстве — это тема ещё одного космического рассказа-путешествия: «Терра-Пиус» (опубликованный в журнале «Знание-Сила», № 7, 2023). Из описания «фигуры в длинной белоснежной кофте с красным мальтийским крестом на груди» и торчащих прямо из песка «Т-образных крестов» мы понимаем, что образ рыцаря-госпитальера идёт от крестоносцев, которые обустраивали крепости по дороге в обетованный Иерусалим, чтобы лечить паломников. Такая христианская отсылка семантически подчёркивает мотив повествования — жить и получать удовольствие от жизни, не в смирении, а в совершенствовании, благодаря наукам и технологиям.

И вот один из таких паломников-исследователей оказался неожиданно среди терапевтов Пиуса. Совершенно того сам не желая.

Ведь ещё недавно этот человек летел на космическом корабле! Мечтал изведать новые миры и открыть новые цивилизации. Теперь он нехотя ведёт с «рыцарем» беседы на темы психологии и этики, но вспоминает при этом о другом… о самом простом, о жизненном и привычном:

«Жена долго раздумывала перед вторыми родами. Беспокоилась, всё ли нормально с первым пацаном. А ему, казалось, всё было до лампочки. Да и всем его ровесникам тоже. Это мы волновались и всё боялись чего-то. Шутка ли! Первое поколение детей, рождённых в космосе. Бедняжки же никогда не увидят Землю. Но им было всё равно. Детям и правда всё равно, где жить. Они носились по длинным кольцеобразным коридорам корабля, рвали яблоки и клубнику в оранжерее, забирались наверх в центральный отсек и барахтались в невесомости».

Фантастический сюжет и научная составляющая позволяют отнести рассказ к жанру гуманитарной фантастики, где делается акцент на внутренних переживаниях героя.

Хотя в рассказе поднимаются и фундаментальные вопросы: о внеземном контакте, о цивилизационных различиях и выживании в космосе. Монахи-отшельники, коими рисуются в рассказе терапевты, создают свой «дивный новый мир» и имеют свою философию. Они биологически бессмертны, живут и наслаждаются жизнью. Это для них абсолютное благо и цель всей цивилизации. Потому «упавший» к ним человек кажется им странным со своим отчаянным желанием умереть… или даже «больным», которого нужно вылечить. Вернуть ему жажду к жизни! Даже если это придётся делать… 100 раз.

И хотя рассказ Дмитрия не совсем о «воде», но метафорически «вода» встречается здесь в различных символичных описаниях (утоляя жажду познания):

«… рыцарь заботливо ставит в песок пластиковую бутылку с водой. На жаре её поверхность, словно по́том, моментально покрывается конденсатом, так что я буквально вижу, какая она холодная».

Можно бесконечно много и пространно размышлять о внеземном разуме, но пока источник жизни находится на этой планете, целесообразнее сохранить или хотя бы постараться не навредить тем ресурсам, которыми пользуется человечество сейчас. «Паломники» или «терапевты», которые представлены в рассказе, с одной стороны, вызывают интерес, обращаясь к наукам, направленным на улучшение жизни. Но, с другой стороны, порождают неприязнь своим шовинистским мировоззрением, считая свою «расу» наиболее достойной жизни во Вселенной.

Автор в привычной для него манере сплетает темы научно-футурологических течений с мистическими вопросами и экзистенциальными традициями русского космизма. Человек, это не просто винтик в системе мироздания, а основной элемент, находящийся в едином целом с космосом и развивающийся вместе с ним по неким общим закономерностям. Так мы видим в рассказах не отдельные духовные изыскания на тему существования инопланетных цивилизаций и их «похожестей» с нашей планетой, а взаимодействия и взаимодополнения между планетными цивилизациями.

Как, например, в «Парадоксе Ферми» приводятся аргументы о существовании инопланетных культур, правда, практических подтверждений этому нет. А описанные древние манускрипты находят точки соприкосновения с современными, или точнее близки к пониманию современниками, проблемами. Внеземные существа здесь не играют роль злодеев, желающих поработить Землю (по крайней мере, не сильно навязчива такая мысль), а человек не мнит себя венцом Вселенной. Люди ищут пути выживания, спасения природных ресурсов от истощения и живут, любят, заботятся о ближних. Стараются сживаться в нашей необъятной Вселенной с другими системами, отталкиваясь от зашифрованных посланий.

Пришельцы на корабле в рассказе «Парадокс Ферми» считают, что люди — «это хитроумные машины, которые, вероятно, сами не знают, что они машины». Только тут автор опять же подводит к более глубокому пониманию «машины», ведь это может быть не буквально: рычаги и протезы. А совершенные технические и (главное!) не лишенные способности мыслить и анализировать, создания. И нам, читателям, остаётся только догадываться о том, что герои рассказа — космонавты Андрей и Светлана — были искусственными людьми или биороботами, просто они пока сами об этом не знают.

Всё постоянно и всё циклично, всё устремляется вверх и в развитии.

Как пророчил один из сквозных, и, на мой взгляд, центровых персонажей всех рассказов, полковник и капитан космического корабля, провидец (для некоторых древних цивилизаций) Шен-кар:

«Только вечное Колесо Сансары. Повторение оборот за оборотом... Звёзды. Галактики. Мы. Этот разговор... Всё повторится. И снова. И снова. Шаг за шагом. Поэтому всё так предсказуемо».

Несмотря на глубокий психологический подтекст и вопросы философской этики, автор позволяет себе во многих рассказах и лёгкую иронию, и пародии на киноленты, не говоря уже о литературных отсылках, которые так приятно узнавать. Это, с одной стороны, отвлекает от тяжёлых космических трудностей, а с другой — позволяет смотреть на героев в привычной жизни. Например, в рассказе «Парадокс Ферми» (напечатанный в журнале «Подвиг», №2, 2024) всё повествование закручено вокруг «Звёздных войн» и время от времени появляются шутки с упоминаниями «Тысячелетнего сокола», Чубаки, Хан Соло и Дарт Вейдера.

Иногда юмор перекликается с теологическим аспектом, особенно ярко это видно на примере рассказа «Нерушимый Вавилон» в разговоре полковника Шен-кара с пастором Якоби, где автор больше иронизирует, чем драматизирует над «вечной Сансарой». Так в домике среди старой печки и прочей деревенской утвари, оказывается «полуообнажённая фигурка» и «грустный Иисус».

