Когда началась следующая война,
сказали женщины все: "Нет"!
Тогда брат, сын и муж
заперлись внутри квартир.
Их руки ощущались на коже.
Сердца, переполненные любовью, бились быстро
и громко,
как ночью в родительском доме хлопали
двери.
Можно увидеть все, что когда-либо было.
И все, что произошло с тех пор,
теперь произойдет ещё раз.
Хочешь ли ты увидеть те же картины снова?
Один из героев моей книги - Игорь Иванович Чернышевский по прозвищу «Король гвоздей». Человек, который закрывал предприятия, увольнял людей и считал, что главное в жизни — это цифры на счёте. Он — идеальный продукт эпохи, где «каждый сам за себя».
И вот в одной из глав он сидит в клубе для элиты «Якорь» с такими же, как он. Они обсуждают, как прибыльно снести научные станции и построить на их месте мусорные заводы. И вдруг — без всякого внешнего толчка — его накрывает череда воспоминаний.
«Внезапно Игорь Иванович вспомнил, как в далёком детстве, будучи пионером, мастерил скворечники. Помнил запах свежего дерева, не конъюнктурный расчёт, а простую, ясную цель: помочь птичкам. И осознание, что скворцы в его домике действительно поселились, вызывало тогда чувство, которое и близко не стояло с удовлетворением от удачной сделки по поглощению конкурента.
Почему именно сейчас? Возможно, это была ностальгия. А может, и правда коньяк — слишком большая доза, нарушившая химический баланс в организме Короля гвоздей.
Чернышевский слушал, и каждое произнесённое слово било молотком по остаткам того самого пионерского компаса внутри».
Цитата из книги «Люцерна»
Ваш Автор Сергей Матасов
---
Глава 9. Разведка
Среда началась с тумана.
Густая белая пелена накрыла двор, спрятала пруд, размыла очертания забора. Даниил вышел на крыльцо и поёжился — воздух был влажным и холодным. В такую погоду хорошо сидеть дома, пить чай и никуда не лезть.
Но сегодня был последний день перед четвергом. И у них с Димой были дела.
Дмитрий ждал его у мастерской. Он был в своём сером свитере и рабочем фартуке, но без инструментов — только старый рюкзак за плечами. Увидев Даниила, он снял очки и протёр их о рукав.
— Готов?
— Готов. Ты матери сказал?
— Сказал, что пойдём к пруду. Она не стала расспрашивать. — Дмитрий помолчал. — Она вообще в последнее время мало спрашивает. Будто чувствует.
Они вышли через заднюю калитку и направились к пруду. Туман постепенно рассеивался, но вода ещё была скрыта. Только мостки угадывались впереди — тёмные доски над серой гладью.
Сергеича сегодня не было. Наверное, старик тоже решил не выходить в такую сырость. Даниил и Дмитрий обогнули пруд с востока и углубились в лес.
Лесовозная дорога начиналась сразу за камышами. Старая, разбитая, с глубокими колеями, заполненными водой. По краям росли сосны, их стволы уходили вверх и терялись в остатках тумана. Даниил шёл первым, стараясь не хромать на мокрых корнях. Дмитрий — следом, молча, глядя под ноги.
Через полкилометра дорога повернула, и за поворотом открылся просвет. Трасса. Узкое шоссе, пустое в этот час, уходящее в обе стороны — налево к райцентру, направо в сторону области. У самого выезда с лесовозной дороги стоял старый бетонный столб с обрывком провода.
— Вот здесь, — сказал Даниил. — Если встать за этим столбом, видно и дорогу, и трассу. И отсюда можно снять номера.
Дмитрий огляделся.
— А если они поедут в другую сторону?
— Не поедут. Алиса говорила — они всегда поворачивают направо. Там лес, нет постов. Идеальное место для перегрузки.
— Думаешь, они перегружают детей?
— Завтра узнаем.
Дмитрий снял очки и долго их протирал. Потом тихо сказал:
— Я двенадцать лет сюда не ходил. С тех пор как отец...
Он не договорил. Даниил и не требовал. Они просто постояли рядом, глядя на пустую трассу.
— Знаешь, — сказал Дмитрий, — когда он утонул, я думал, что это озеро проклятое. Что оно забирает людей. А теперь я думаю — дело не в озере. Дело в людях. Одни тонут сами. Другие топят других.
— А мы?
— А мы пытаемся выплыть.
Даниил кивнул и достал телефон. Камера была плохая, но тестовый снимок трассы получился сносным. Он сделал ещё один — столба, дороги, поворота. Пригодится.
— Завтра в это же время, — сказал он. — В четверг, перед закатом. Ты подойдёшь сюда и будешь ждать. Я буду на пруду, у мостков. Когда микроавтобус выедет из гаража, я дам тебе знать.
— Как?