Своим религиозным философствованием, рассказ близок к «Терра-Пиусу» (не только появлением в нём терапевта), и даже не по смыслу, а по факту присутствия неизбежной смерти земной, и перемещению в иную внеземную жизнь. К концу истории читатель оказывается вместе с худощавым старичком возле старенького домика на отшибе африканской пустыни, где идёт строительство астроинженерного сооружения. Он с тоской смотрит на звёздное небо с космическим лифтом и мне невольно вспоминается последняя фраза рассказа «Два иероглифа»: … от подножия пирамид прямиком к звёздам.

«— И поэтому туда всё летит?

Незнакомец молча кивнул.

— А мы?

— Мы тоже туда полетим. Как и все. Просто раньше. Всё-таки на Земле мы оба — пришельцы... А вы, раз уж стали одним из нас, ещё должны увидеть, как по-настоящему выглядит Вавилонская башня. С её вершины льётся звёздный свет...».

Автор ставит перед читателем риторический вопрос и оставляет нас в глубокой задумчивости. Без научного прогресса не было бы никакого развития вообще, но, как обычно, что-то всегда терпит неудачи. И там, где есть сражения, там непременно будут жертвы. Как в «Парадоксе Ферми», судьба Светланы, положенная буквально в одну капсулу с жизнью человечества, как в «Великом Аттракторе», стренглетовая бомба, заложенная великим учёным во спасение человечества. Парадоксальные поступки разумно осуждаются, хотя автор ставит акценты не на рефлексиях учёных, создающих орудия возмездия, а на плодах, которые взращиваются на их научных открытиях.

И вот уже бесчеловечные поступки находят понимание, и даже нечеловеческая жестокость, ярко проиллюстрированная в некоторых рассказах этого сборника, но сильнее всего в «Настоящих пассажирах», находит объяснение. Это не лиричный гуманизм и не романтичные космические поездки, здесь человек стеклом к стеклу сталкивается с жизненными самыми настоящими ситуациями: Как выжить, если на борту отключены все системы жизнеобеспечения?

«Такие мелочи обычно не заботят сценаристов голливудских блокбастеров. Ох, хотел бы я забыть всю эту чушь, которую они натолкали нам в головы. Но ещё сильнее я хочу забыть последние несколько месяцев. Весьма проблематично. Особенно после того, как приходишь в себя внутри стометрового колеса, бешено вращающегося и несущегося куда-то в холодной темноте».

В беззвучной бескрайней темноте, где ранящая откровенность граничит с животными инстинктами, убивает человечность и обнажает природную сущность. Кто-то увидит в этом низменные порывы, кто-то шекспировские символы «любви и верности», автор же поворачивает зеркало к читателю и позволяет ощутить, то, что чувствует герой:

«Чёрт возьми, в кого же превратил нас этот проклятый космос? Разве всё ещё люди сидят в этой бездушной банке из титана и стали? Нет... Животные, вырвавшиеся наружу, но оставшиеся в клетке».

Откровенно жёстко и чудовищно честно продемонстрировано, что движет героем в экстремально нечеловеческих условиях. Несомненно, есть каноны, порицающие темы жестокости и насилия. Но мне видится не гнев, а безысходность; не глумление, а прагматичность; не жизнь, а выживание; не похоть, а физиология. И такие психологические приёмы на игре острых столкновений борьбы и противоположностей есть в каждом рассказе автора. Как и в жизни, нами созданной — не правда ли?

«Ничего не происходит случайно. Всё имеет какой-то смысл...».

Обнажённая психология, фантастический сюжет и бескрайний космос — вот что создаёт притяжение к этому Сборнику.

Среди огромного количества приключенческих фантазийных историй, перемещений во времени, игр в будущее, есть реальная фантастика, основанная на научно-техничном, а местами и трагично-лиричном взгляде на жизнь. «Оборот Нуля» Дмитрия Игнатова как раз такой взгляд на исконную научную фантастику без космической пальбы в космосе и без убийств ради убийств.

Сборник построен по принципу отдельных рассказов, как планеты, выстроенные в одну общую сюжетную линию. Математические расчёты, астрономические объекты, геометрические фигуры — всё то, чем человечество овладевало на протяжении всей истории, начиная с древнего Египта, и всё то, что мы готовы передать для обмена данными другому, возможно, существующему с нами поколению, других галактических систем. Прямоугольная матрица 73 на 23 точки, как в историческом послании Аресибо, формула Эйлера, уравнение Эйнштейна — запечатлены и в рассказах, и в иллюстрациях к ним.

Перемещаясь от рассказа к рассказу, понимаешь, что персонажи тоже перемещаются и встречаются в тех или иных обстоятельствах и историях, как уже упомянутый мною выше полковник Шен-Кар, как учёный Петрович, как робот Боб, как египетская царица Нехйит, как био-робот Светлана (которая может быть уже знакома читателям по сборнику «Демон Пейна» с рассказом «Корабль Тесея»). Упоминаются и эпизоды из других произведений автора, возможно, знакомых читателю, как, например, «колония первобытных землян» с планеты Венера (из сборника «Гарем Максвелла»). Одновременно и сюжетно больше всего герои собраны в рассказе «Космическая одиссея капитана Нуля» — где повествование построено по типу приквела (или сиквела, «когда закодированные флуктуациями первичного вакуума, все герои растворяются в микроволновом фоне и после извлекаются оттуда будущими поколениями нас… когда всё снова и снова повторяется»). Именно здесь все события собраны в один большой рассказ, обобщая предысторию появления и царицы Нехйит, и паломника с планеты Терра-Пиус, и «вандервумен» из повести «Синтезома» и даже осьминога, который «планировал надеть на себя человеческий скафандр» (рассказ «После них был потоп»).

Именно в рассказе «Космическая одиссея капитана Нуля» — история сотворения Вселенной и объединяет всех героев, и даёт представление о цели их взаимодействия друг с другом. Уместны были здесь и научные пояснения, и детальные описания космических объектов и систем, без которых не было не то что выхода в космос, но и даже возможности печати вот этой рецензии на вот этот Сборник. Автор неоднократно, не уходя в нравоучения, подчёркивает важность и необходимость технического прогресса для развития человечества.  

Меня привлёк персонаж капитана Нуля, который буквально как Нострадамус знает всё и про всех, и недаром этот рассказ является завершающим в Сборнике, как бы подводя черту. Капитан Нуль либрианец, один из представителей гуманоидной цивилизации, которая когда-то давно прилетела в новую планетную систему с Земли. Исследователь космоса, но фактически наёмник (здесь автор вновь прибегает к пародии на «Звёздные войны»). Притом, что он располагает новейшими технологиями для пронзания пространства-времени, он делает это совершенно безответственно и бесцельно, так как исповедует «зороастеризм» — философию нулевого интереса к звёздам. Такая вот игра слов. Как и ещё одна литературная отсылка на «Капитана Немо», только в кабине корабля у него вместо mobilisinmobile (подвижный в подвижном) начертано vacuusinvacuum (пустой в пустоте).