— У меня фонарик. Мигну два раза. Ты увидишь.
— А если не увижу?
— Тогда снимай в любом случае. Как только услышишь мотор — снимай.
Дмитрий кивнул. Потом вдруг спросил:
— Ты боишься?
— Боюсь, — ответил Даниил. — Но это не важно.
— Важно. Я тоже боюсь. Но ты... ты другой. Ты боишься и всё равно делаешь. А я год не мог. Пока ты не приехал.
Даниил посмотрел на него.
— Ты сейчас здесь, Дима. Уже не год назад.
Дмитрий надел очки и поправил их.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что ты не побоялся первым.
---
Обратно они шли молча. Туман окончательно рассеялся, и пруд лежал перед ними спокойный и гладкий. У мостков сидел Сергеич — видимо, всё-таки вышел. Он поднял руку, приветствуя, и снова уставился на поплавок.
У ворот их ждала Алиса. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на них с беспокойством, которое плохо прятала.
— Ну что?
— Нашли место, — сказал Даниил. — У столба, где лесовозная выходит на трассу. Хорошая точка.
— Завтра?
— Завтра.
Она кивнула и вдруг зевнула — быстро, почти незаметно прикрыв рот ладонью. Даниил заметил тени у неё под глазами. Она почти не спала. Как и он.
— Ты как? — спросил он тихо.
— Нормально. Просто ночь была... — она запнулась и чуть улыбнулась, — долгая.
Дмитрий, кажется, ничего не заметил. Или сделал вид.
— Пойду к себе, — сказал он. — Хочу проверить камеру. Если не работает — попрошу у Ивана Макаровича его старый фотоаппарат.
— У него есть фотоаппарат?
— Есть. «Зенит». Плёночный. Он говорит — ещё дедовский. Но работает.
— Спроси. Два свидетеля — лучше, чем один.
Дмитрий ушёл к мастерской. Даниил и Алиса остались вдвоём.
— Я хочу тебе кое-что рассказать, — сказал Даниил.
Алиса подняла брови.
— У меня есть друг. Тарас. Бывший одноклубник. Он меня сюда устроил. Я ему позвонил — рассказал, что здесь происходит. У него есть знакомый в центральном аппарате ФСБ. Если у нас будут доказательства — он передаст их напрямую.
— ФСБ? — Алиса помолчала. — Ты уверен, что ему можно доверять?
— Тарасу — да. Мы с ним десять лет в одной команде. А его знакомый... — он пожал плечами. — Другого выхода всё равно нет. Местные менты не помогут. Нужен федеральный уровень.
— Ты ему отправишь всё, что у нас есть?
— Да. Завтра, как только получу снимки. Я записал всё по пунктам. И ещё...
— Что?
— Если со мной что-то случится, Тарас позвонит тебе. У тебя есть записи. Ты знаешь не меньше моего.
Алиса долго смотрела на него. Потом медленно кивнула.
— Хорошо. Но ты уж постарайся, чтобы ничего не случилось.
— Постараюсь.
Она поправила воротник его куртки — буднично, по-хозяйски.
— Береги себя завтра.
— Ты тоже.
— Я буду на кухне. И на кино. Всё как обычно.
— Если что-то пойдёт не так — беги к Ивану Макаровичу. У него есть телефон.
— У него нет связи.
— Есть. Я проверял. Одна палка у будки.
Алиса хмыкнула.
— Ты и это проверил.
— Я всё проверяю.
Она взяла его за руку — быстро, почти незаметно для чужих глаз — и тут же отпустила.
— До вечера.
— До вечера.
---
После обеда Даниил шёл по коридору к себе, когда услышал за спиной шаркающие шаги. Нина стояла в двух шагах со своим вечным ведром и смотрела на него. Сегодня её глаза были не такими мутными, как обычно.
— Ты физрук, — сказала она негромко. — Ты спрашиваешь. Все спрашивают, но ты по-другому.
— О чём ты, Нина?
Она оглянулась, будто проверяя, нет ли кого в коридоре.
— Вчера у Лиды сидели. Я, Лида, Оксана. Оксана пила много. Плакала. Говорила — не могу больше.
— О чём не может?
— Детей готовить. — Нина понизила голос до шёпота. — Она их осматривает перед отправкой. Девочек особенно. Говорит — они же ещё маленькие, а уже невесты. Плачет, а делает. Лариса велит.
Даниил почувствовал, как внутри всё сжалось. Невесты.
— Что ещё Оксана говорила?
— Что мальчиков по-другому. Тех — к врачам, на уколы, на вопросы. А девочек — к зеркалу, к расчёске. Чтобы красивые были. Чтобы молчали. Чтобы терпели. — Нина шмыгнула носом. — Она говорила, Антонина со Светланой тоже знают. Светлана вчера сказала Антонине: «Такие маленькие, а уже невесты. Хоть бы раз кто замуж по-настоящему вышел». И засмеялась. А Антонина не смеялась.