«— Как вы думаете, почему все во Вселенной на разных языках называют себя землянами? Да потому что все они изначально знали только одну свою сраную планету и называли её неким словом, обозначающим землю. Дошло? А мы, либрианцы, называем себя так, потому что мы не родились на Либре! Мы пришли со звёзд! Мы созданы для выживания в космосе!

— И как же вы выживаете?

— Я, к примеру... — Нуль мрачно посмотрел на собеседников, — в случае чего могу всех вас съесть».

Но за всеми этими негуманными и фантастическими допущениями в рассказах стоят глобальные и жизнеутверждающие темы: сохранение истории и первозданных природных сокровищ («Два иероглифа»); бессмертии и этических вопросах с этим связанных («Терра-Пиус»); рассуждения, что является «оправданием» для человека, совершающего жестокость («Настоящие пассажиры»); и, наконец, о Вселенной и месте человека в ней и в соотношении с другими созданиями («Нерушимый Вавилон»):

«— Важен не ответ, а путь...

— Нет никакого иного пути, кроме пути к звёздам!».

Те читатели, кто хорошо знакомы с творчеством Дмитрия, наверняка обратят внимание, что в Сборник включён новый, ранее нигде не опубликованный рассказ — «Называя имя». Его появление не случайно, он не просто перебирает в контексте историю поиска земли обетованной для потомков, летящего космического корабля, где из всех выживших персонажей только один, но и вносит свою абсолютно новую концепцию развития Вселенной, в рамках Сборника. Оммаж к Станиславу Лему буквально с первого абзаца рисует «светло-салатовую траву» и «серо-розовую массу». Герой здесь, как и в «Настоящих пассажирах», потомок ли или создание больного разума этого планетарного существа, так и непонятно… пытается выжить, но как Моби Дик (опять же литературной отсылкой в виде книги о ките в руках девушки Изи) «сражается» нейропсихологическими усилиями с чудищем. Кто из них более живой? Или всё, что происходит это симуляции? Автор так и не даёт ответов. Но я вижу, как и во всех рассказах этой Вселенной, человека — оказавшегося вдали от своего дома, в незнакомом месте, в почти «враждебной» среде, где могут быть почти «враждебные» жизни. Он пытается выжить, словно «тут раскинулась та самая гостеприимная «терра инкогнита». Особая научная составляющая с «потоками нейтрино», создающих живую материю, позволяют отнести рассказ к жанру с твёрдой научной основой, а очеловечивание голограмм — лиричной фантастикой. И всё же это так привычная для автора среда: познание другой, не враждебной нам, цивилизации, основанное на космизме, как проповедовал Циолковский.

Мой взгляд на научную фантастику всегда был предельно любознательным и заинтересованным, но, погружаясь в книги, подобные сборнику «Оборот Нуля», хочется не просто читать, хочется рассуждать и мыслить, хочется вступать с автором в дискуссию по очень многим поднимаемым в рассказах спорным вопросам и завязнувшим суждениям.

А что может быть ценнее для писателя и для читателя, как ни желание «жить» после прочтения? Когда, даже закрыв книгу, она остаётся открытой в твоём сознании.

Тег [моё] по сложившейся традиции ставлю только потому, что статья касается меня и моего произведения. Все прочие лавры - уважаемому автору! Почитать можно так же у меня на сайте.

Ольга Александрова

Расклады Таро в герметическом осмыслении Феномена войны на примере повести-дилогии Дмитрия Игнатова

О. Александрова рассказывает о новой дилогии писателя-фантаста Дм. Игнатова «ФЕНОМЕН 404». Боевая фантастика обретает глубокий драматизм, перед нами «местами сильное патриотическое повествование без гротескной героики. Жестокая натуралистичность даёт максимальную приближённость к жизни…». Есть здесь и требуемое жанром фантастическое допущение.

Риторика мистицизма уходит своими корнями в XIV–XVI века, когда только начала зарождаться история герметизма. Термин «герметизм» или герметическое искусство, герметическая наука, относится к философским системам. И говоря простым языком, герметика – это алхимические, астрологические и магические учения. Название своё наука получила от имени Гермеса Трисмегиста (или «Трижды Величайшего»). В сочинениях «философского» герметизма Гермес выступает не как бог, а как древний пророк, обладающий знанием. Много позже алхимию стали так и называть — «герметическим искусством» или «герметической философией».

Сама по себе ниша мистицизма очень востребована среди любителей «тайного» и «невероятного». Отсюда всё нарастающие смыслы, неочевидные знаки — целая «божественная» наука, которая является предтечей шифров и криптографии в целом. Дабы запечатлеть что-то тайное, придать сакральный смысл «причастности» к избранным, в разное время появляются наскальные изображения, красные пергаменты, философский камень, писания алхимиков.

Алхимия и связанные с нею оккультные науки на протяжении столетий интересуют людей, которых привлекает магическая составляющая в понимании вещей в целом и придании явлениям смысла «божественного» происхождения. То есть того, что является не реальным — как видит наш глаз, а ирреальным или придуманным — как «видит» наш разум. Фантасмагорическим. Здесь будет уместно снова прибегнуть к словарю и дать определение термину: фантасмагория — это искусство изображать призраки, видения или воздушные картины посредством причудливых образов, фантазий. В Европе в театральных постановках в XVII–XIX веках при помощи «волшебного фонаря» (проекционного аппарата) на заднем плане демонстрировались пугающие образы: скелеты, демоны, привидения.

Родоначальником фантасмагорической культуры нового времени был Говард Филлипс Лавкрафт — американский писатель, работающий в жанрах мистики, ужаса и научной фантастики, совмещая их в своём оригинальном стиле. Его авторская «мифология» с причудливыми образами и явлениями сформировала так называемый цикл произведений «Мифы Ктулху» — концептуально некие «внеземные» силы, образы мрачных монстров. Позже появились последователи-авторы «Лавкрафтовского круга»: Чайна Мьевиль, Нил Гейман, Стивен Кинг, Рэмен Кэмпбелл и другие. Все они в той или иной степени использовали символогию хаоса, сумбура, гротеска. Каждый из писателей создавал свою «фантасмагорическую» вселенную.

В произведениях писателя-фантаста Дмитрия Игнатова также прослеживается идея мистики и астрологии, очевиден подход вселенского мироустройства, правда без мистических монстров с щупальцами, из глубин далёкого космоса  — привычных «лавкрафтоских» героев. Мифологическая картина мира у автора представляет свою Вселенную, разбивающуюся на истории с общими элементами, где мир более реалистичный, осязаемый, даже приземлённый, подчёркнуто не волшебный. И тем не менее наполненный базовыми архетипами извечных мифологем.

Одна из ключевых идей герметизма — всё сущее подчинено мистическим законам — прослеживается в повести-дилогии Дмитрия Игнатова «Феномен 404». Неразумные стремления общества попадают под влияние разумного существа: Феномена. Консумента высшего порядка. Сгустка силы и власти. Материи хаоса. Ризомы.

Сущность, чьи химические свойства тождественны словам, небесным телам и математическим символам. Именно это допущение и делает возможным магию и алхимию в символическом осмыслении Консумента: «Не держись за прежнюю форму. Прими свою новую сущность. Ты всего лишь набор клеток. Биомасса. Будь, как вода. Воду нельзя разрезать. Воду нельзя связать. В воду бесполезно стрелять. Она просто течёт».

Появление этой сущности происходит неспроста: нужно было нечто, что дарило бы людям надежду на выживание, придавало стимул в борьбе, снабжало пищей для размышлений или позволяло отвлечься, наблюдая за развлечением всепоглощающего Феномена. Описание этой «жатвы» связывает саму суть ризомы — нежизнеспособной субстанции, из которой происходят все вещи, с ключевым понятием в герметизме — prima materia.

Обратимся за помощью к словарю: prima materia или первичная материя (Первоматерия) — примитивная бесформенная основа всей материи, необходимая для великого алхимического произведения и философского камня. Эту концепцию часто ассоциируют с хаосом, первичным потенциально наполненным состоянием, предшествующим творению.

В алхимии prima materia — это вещество, которое подвергается трансформации посредством таких процессов, как нигредо: стадия почернения, связанная с хаосом, что в конечном итоге приводит к созданию философского камня. Это превращение символизирует magnum opus («Великую работу») алхимика, стремящегося очистить и возвысить материал до его совершенного состояния.

Феномен в повести-дилогии не просто пожирает «бандерлогов», насыщая свою плоть, но и очищает землю, удобряя её. Как садовник, вырывающий сорняки. Можно ли считать его убийцей? Он себя таковым не считает, и вообще на всём протяжении повествования предстаёт как неизбежный конец всего — «Верная Смерть» из колоды карт Таро. Символично описание его сущности: автор метафорично приводит сравнение материального с нематериальным.

Нарратив карт не только является частью дилогии, но и поясняет и ложится в основу символов и объектов повествования. Привносит мистическую символику в канву повести. Автор умело переплетает символизм гадальных карт, на которых изображены божества, сакральные предметы и небесные явления, с объектами и явлениями реальной жизни. Больше всего привлекает то, как сама риторика при этом становится магической:

«И всё кругом — вся эта выжженная, взорванная и удобренная войной земля — усажено такими вот странными голыми яблонями. Куда ни глянь. До самого горизонта. Но они не оплакивают павших, как печально согнувшиеся ивы. Не шелестят листвой, как берёзы. Не разбрасывают пух, как самодовольные пирамидальные тополя. Они скребут небо своими чёрными скрюченными пальцами. И недвижимо ждут, когда кто-то попадётся к ним в смертельные объятия. Ждут пищи. И каждая веточка, каждый корень, каждый ствол дерева — это я».

Остаётся непонятным: это события на поле битвы, где происходит «жатва», или всё ещё сон Феномена, где-то на операционном столе. Идея протянуть связь между картами Таро и героями, с одной стороны ограничивает смысл истории, но с другой раскрывает значение карт. Рисует образ героев. Делает их более приближенными к людям. С человеческими заботами и пристрастиями. Люди — «медиа-сапиенсы, которых нужно заинтересовать. Идёт борьба за зрителя».

Смахивания экрана, общение с подписчиками, онлайн-представления… всё выглядит так, будто продолжается трансляция. И фразы подобные этой: «Громко зайти. Эффектно выйти» касаются не только, вернее, не совсем только обычной жизни, но и привычной действительности. Когда всё буквально освещается «шестикрылым «серафимом» с камерой в воздухе». Сложно становится понять, где реальность, а где просто иллюзии. Или размышления героев. Именно в таком формате и построена дилогия автора — чередование яви и сна:

«Забыться сном. И знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук и тысячи лишений… Это ли не цель? Уснуть… И видеть сны».

Хочется обратить внимание на литературные отсылки, рассыпанные по тексту: упоминание Шекспира, Толстого с его «вечно голубым небом», «цветы зла» Бодлера и собственно «ядро» атомного оружия Оппенгеймера, а ещё прямой оммаж на писателя-фантаста Харлана Эллисона, когда в очередной раз после бойни на стол сваливается бесформенная куча, «без рта, но готовая кричать от ужаса», если бы разум понимал или точнее принимал всезаполняющий сознание «ужас».

«Объективная реальность дана нам в ощущениях, а наш разум — лишь продукт этого столкновения. Попытка рефлексировать чувственную реальность рационально».

Сон… Реальность… Вроде бы вот только Феномен видел себя, поглощающим тушу в кабинете у доктора, и через секунду он уже в пыли дорог:

«Снова всё крутится. Чёрное ночное небо рассекают пристрелочные трассеры. Подо мной трясётся броня. Модернизированный Т-80 ревёт своим авиационным движком. Взлетает на кочках. Поднимая клубы пыли, несётся на прорыв».

Динамичность, как ризома, захватывает текст, в котором нет присущей интеллектуальной фантастике неспешности, как нет и гуманности. Автор несколько раз кровавыми абзацами подчёркивает, как жестокость своими щупальцами захватывает человечность. И даже благие, казалось бы, попытки спасти, как пыталась Агния спасти мальчика на инвалидной коляске, рискуют окончиться неудачей.

На войне сложно делать категоричные выводы о том, «что такое хорошо, а что такое плохо», как сложно и что-то прогнозировать. Никто не знает, каким будет следующий удар или следующее оружие. Битва вооружений переходит на новый уровень. И вот это уже не просто боевая фантастика, а интеллектуальный спич, расползающийся на пиксели вайб и заполняющий технологическими подробностями нарратив.