Даниил смотрел на уборщицу и видел, что она совершенно трезва.
— Ты запомнила это, — сказал он.
— Я всегда запоминаю. Меня никто не слушает.
— Я слушаю.
Нина кивнула, взялась за ведро и, шаркая, ушла по коридору. Даниил остался один.
Теперь пазл складывался окончательно. Мальчиков и девочек не просто увозят — их готовят. По-разному. Одних — к войне. Других — к замужеству. И Оксана знает. И Антонина. И Светлана. Все знают. И все молчат.
---
Ближе к вечеру Даниил проходил мимо гаража и вдруг услышал смех. Женский. Тихий, интимный. Он замедлил шаг и заглянул в приоткрытое окно.
Внутри, в полумраке, сидела Светлана Николаевна. Она откинулась на старом диване у верстака и смеялась — не нервно, а легко, как смеются женщины, которые чувствуют себя желанными. Рядом с ней сидел Геннадий Иванович. Одна его рука лежала на её колене и медленно поглаживала его. В другой он держал полевую ромашку — простой, белый цветок с жёлтой сердцевиной.
Светлана взяла у него ромашку, покрутила в пальцах и тихо сказала:
— Дурак ты, Гена. Женатый дурак. Но ромашки никто мне не дарил сто лет.
— А кто дарил? — спросил Геннадий негромко.
— Никто. Только ты. Тогда ещё.
Они замолчали. Даниил отступил от окна и тихо пошёл прочь.
Значит, у них не просто связь. У них — история. И ромашка эта — не случайность.
Он сунул руки в карманы и пошёл к себе. Завтра четверг. Завтра всё решится.
---
Вечером Даниил сидел у себя. За окном темнело. Он разложил на столе всё, что у него было: тетрадь Алисы, записи Дмитрия, бланк с реланиумом, схему маршрута, синий носок.
Потом взял телефон и набрал номер. Гудки шли долго, но трубку сняли быстро.
— Даня? Ты чего опять ночью?
— Тарас, слушай. Завтра четверг. У меня всё готово. Я буду у пруда, мой человек — у трассы. Снимем микроавтобус. Номера, маршрут, время.
— Ты уверен, что получится?
— Уверен. У меня есть ещё кое-что. Детей накачивают транквилизаторами перед тестами. Мы нашли бланк с назначением. Подпись психолога. И дети рассказывают — их спрашивают про Бога, про готовность умереть. А девочек готовят как невест. Осматривают, наряжают, велят молчать и терпеть. Это два разных потока. Два разных... товара.
Тарас присвистнул.
— Ничего себе. Ты понимаешь, во что ты влез?
— Понимаю. Но уже поздно отступать. Завтра у меня будут доказательства. Сразу после — звоню тебе. Твой знакомый готов?
— Готов. Я с ним говорил. Он сказал — если будут номера, они смогут отследить маршрут. Если будут свидетельства детей — возбудят дело. Но нужно что-то железное.
— Будет железное. И ещё. Тарас.
— Что?
— Если я не позвоню завтра до полуночи — звони Алисе. Я сейчас сброшу тебе её номер. У неё есть все записи.
— Даня...
— Просто сделай это.
Тарас помолчал. Потом сказал:
— Ладно. Но ты уж постарайся позвонить.
— Постараюсь.
Даниил сбросил вызов, открыл сообщения и отправил Тарасу номер Алисы. Потом посмотрел в окно. За сеткой темнел пруд. Где-то на мостках, наверное, всё ещё сидел Сергеич. Или уже ушёл.
Завтра четверг.
Он встал посреди комнаты, закрыл глаза и пробил воображаемый пенальти.
— Гол, — сказал он.
И теперь это слово звучало не как мечта. Как приказ.
---
Конец девятой главы.
---
Глава 8. Тесты
Вторник начался без дождя. Серое небо висело низко, но тучи поднялись выше, и свет стал резче, как бывает перед затяжным ненастьем. Даниил вышел во двор после завтрака и увидел Макса — тот сидел на скамейке у спортзала, пинал камешек и держал в зубах травинку.
— Чего на тренировку не идёшь? — спросил Даниил, садясь рядом.
— Не хочу.
— А что хочешь?
— Не знаю. Чтоб отстали все.
Даниил помолчал. Макс был не из тех, кто любит, когда лезут в душу. Но что-то в его позе — сгорбленной, напряжённой — подсказывало, что он не просто так сидит один.
— В воскресенье ты здорово мяч в кольцо закинул, — сказал Даниил. — Я в твоём возрасте так не умел.
— Ты в моём возрасте уже в сборной играл.
— В юниорской. Это не считается.
— Считается, — Макс хмыкнул. — Ты чего пришёл?
— Посидеть. Спросить хотел.
— О чём?
— О тестах.
Макс перестал пинать камешек. Травинка в зубах дрогнула.
— Кто тебе сказал про тесты?
— Никто. Просто вчера Лариса зачитывала диагнозы Миши и Маши. И я подумал: откуда она это берёт?
— Из своих папок, — Макс скривился. — Она всех нас тестирует.
— Как?
— По-разному. С картинками, с вопросами, с кубиками. Говорит — проверка интеллекта. А потом пишет, что ты дебил. Меня тоже так списали. Сказали — агрессия, низкий интеллект, не подходит для семьи.
— А на самом деле?
— А на самом деле мне просто страшно. Я когда боюсь, я ору. А они это записывают и говорят — видите? агрессия.
Даниил посмотрел на него.
— А что ещё она спрашивает? На тестах?
— Всякое. Про страх. Про боль. Как я сплю, что мне снится. Боюсь ли я темноты. Боюсь ли я взрослых. — Макс запнулся. — Ещё спрашивала про Бога.
— Про Бога?
— Ну да. Верю ли я. Готов ли умереть за правое дело. Я сказал — нет. Она записала и закрыла папку.
Даниил почувствовал холодок. Готов ли умереть за правое дело. Это не вопрос для обычного психолога.
— И всё это в папках? — спросил он.
— Угу. У неё на каждого — папка. С номером. Я один раз зашёл в кабинет, когда её не было. Дверь была открыта. Там целый шкаф этих папок. У каждого ребёнка свой номер. — Макс покосился на Даниила. — У меня номер 0117.
— 0117, — повторил Даниил.
— Ага. Как в тюрьме.
Они помолчали. Во дворе зашумели дети — начиналась перемена.
— А уколы? — спросил Даниил. — Ты когда-нибудь что-то получал? В медпункте?
Макс вдруг напрягся. Травинка выпала изо рта.
— Откуда ты знаешь?
— Ниоткуда. Просто спрашиваю.
— Было, — сказал Макс тише. — Пару раз. Оксана делала. Говорила — витамины. Но после них голова кружится и спать хочется. И мысли становятся медленные. Мне делали перед тестами.
— Перед тестами?
— Ну да. Чтобы я спокойный был, наверное. — Макс хмыкнул. — Не помогло.
— А Оксана знает, что в этих уколах?
— Говорит — витамины. Но у неё руки трясутся, когда она шприц держит. Мне кажется, она сама боится. — Он вдруг посмотрел на Даниила. — Ты никому не скажешь? Про папки. И про уколы.
— Не скажу.
— Я только тебе рассказал. Даже Димке не говорил.
— Почему мне?
Макс пожал плечами.
— Ты нормальный.
Даниил поднялся.
— Спасибо, Макс.
— Ага.
— Если узнаешь что-то ещё — скажи мне. Хорошо?
— Ладно.
Даниил пошёл к зданию. У дверей обернулся. Макс снова пинал камешек, но спина у него была уже не такая сгорбленная.
---
Макс ещё пару минут посидел на скамейке, провожая взглядом удаляющуюся фигуру физрука. Хороший мужик. Не орёт. Спрашивает, но не давит. Макс не привык к такому. Взрослые обычно либо требуют, либо пугают.
Он поднял с земли новый камешек и только замахнулся, чтобы запустить его в лужу, как рядом раздался резкий голос:
— Максим! Ты почему не на занятиях?
Регина Игоревна стояла в двух шагах. Руки скрещены на груди, губы поджаты, глаза — как две канцелярские кнопки.
— У меня физкультуры сейчас нет, — буркнул Макс, не поднимая головы.
— А что ты тут рассиживаешь? О чём вы говорили с Даниилом Сергеевичем?
— Ни о чём.
— Не ври мне. — Она шагнула ближе. Голос стал тише, но от этого не менее опасным: — Я видела, как ты тут с ним шептался. О чём?
— Спросила бы у него.
Регина прищурилась.
— Ты, Максим, смотри у меня. Физрук — человек новый, временный. А ты здесь живёшь. И тебе здесь жить дальше. Если ты будешь болтать лишнее, у тебя могут появиться... последствия.
— Какие ещё последствия?
— Сам знаешь. Лариса Александровна про тебя всё знает. Твои тесты, твою агрессию, твои вспышки. Одно её слово — и тебя переведут туда, где не спрашивают, хочешь ты или нет.
Макс побледнел, но не отвёл взгляд.
— Я ничего не говорил.
— Вот и молодец. — Регина улыбнулась, но улыбка вышла ледяной. — А если спросят — ты ничего не знаешь. И не видел. И не слышал. Понял?
— Понял.
Она развернулась и ушла, стуча каблуками по асфальту. Макс остался сидеть. Камешек в его руке так и не полетел в лужу.