«Это господствующая форма. Квинтэссенция биологических процессов. Явленный во плоти эволюционный бог. Вершина пищевой пирамиды. Консумент высшего порядка. Будучи однажды выпущен в биосферу, он уже не потерпит конкуренции. Это и делает его последним оружием, перед которым всё прочее оружие — бесполезно».

Присутствующие в репликах героев бранные слова и юмористические поддевки не столько разряжают страх и боль, сколько осветляют тёмные участки в благих намерениях «высших арканов». С точки зрения жанра это не псевдодокументалка, не героическая фантастика с элементами сплэттера, хотя натуралистические подробности смерти присутствуют, но без утрирования. Это не социальный боевик с шутерами, хотя чётко разворачивающиеся ратные реакции на события не оставляют сомнений, на какой территории и с кем идёт война… ставшая уже такой доступной, словно «акульи зубки» Феномена, вгрызающиеся в сознание каждого: «Война, прежде звучавшая лишь в рассказах очевидцев и непосредственных участников, закричала о себе в заголовках газет, прогремела в радиосводках информбюро, появилась на экранах телевизоров, и наконец — в смартфонах. У каждого в кармане. Она близкая, карманная, почти безопасная».

Всё в плане войны понятно, но всё-таки остаётся под вопросом: Что это? Жатва? Полузабытьё? Наполненное воспоминаниями? Уже ничего нет, и мы живём вне зоны боевых действий? Или всё ещё работает специальная штурмовая группа? Или он всё ещё едет в радиоактивной машине и бредит о возможном светлом будущем, где тоже нет ничего, кроме следующей войны. И следующей жестокости. И всё просто повторяется с новыми куда более страшными экспериментами против человечества…

«А может мы все, в конечном счёте, сражаемся за то, чтобы оставаться людьми».

Дмитрий Игнатов давно мне знаком по своим фантастическим рассказам «Нейрокапсула», «Эффект Тангейзера», «Капелька триумфа», «Парадокс Ферми» и другим, где в большей степени делается упор на твёрдую научную фантастику и психологию хрестоматийного русского космизма.

В повести «Феномен 404», на мой взгляд, боевая фантастика без РПГ вступила в открытую конфронтацию с глубокой драмой без нарочитой сентиментальности. Что особенно бросается в глаза — это местами сильное патриотическое повествование без гротескной героики. Жестокая натуралистичность даёт максимальную приближённость к жизни. И единственным фант-допущением является — мистическая «ризома», как раковая опухоль, поражающая клетки, ткани, органы… мысли… страны и континенты.

У писателя-фронтовика Юрия Васильевича Бондарева в книге «Горький пот войны» есть фраза: «Война — это обнажённая любовь к добру и особая жгучая ненависть к злу и смерти».

В мире, где идёт война, сложно оставаться просто человеком, но феномены — и не люди, правда с совершенно «человеческими» чертами, как показано в дилогии. И ничего человеческое им не чуждо: и любовь  во время войны, и чрезмерная жестокость, которая оказывается спасительной, и самое главное — желание выжить и победить, любой ценой.

Тег [моё] обусловлен лишь тем, что я являюсь главным героем. В целом же это очень интересный литературоведческий разбор, опубликованный на сайте "Печорин.Нет" и у меня на сайте.

Приятного чтения!

Грибен Виктор

Скрытая вселенная, или Бездна, которая смотрит в тебя. Миротворчество в литературе на примере фантастической вселенной Дмитрия Игнатова

Как читателя со стажем и начинающего филолога-любителя, в произведениях любимых авторов меня всегда привлекало так называемое «миротворчество». Впервые я столкнулся с ним, когда ещё и не знал такого названия — при чтении «Путешествий Гулливера». Рассказывая о путешествиях своего героя, переходя от приключения к приключению, прибегая и к элементам фантастики, и утопии, и антиутопии, и сатиры, Джонатан Свифт рисует разнообразный, но тем не менее единый мир гротеска, сатиры и аллегорической притчи. Можно подумать, что связь эта сугубо нарративна — передана формально через одного героя-рассказчика.

В действительности же она куда сильнее и глубже, потому что формирует общее символическое и образное пространство. А значит, совершенно не важно, попали ли вы в страну лилипутов, гуигнгнмов или на летающий остров Лапута — вы в любом случае поймёте, что оказались в мирах Свифта. И, наверное, наиболее ярко и эмоционально, что называется «на кончиках пальцев», это передано в фильме Марка Захарова «Дом, который построил Свифт».

Позднее к этому же приёму прибегали неоднократно. Жюль Верн собрал многих своих героев на «Таинственном острове». Фрэнк Герберт, так детально проработал мироустройство в романе «Дюна», а Говард Филлипс Лавкрафт создал настолько гнетущую атмосферу «Мифов Ктулху», что последователям обоих оставалось лишь вдохновляться масштабом и писать и писать продолжения. Про современные комикс-вселенные «Марвелл» и «ДиСи» и говорить не приходится. И если в первых примерах в истоке литературной вселенной находится крупное произведение, несколько книг или вовсе одна книга, то в последнем случае это чисто античный способ повествования, когда множество разрозненных историй ложатся в основу масштабного новейшего мифа. Почти библейский подход. И в дальнейшем мы увидим, что такая аналогия не случайна.

У современного писателя-фантаста Дмитрия Игнатова эта методика миротворчества доведена до своего логического предела. И речь не только о дебютной книжке «Великий аттрактор», которую сам автор, не скрывая намерений, называет «романом в рассказах». Обычный на первый взгляд сборник фантастических новелл под конец и правда оказывается чем-то более сложным. Отдельные истории связываются общими персонажами, пересекающимися событиями, сквозными сюжетными линиями, приводящими к какому-то иному более крупному повествованию.

Следующая крупная работа — хоррор-повесть «Первыми сдохнут хипстеры», отметившаяся в лонг-листе «Электронной буквы» ЛитРес, казалось бы, стоит особняком — совсем «из другой оперы». Дерзкий и бодрый боевичок про молодых людей, выживающих в ходе зомби-апокалипсиса. История заклишированная и пародийная настолько, насколько и весь жанр. Но вот мы видим учёного Петровича, уже знакомого по целому ряду рассказов («Капелька Триумфа», «Умри, по позавчера», «Нейрокапсула»), студента Костю из (казалось бы, чисто мистических) «Красных магов», Бориса Сергеевича из «Доктора Б.». Старые знакомые вновь оказываются вовлечены в круговорот событий уже какой-то новой альтернативной вселенной. Хотя всё это ещё кажется случайностью. Элементом ненавязчивой постмодернистской игры.