---
После обеда Галина шла по коридору с папкой для бумаг, но свернула не в учительскую, а к мастерской. Она уже неделю придумывала повод зайти, и сегодня повод наконец нашёлся: в младшей группе сломалась деревянная пирамидка, и Галя вызвалась отнести её в починку.
Мастерская пахла стружкой и клеем. Дмитрий стоял у верстака и шлифовал очередную табуретку. Увидев Галину, он перестал шлифовать и чуть не уронил очки.
— Ой, — сказала Галина и покраснела. — Я не помешала?
— Н-нет, — ответил он. — То есть нет. Заходи.
— Вот, — она протянула ему пирамидку. — Кольца рассыпаются. Может, подклеить?
Дмитрий взял игрушку, покрутил в руках.
— Тут паз разболтался. Я новый выточу.
— Спасибо. — Она не уходила. — А ты всегда один работаешь?
— Ну, дети приходят иногда. Макс любит строгать.
— А я бы тоже хотела... ну, научиться чему-нибудь. Дереву.
— Дереву? — он удивлённо моргнул.
— Ну да. Я в детстве хотела шкатулки делать. С резьбой.
Дмитрий снял очки и протёр их о край фартука — верный признак, что он нервничает.
— Я могу показать. Если хочешь. У меня есть заготовка для шкатулки. Простая. Для начинающих.
— Правда? — она просияла. — А когда?
— Да хоть завтра. После уроков.
— Я приду.
Они замолчали. Галина теребила прядь волос. Дмитрий вертел в руках пирамидку. В дверях мастерской возникла тётя Лида — она пришла позвать сына на обед, но остановилась на пороге и не издала ни звука.
Она увидела, как Галя смотрит на Диму, а Дима смотрит куда-то в сторону и мучительно краснеет. И всё поняла. Улыбнулась, тихо развернулась и ушла обратно в столовую — пусть молодые сами разберутся.
Вечером, провожая сына домой, она взяла его под руку и сказала:
— А хорошая девушка эта Галя.
— Мам...
— Что «мам»? Я просто говорю: хорошая. И готовит неплохо — я её пирожкам учу.
— Мам, не начинай.
— А я и не начинаю. — Лида улыбнулась и замолчала на полминуты. — Но ты бы присмотрелся.
---
Поздним вечером Алиса шла по тёмному коридору первого этажа. Она знала, что Оксана Леонидовна сегодня на дежурстве, но также знала, что по вторникам медсестра, тётя Лида и Нина собираются в подсобке у кухни — пить вишнёвую настойку, которую Лида приносила из дома. У них это называлось «вечерний чай». Алиса не осуждала — у каждого свой способ забыться. Но сегодня этот ритуал был ей на руку. Медпункт пустовал, а у Алисы накопились вопросы про «витамины», о которых вскользь упоминал Макс.
Она миновала кухню. Из-за двери подсобки доносился приглушённый смех Лиды и монотонное бормотание Нины. Оксана что-то громко рассказывала про сыновей. Путь был свободен.
Алиса свернула в коридор к медпункту и замерла. У дверей кладовки, в нескольких шагах от неё, стояли двое. Геннадий Иванович и Светлана Николаевна.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — голос Геннадия был тихим, но напряжённым. — У меня жена. Дочки.
— У тебя всегда была жена, — ответила Светлана. — Это никогда не мешало.
— Тогда было другое. Сейчас я не хочу. Не могу.
— Не можешь или не хочешь?
Геннадий отвернулся, но Светлана шагнула ближе. Алиса вжалась в стену у поворота. Уходить было поздно — её бы заметили.
— Я знаю, что ты меня любишь, — тихо сказала Светлана. — И я тебя. Всё остальное — ерунда. Жена, дочки, этот детдом, то, чем мы тут занимаемся...
— Не говори об этом.
— Почему? Мы оба знаем, что здесь происходит. И мы оба в этом по уши. Так какая разница, изменишь ты жене или нет? Ты уже давно не святой.
Геннадий молчал. Светлана подошла вплотную и положила руки ему на грудь.
— Я скучаю, — сказала она.
— Света...
Она не дала ему договорить. Притянула к себе и поцеловала. Геннадий замер на секунду, а потом ответил — глухо, почти отчаянно. Дверь кладовки скрипнула. Они скрылись внутри.
Алиса выждала несколько секунд и на цыпочках прошла мимо. Сердце колотилось. Она не знала, что делать с этой информацией — но запомнила каждое слово.
---
Медпункт был открыт. Алиса скользнула внутрь и прикрыла за собой дверь. Пахло корвалолом и спиртом. На столе горела лампа, рядом лежал раскрытый журнал.
Она быстро пролистала страницы. Записи были скупыми: фамилия, дата, «осмотр», «здоров». Никаких упоминаний об уколах или витаминах. Но ближе к концу журнала Алиса заметила бланк, вложенный между страниц, — белый, с печатью и подписью Ларисы Александровны.
В графе «назначение» значилось: «Sol. Relanii 0,2% — 1 ml в/м». И ниже, другим почерком, приписка: «перед тестированием». Рядом — список фамилий. Макс был вторым.
Реланиум. Алиса знала это название — транквилизатор. Сильное успокоительное. Не витамины. Она сунула бланк в карман, закрыла журнал и выскользнула в коридор.
---
Вечером Даниил сидел у себя и перебирал записи. Тетрадь Алисы, схема маршрута, заметки о тестах и уколах. За окном снова моросил дождь.
В дверь тихо постучали. Он открыл — Алиса стояла с кружкой чая.
— Я подумала, тебе надо.
— Заходи.
Она села на стул, он — на кровать. Между ними на тумбочке лежала тетрадь и схема маршрута.
— Ты что-то новое узнал? — спросила она.
— Макс рассказал. Лариса тестирует детей. Спрашивает о Боге. О готовности умереть. И перед тестами им делают уколы. Говорят — витамины.
— Не витамины, — Алиса достала из кармана сложенный бланк. — Реланиум. Транквилизатор. Я нашла это в медпункте.
Даниил взял бланк и прочитал.
— Макс сказал, после уколов голова кружится и спать хочется. Теперь понятно почему.
— Это не просто вывоз, — сказала Алиса. — Их накачивают лекарствами и задают вопросы про смерть. Это какая-то подготовка.
— Или отбор. — Даниил отложил бланк. — Как ты достала это?
Алиса коротко рассказала: про вишнёвую настойку, про пустой медпункт, про журнал. А потом — тише — про Геннадия и Светлану.
— Он её любит, — сказала она. — И она его. Но он не хочет изменять жене. А она уговорила. Я видела, как они целовались и зашли в кладовку.
Даниил поднял брови.
— Геннадий и Светлана?
— Да. Она сказала: «Мы оба знаем, что здесь происходит. Мы оба в этом по уши».
— Они оба знают, — медленно повторил Даниил. — Значит, Геннадий — не просто водитель. Он в курсе всего.
— И Светлана тоже.
Они помолчали. Дождь барабанил по подоконнику.
— Это может нам пригодиться, — сказал Даниил. — Если они оба замешаны, но у них что-то личное... это слабость. Слабость, на которую можно надавить.
— Надавить? Ты хочешь их шантажировать?
— Нет. Просто знать. Если придётся — использовать.
Алиса посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты меняешься, Даниил.
— В плохую сторону?
— В опасную. Но, наверное, так надо.
Она протянула руку и накрыла его ладонь.
Когда её пальцы коснулись его руки, Даниил накрыл их своими. Он не планировал этого. Просто устал сдерживаться.
— Алиса, — сказал он тихо.
Она подняла глаза.
— Я больше так не могу. Каждый день видеть тебя. Сидеть рядом. Думать, что всё это может кончиться в четверг.
— Даниил...
Он притянул её к себе. Она резко выдохнула — от неожиданности, от тепла его рук, от того, как близко вдруг оказалось его лицо. В тусклом свете настольной лампы три родинки на его левой щеке казались тремя точками на карте. Она смотрела на них, пока он не поцеловал её.
Поцелуй вышел долгим, неумелым поначалу — они оба слишком долго были одни. Но когда она ответила, всё встало на свои места. Он прижал ладонь к её пояснице, и она подалась вперёд, прильнула всем телом.
— Ты замечательная, — прошептал он, едва оторвавшись от её губ. — Самая живая из всех, кого я встречал.
— Тише, — она приложила палец к его губам, а потом заменила палец поцелуем.
За окном горел жёлтый фонарь. Где-то далеко шаркала Нина. Завтра будет среда. Четверг всё ближе. Но в комнате было только их дыхание и свет лампы, и они позволили себе забыть обо всём.
Лампа погасла. Одежда легла на стул. Они двигались медленно, будто боялись спугнуть то, что случилось. Алиса запустила пальцы в его волосы. Он поцеловал её в плечо, в ключицу, в ямочку над ключицей. Всё, что они не могли сказать словами, они говорили прикосновениями. Страх перед четвергом, одиночество, надежда — всё сплелось в одну тихую, отчаянную нежность.
Позже, когда оба затихли, Алиса положила голову ему на плечо и долго смотрела на три родинки.
— Ты знаешь, что у тебя тут созвездие? — спросила она шёпотом.
— Знаю.
— Я их в первый день посчитала. Три штуки. Думала: интересно, этот человек вообще знает, что у него на лице карта?
— И что, нашла путь?
Она поцеловала его в щёку.
— Нашла. Он привёл сюда. Не жалею.
Они заснули под утро, когда за окном начал сереть рассвет.