Надо сказать, что проводить такие сличения и искать взаимосвязи в творчестве Игнатова достаточно сложно. Автор работает в жанре короткого рассказа. Преимущественно публикуется в литературной периодике. Так что корпус текстов в итоге сильно фрагментирован и рассредоточен. Да, появляются электронные сборники, содержащие новые и отчасти старые тексты, как, например, «Ноотропы» или «Оборот Нуля», но и они не составляют исчерпывающую сумму. Здесь нет ничего похожего на многотомники вроде серии «С.Т.А.Л.К.Е.Р», где изначальный канон становится поводом для бесконечных сиквелов. Нет даже подсказки, с чего начать. Есть только отдельные фантастические притчи, разбросанные по разным местам, некоторые из которых публиковались только в Сети, и даже такие, что пока не выходили дальше телеграм-канала автора. Поэтому задача просто «прочитать всего Игнатова» сама по себе становится нетривиальной. И, тем не менее, я это сделал. Помогла ли моя увлечённость ребусами или врождённый поисковый инстинкт, но зато есть возможность поделиться внутренним устройством и сложившимся видением того, что мысленно назвал «скрытой вселенной писателя Игнатова».

Итак, здесь не будет ни масштабных преамбул «Однажды в далёкой-далёкой галактике…», ни уходящих в космическую даль букв, ни эпичных сражений имперских звёздных флотов, но глобальная рамка всё-таки космическая. Словно мозаика, она выстраивается по крупицам отдельных историй. Будь то маленькие кусочки, как рассказ «На звёздах» или относительно крупные фрагменты вроде «Парадокс Ферми», «Мои шаги» или «Нерушимый Вавилон». При этом каждый из таких кусочков может навсегда остаться в восприятии читателя самостоятельной законченной отдельной историей. И лишь будучи собранными вместе, они приоткроют завесу тайны.

Как и положено, во вселенной Дмитрия Игнатова действуют две основные антагонистические силы. Но мы не имеем дело с жанром космооперы вроде «Звёздных войн» или «Вархаммер 40000», поэтому и классического переноса обычных человеческих конфликтов до космических масштабов не происходит. Наука ставит для этого серьёзные препоны. И твёрдая научная фантастика ей не противоречит. Вселенная огромна, однородна и изотропна, все её направления и точки — равнозначны. В ней нет места волшебным материалам вроде «аноптаниума», «коаксиума», «вибраниума» или «гериатрической пряности», а значит, и нет резона совершать дорогостоящие экспансии в стиле космических конкистадоров, вести войны за ресурсы и территории. Подобные мотивации остались в глубоком прошлом. Каждая из двух цивилизаций на разных этапах истории столкнулась с землянами, извлекла собственные уроки, совершила восхождение по ступенькам лестницы типов Кардашёва: последовательно овладела энергией планеты, звезды, а далее устремилась к центру Галактики.

Первые — так называемые «Ш» — в высшей степени технократическое общество. Пройдя сквозь кровопролитные гражданские конфликты, наконец-то (не без участия землян в рассказе «Парадокс Ферми») объединяются в своём стремлении к звёздам. Превратившись в цифровую форму жизни, в добровольную виртуальную «матрицу», они отказались от бренных тел, но не от окружающей физической реальности. По сути небольшие необитаемые аппараты с оцифрованным разумом получили возможность преодолевать безбрежные космические пространства. А сам такой разум смог безболезненно сливаться с сородичами в единое сознание, пользуясь коллективным опытом, как общей базой данных. Это одновременно утопическое и антиутопической общество, в котором размыты не только общественные классы и социальные страты, но и само понятие личности. Где каждый человек одновременно является не только собой, но и аватаром общего цифрового разума. Как тут не вспомнить слияние с Буддой в нирване? Единение, не снившееся даже персонажам романов Ивана Ефремова. Но при котором ценность каждого уже не так важна, ведь любого можно стереть и воссоздать из цифровой копии.

Тем не менее базовый для всего живого принцип выживания продолжает работать уже для всего сообщества в целом. Контроль над рисками и всё более детальное вычисление будущего Вселенной увеличивает энергопотребление и неотвратимо ведёт «Ш» к середине Галактики, где выше плотность звёзд, а в центре сидит массивная чёрная дыра.

Их оппоненты — «терапевты» (впервые появляющиеся в рассказе «Терра-Пиус») — тоже хотят выжить, но подходят к этому с совершенно иных оснований. Эта, судя по всему, более древняя цивилизация проскочила сквозь бутылочное горлышко губительного глобального катаклизма и потому сделала акцент на сохранении именно биологической жизни. Это буквальный телесный гуманизм, где важен каждый: как личность и как организм. Живое должно жить без страданий и боли, и как можно дольше. В этой максиме прямо прослеживаются идеи древнегреческих эпикурейцев. А практические решения — великие космические переселения, спасительные ковчеги и скрытые анклавы — роднят со средневековыми рыцарями-госпитальерами.

Космос для них — не безграничный простор, который нужно освоить, а смертоносная пустыня или враждебный океан, в котором необходимо найти спасительные острова-оазисы. Эта идея, доведённая до логического завершения, точно так же приводит «терапевтов» к центру Галактики. Но не ради извлечения энергии, а для окончательного спасения… внутри чёрной дыры! Гипотетически вращающиеся чёрные дыры имеют внутри не простую сверхплотную точку-сингулярность, а целую вложенную структуру с безопасными зонами и стабильными орбитами. А это значит, под горизонтом событий, можно безопасно просуществовать сколь угодно долго — до самого конца времён. Настоящее монашеское затворничество для целой цивилизации отшельников-гуманистов.

Что будет дальше? Человек вряд ли может озаботиться таким вопросом. Но для сверхцивилизаций, чья история и планы исчисляются миллиардами лет, проблема более чем актуальна. Какое будущее ждёт Вселенную в целом? Уже сейчас учёные рассматривают несколько возможностей. Одна из них — бесконечное расширение и охлаждение. Постепенно все галактики разлетятся, а звёзды потухнут. Останутся лишь чёрные дыры. И этот исход полностью устраивает космических затворников «терапевтов» из вселенной Игнатова, ведь отказавшись от внешней экспансии, они надёжно спрятались во внутренних пространствах.