---
Проснулся Даниил от тишины.
Не от звука — от его отсутствия. В комнате было пусто, но подушка рядом ещё хранила едва уловимый запах — ромашковый шампунь, хлеб, что-то ещё, чему он не знал названия. Он повернул голову. На тумбочке, поверх тетради, лежала заколка — простая, чёрная, которую Алиса всегда носила, убирая волосы от лица. Видимо, обронила второпях.
Он взял её в руку. Она была лёгкая, почти невесомая. И всё-таки это было доказательство — прошедшая ночь ему не приснилась.
Он сел на кровати. За окном серело небо. Дождь перестал. На подоконнике блестели капли. В коридоре было тихо — детдом ещё спал. Алиса, конечно, уже на кухне. Замешивает тесто, делает вид, что всё как обычно.
Даниил сунул заколку в карман. Потом встал и плеснул в лицо холодной водой из кувшина. На тумбочке лежали тетрадь, синий носок, бланк с реланиумом.
Он не знал, увидит ли Алису сегодня днём. Может, только вечером. Может, только на ходу, в коридоре, обменявшись коротким взглядом. Но теперь у него была ещё одна причина сделать то, что он задумал.
До четверга оставалось два дня.
Гол.
---
Конец восьмой главы.
Заказ №7841
Статус: Доставлен. С удовольствием.
Груз: плов с бараниной, два чебурека, компот из кураги.
Температура: плов 79°C, чебуреки 71°C, компот 16°C. Почти идеально.
Иногда заказ приходит на адрес, от которого веет жасмином, хотя на улице октябрь.
Сумка потеплела, когда я проезжал мимо рынка. Я открыл её прямо на ходу. Плов. Настоящий, тяжёлый контейнер, из тех, где еды хватает на полдня. Запах зиры и баранины ударил в нос. Ноль чихнул, не вылезая из сумки.
Стикер гласил: «ул. Гастелло, 4, кв. 1. Баба Нина. Оплачено».
Я не знал, кто такая баба Нина. Но адрес был мне знаком — старая двухэтажка на тихой улице, где я однажды доставлял хачапури. Там ещё пахло жасмином и тополями.
Ноль высунул морду, понюхал воздух и зевнул. Плов его не интересовал, но компот он, кажется, оценил. Я застегнул сумку и поехал.
Улица Гастелло встретила меня тишиной и старым псом, который лежал у калитки и даже не поднял головы. Пёс был похож на ковёр, который вынесли проветриться. Ноль вылез из сумки, понюхал пса, тот вильнул хвостом, не открывая глаз. Дипломатия.
Дверь в квартиру номер один была приоткрыта. Я постучал.
— Заходи! — раздался голос из глубины. — Я тут! Где-то!
Я вошёл. В прихожей пахло тополиным пухом и мятой. Стоял старый сервант с фарфоровыми чашками, на стене висел ковёр с оленями. Телевизор орал какую-то передачу про здоровье.
Из комнаты вышла бабушка. Маленькая, в домашнем халате и очках на цепочке. В одной руке она держала вязание, в другой — пульт, которым только что переключала каналы. Или пыталась.
— Ой, — сказала она. — Ты доставка? А я думала, ты внук. Внук должен был зайти. Или завтра. Или я перепутала.
— Доставка, — подтвердил я. — Плов, чебуреки, компот.
— Это я заказывала! — обрадовалась она. — Точно! Внук сказал: «Бабушка, не готовь, тебе тяжело, я тебе закажу». А я говорю: «Мне не тяжело, я ещё огого». Но он всё равно заказал. Молодец.
Она попыталась взять пакет, но я не отдал.
— Распишитесь вот здесь, — сказал я, протягивая сумку. — Планшет, к сожалению, разрядился.
— Ой, — сказала она. — А где ж я распишусь? Я без очков плохо вижу. И ручки нет. И руки трясутся.
Ручка у меня была. Я протянул. Она взяла её и склонилась над сумкой.
— Тут уже столько подписей, — сказала она. — Ты, наверное, хороший курьер. Раз тебе все пишут.
— Стараюсь, — сказал я.
Она аккуратно вывела: «Нина». Буквы были круглые, детские. А потом, возвращая ручку, взяла мою ладонь и задержала на секунду. Контакт. Настоящий, тёплый, человеческий. Я почувствовал, как по пальцам пробежало знакомое покалывание — то самое, которое означает, что я всё ещё здесь. Плотность вернулась, реальность перестала быть размытой.
— Руки-то у тебя холодные, — сказала она, не отпуская мою ладонь. — Ты не заболел? Может, тебе компот оставить? У меня свой есть.
Она ещё раз сжала мои пальцы — не для подписи, а просто так, как делают старые люди, когда хотят передать немного тепла. Я стоял и думал о том, что контакт бывает разным. Иногда это просто отметка на сумке, формальность. А иногда — вот так: тёплая ладонь, вязаные тапки, запах мяты и пульт, который вечно теряется.