Но оцифрованным «Ш» такой сценарий совсем не подходит. В холодной Вселенной не будет энергии для поддержания работы электронных машин, а бесконечно расширяющееся пространство в итоге разорвёт все коммуникационные каналы. Что же делать? Пока не поздно — помешать этому процессу. Используя имеющиеся ресурсы, пустить развитие Вселенной по другому сценарию. А он есть — Большой Взрыв завершается Большим Сжатием и новым взрывом — Большим Отскоком, запуская цикл развития мира заново — снова и снова. Означает ли это гибель всего живого? Да. На несколько миллиардов лет раньше срока. Но цивилизация «Ш» уже не особенно беспокоится о таких мелочах, ведь для них важнее сохранение знаний и опыта в вечности. А такие данные могут быть записаны в микроволновом фоне. Цифровое бессмертие «Ш» способно перейти из старой Вселенной в новую, биологическое долголетие «терапевтов» — нет. Так судьбы народов оказываются крепко связаны с судьбой мироздания. Это и порождает главный экзистенциальный конфликт.

Иронично, что новый мир оказывается не сильно отличен от старого, а значит в нём снова появятся и «Ш» и «терапевты». Первые извлекут знания о прошлых себе, чтобы продолжит триумфальное шествие сквозь последующих вселенные, но вместе с тем неизбежно сохранят и информацию о своих противниках, замкнув диалектичность происходящего, подтолкнув всех к исполнению собственных ролей и бесконечным попыткам в ходе противостояния изменить историю (рассказ «Нерушимый Вавилон»). Вечное непреодолимое противоречие между холодной трансгуманистической рациональностью и фанатичным метарелигиозным гуманизмом. Действительно сложный выбор. И этим вселенная Игнатова разительно отличается от всего, что встречалось нам в популярной фантастике прежде. Здесь нет места ни личным обидам, ни битве за «презренный металл», ни «тёмному злу» или «светлому добру». Автор не пытается при помощи картин будущего проводить параллели с настоящим или прошлым, не предлагает понятных вечных конфликтов, а безжалостно окунает нас в космическую бездну сверхчеловеческого разума. Как бы говоря: хотите божественных возможностей — тогда попробуйте осознать масштаб божественных вопросов.

И самое время задаться вопросом: какое же место во всём этом космическом эпосе в стиле Махабхараты занимают небольшие милые новеллы, лирические истории и притчи, составляющие добрые две трети фантастики Дмитрия Игнатова? Причём тут история ностальгирующего писателя из «Эффекта Тангейзера», дотошных учёных-осьминогов из «После них был потоп» или влюблённых роботов из «Мore_»? А секрет в том, что все они и являются моментами этой самой вечно перезапускаемой вселенной. Той повторяющейся реальности, которая меняется в деталях, но зацикливается глобально.

И уже не удивительно, что в бытовых новогодних приключениях университетского преподавателя («Дробные размерности») или деревенской суете бабушки Никитичны («Рябиновое варенье») вдруг появляется узнаваемый и почти потусторонний образ «незнакомца в форме». Пришельцы из иных миров конструируют себе тела при помощи технологии «нейтринной осцилляции», почти не взаимодействуя с материальными объектами, но тем не менее стараются продвигать свои интересы. Подобно бесплотным духам или ангелам, которые лишены телесности, а значит, и способности к творчеству, но при этом могут манипулировать. И даже не скрывают этого «я штурман 4-го разряда… моя задача — управлять движением кораблей и решениями людей» («Космическая одиссея капитана Нуля»).

Мы, земляне, в этих космических интригах выступаем одновременно и как великие предки, и как ценный интеллектуальный ресурс, и как расходный материал. Мрачная и во многом удручающая участь, в которой безжалостная предопределённая Вселенная, словно заведённый механизм, вершит и сминает судьбы отдельных людей во имя неведомых, далёких и часто совершенно непонятных целей. Та самая бездна, которая смотрит в ответ на брошенный в неё взгляд.

Но есть в этом и что-то успокаивающее и утешающее. Нечто, сквозящее в каждом рассказе и пронизывающее в итоге всю литературную вселенную писателя Игнатова. Несмотря на безжалостность, масштабность и непостижимость всего этого механизма, каждый его винтик важен. Да, мы — это человеческие песчинки, рождённые на звёздах и когда-то вновь обратящиеся в космическую пыль. Но каждая жизнь и смерть имеет значение. Каждое слово и мысль внесут свой вклад. А это ли не то, что в конечном счёте и роднит нас всех с космосом? С теми самыми космическими богами-сверхцивилизациями. И всё-таки оставляет главную надежду — когда-то мы станем кем-то из них.

Статья Анатолия Вершинина (журналиста и филолога из Пермского края), которую я привожу ниже, ранее вышла на портале «Литературная Россия» и также опубликована на моём сайте. Автор очень точно уловил смыслы заложенные в притчу "Последний экстренный". И думаю, вы согласитесь, редко когда такому подробному разбору подвергается текст, опубликованный где-то на Автор.Тудей.

Ставлю тег [моё] только по той лишь причине, что поводом для статьи послужил мой рассказ, но, разумеется, указываю авторство и полностью отдаю лавры уважаемому критику.
Приятного чтения!

Анатолий Вершинин
(г. Кунгур, Пермский край) журналист, филолог, пишет о современной прозе, провинциальной культуре и языке как форме исторической памяти.Дмитрий Игнатов. «Последний экстренный»: поезд как модель государства и моральный экзамен

Рассказ «Последний экстренный» разошёлся по литературным периодическим изданиям России — от Дальнего Востока до ДНР — вполне закономерно. В нём есть то редкое чувство времени, которое не просто фиксирует эпоху, а как будто щёлкает по нерву: вот-вот что-то окончательно сдвинется, сломается или, наоборот, удержится на последнем усилии. Но при всей этой остроте текст, по-моему, ещё не был как следует прочитан и проговорён. Именно это и подтолкнуло меня взяться за него всерьёз.

У Игнатова получилась не просто постапокалиптическая история, а вещь на границе притчи, политической аллегории и почти физически ощутимого морального давления. Заснеженное полотно, застрявший эшелон, мёрзлый воздух, дефицит угля, лагерь, где люди уже давно живут не жизнью, а остатками жизни, — всё это не фон, а сама ткань смысла. И в центре этой замёрзшей сцены стоит не абстрактный герой, а власть. Причём власть в самой её тяжёлой, неуютной, почти телесной форме: когда надо решать, кого везти, кого оставить, кого переубедить, а кого — задавить.

Поезд здесь — почти готовая модель государства. Он должен двигаться. Не красиво, не торжественно — просто обязан ехать. Если он встанет, всё начнёт умирать. Поэтому Лаврухин, начальник эшелона, воспринимается не как частный человек, а как носитель функции. Он отвечает не только за маршрут, но и за саму возможность общего движения. В этом и есть важнейшая государственническая интонация рассказа: не хаос, не «само как-нибудь», не власть толпы, а порядок, дисциплина, вертикаль, где решение может быть жёстким, но без него всё рухнет.

Лаврухин при этом не выглядит картонным начальником. И это очень важно. Он груб, прям, иногда почти нарочито резок, местами смешон в своей казённой деревянности, но за этой внешней жёсткостью видна совсем не тупая самоуверенность, а тяжёлая обязанность. Он не играет во власть — он её тянет. И именно поэтому он так убедителен. В нём чувствуется человек, который понимает: если он сейчас дрогнет, застрянут все. Если уступит не тому, если промедлит, если позволит расползтись дисциплине, это уже не «ошибка», а катастрофа.

И тут особенно цепляет деталь со жмущими сапогами Лаврухина. На первый взгляд — почти бытовая мелочь, что-то из области телесного неудобства. Но на самом деле это очень точная вещь. Сапоги, которые жмут, — это не просто про натёртые ноги. Это про власть, которая никогда не бывает удобной для того, кто её несёт. Власть здесь не сидит как хорошо подогнанный мундир; она давит, теснит, натирает, мешает свободно идти. И Лаврухин в этих жмущих сапогах как будто всё время чувствует собственную несвободу: он не идёт по воле, он идёт по необходимости. Шаг за шагом, с болью, с раздражением, с усталостью. Сапоги становятся почти аллегорией бремени власти: она вроде бы должна обеспечивать опору, но сама же и калечит того, кто её носит. И чем дольше он в ней, тем яснее: это не удобная привилегия, а тяжёлая служба, где каждый шаг даётся через дискомфорт и внутреннее сжатие.

На этом фоне Коровчук выглядит особенно неприятно и точно. Он представляет не свободу, а её пошлую подмену: лагерную, блатную, паразитическую стихию, которая любит прикрываться словами про народ, справедливость, демократию, а на деле живёт шантажом и давлением. Это не альтернатива государству, а его гниль без формы. Игнатов очень жёстко показывает: как только исчезает ответственность и всё отдаётся на самотёк толпы, начинается не освобождение, а жор. Сильный начинает пожирать слабого, и никакой романтики в этом нет вообще.

Отдельно здесь хочется сказать о патриотизме. Он в рассказе совсем не плакатный, не громкий, не с фанфарами. Он практический. Это не любовь к абстрактным лозунгам, а верность делу, пути, общему выживанию. Лаврухин не произносит красивых речей о родине — и слава богу. Он просто делает то, что должен: удерживает движение, собирает людей, тащит состав дальше, берёт на себя грязную часть работы. И в этом смысле его патриотизм куда честнее любого громкого слова. Он трагичен, потому что требует не сладких чувств, а тяжёлого выбора. Иногда любить своё — это не умиляться, а брать на себя то, от чего хочется отвернуться.

И вот тут вырастает главная тема рассказа — дилемма власти. У Лаврухина нет хороших вариантов. Вообще. Это очень важный момент: Игнатов не строит иллюзию, будто правильное решение можно просто аккуратно найти, сверившись с моральным компасом. Нет. Если не взять людей — они погибнут. Если уступить Коровчуку — власть рассыплется, пассажиры замёрзнут, а поезд будет разграблен. Если не уступить — будет кровь. И в этой безвыходности герой вынужден не выбирать между добром и злом, а между разными степенями потерь.

Поэтому его внутренние колебания так важны. Он всё время думает, сомневается, прикидывает последствия, злится, упирается, снова думает. Это не поза «твёрдой руки», а именно рефлексия трудного решения, которая не отменяет жёсткости, а делает её почти физически ощутимой. Лаврухин понимает: любое решение будет грязным. Но без решения будет ещё хуже. Вот в этом и состоит страшная логика власти в экстремальной ситуации — не в триумфе, а в необходимости оставаться тем, кто принимает на себя вину за общий спасательный манёвр.

Финал с приказом «Дави их, Путилин» — не пафосный взлёт, а очень тяжёлое, почти ледяное падение в необходимость. Это не победа в нормальном смысле. Это момент, когда мораль уже не может сохранить чистоту, а долг становится страшнее совести. Сильная сцена именно потому и сильна, что в ней нет облегчения. Только понимание: если движение — последняя форма жизни, то сохранить его можно лишь ценой насилия. И герой это понимает.

Постапокалиптический мир у Игнатова не декоративный, не «для антуража». Он работает как обнажение цивилизации до костей. Остались ржавые механизмы, обмороженные люди, остатки прежнего порядка, жалкие запасы, лагерная грязь, обломки привычного быта. Всё будто доживает последние часы. Поезд в такой реальности — почти реликт ушедшей имперской и индустриальной силы, её обгоревший скелет. Но именно в этом скелете и видно главное: цивилизация держится не на комфорте, а на дисциплине, ресурсе, решимости и готовности принуждать, если иначе нельзя.

Отсюда же — эсхатологическое чувство, которое пронизывает текст. Здесь всё звучит как «последний раз», «последний шанс», «последний экстренный». Уже само название работает как сигнал тревоги: дальше — край. Мир словно стоит на пороге конца, и этот конец ощущается не только как физическая гибель, но и как распад самого принципа порядка. Люди ждут. Власть держится на изломе. Любое промедление пахнет гибелью. И в этом есть очень сильная историческая интонация: конец света у Игнатова — не религиозное видение, а конец общего движения, конец связности мира.

Очень точно написаны и «сидуны». Это не просто маргиналы, а образ общества, которое выбрало ожидание вместо действия, а потом само не заметило, как ожидание стало образом жизни, паразитированием. Коровчук — не альтернатива власти, а её изнанка, власть толпы, которая уже не умеет ничего строить и может только давить. Лаврухин и Путилин, напротив, выглядят как последние люди служилого, организующего типа — те, кто ещё верит, что общность должна ехать, а не гнить на месте. И потому финал не кажется случайным или надуманным: он вырастает из самой логики рассказа. Если движение — единственный шанс выжить, то кто-то должен его обеспечить. Даже если для этого придётся стать жестоким.

В итоге «Последний экстренный» читается как очень жёсткая притча о государстве в момент предельного сжатия. Игнатов не прячет цену такого выбора и не делает вид, что она мала. Наоборот, он ставит её в центр. И оставляет нас с неприятной, но честной мыслью: в мире распада спасает не красивое слово о свободе, а способность нести ответственность за общее дело, даже когда руки после этого уже не отмыть. Именно поэтому рассказ так цепляет. В нём есть не только сюжет, но и холодная правда о власти, истории и человеческой цене движения вперёд.