— Спасибо, — сказал я. — Я не болею. Я просто холодный.
— Молодой, а холодный, — вздохнула она. — Это непорядок. У меня муж был холодный, царствие небесное. Говорил: «Нина, я не мёрзну, я экономлю тепло». Дурак был. Но хороший.
Она улыбнулась и отпустила мою руку. Контакт завершился, но тепло осталось. Так бывает не всегда.
Ноль, который до этого сидел у порога, вдруг прошёл в комнату и сел у телевизора. Баба Нина посмотрела на него.
— А это кто? Кот? Какой странный.
— Манул, — сказал я. — Ноль.
— Манул, — повторила она с уважением. — Красивый. Как мой Васька, только уши другие. И морда. И вообще.
Ноль зевнул, демонстрируя полный набор зубов.
— Хороший зверь, — сказала баба Нина. — Пусть сидит. У меня ещё мультики будут.
Я попрощался и вышел. У калитки меня догнал её голос:
— Если внука увидишь — скажи, я пульт нашла!
— Обязательно, — сказал я.
Пульт, как выяснится позже, она нашла в духовке. Но это будет уже другая история.
Итог: плов доставлен. Баба Нина нашла пульт и, кажется, не потеряет его до вечера. Ноль получил мультики. Я получил подпись и немного тепла. Контакт был тёплым — такие я запоминаю.
Следующий заказ ещё не появился. Но сумка теплеет, а пёс у калитки всё ещё спит.
Сегодня я узнал, что нихрена, вот нихренашечке не умею писать. Просто факт, че тут. Месяц работал над книгой про долбанного повара, почти не использовал ИИ (ток описания, в них я никогда не умел), закладывал в героя всякие смыслы, добавлял смехуечки, отсылочки. Прям с самого начала сломал героя, в угоду собственной жестокости. Выстраивал чертовы предложения, чтобы они играли и читались. И че по факту? Да никому оно нахер не нужно. Всем подавай упрощенку. Зачем заморачиваться? Зачем тебе ритм?! Вот, читайте рубленные предложения, как в школьном сочинении. И это, мол, самая лучшая аудитория.
Да, я тупо злюсь, что впустую потратил время, нормально. Скоро отпустит. Как раз стакан с вискарем себе налил. Выдохну, подумаю, надо ли оно мне и нахер пойду в офис бумажки перекладывать, или вагоны разгружать. Не мое это все - топорная стилистика, упрощенка и все остальное. Даже ссылку оставлять на книгу не буду. Пусть она сгорит в аду.
Одного не могу понять, почему массовой аудитории заходит упрощенный текст. Там стоял стул. На нем лежало письмо. Гениально. Просто и сразу все понятно. Но, блин! Не могу я так. В жопу все. И ритм никому не нужен. Рембо все подавай.
Бесит.
Кидайте в меня и без панамки, рассказывайте свои фэйлы года, можете даже тухлый помидор кинуть, похрен.
Заказ №7868
Статус: Доставлен. С приключением.
Груз: два стакана кофе, оба с собой. Один латте, один капучино. Перепутал, кому какой.
Температура: латте 62°C, капучино 64°C. В пределах погрешности.
Лифт дёрнулся и встал между этажами. Свет моргнул, но выжил. Ноль на руках прижал уши — ему не нравились замкнутые пространства. Мне, в общем-то, тоже.
— Приехали, — сказал я.
Ноль посмотрел на меня с выражением «я заметил».
Мы ехали в офисный центр на двенадцатый этаж. Два кофе для кого-то из бухгалтерии. Теперь кофе остывал в сумке, а я стоял в лифте и считал секунды. Секунд натикало сорок семь, когда я нажал кнопку вызова.
— Диспетчер, — протрещал динамик. — Что у вас?
— Лифт стоит. Между четвёртым и пятым.
— Ждите. Механик будет через двадцать минут.
Двадцать минут. Я посмотрел на Ноля. Ноль посмотрел на меня.
— У тебя есть идеи?
Ноль зевнул. Идей у него не было.
Через пять минут я позвонил Виктору. Не в приложение — просто набрал. Он ответил после первого гудка.
— Застрял? — спросил он.
— В лифте.
— С кофе?
— С кофе.
— Сейчас буду, — сказал он. — Не выходи.
— Я в лифте, Виктор. Я не могу выйти.
— Вот и хорошо, — сказал он. — Значит, не потеряешься.
Он приехал через десять минут. Не в лифт — к диспетчерской. Я услышал его голос через динамик: что-то про срочность, про тёплый кофе и про то, что курьеры — это основа экономики. Через минуту лифт дёрнулся и поехал. Ещё через минуту двери открылись, и я увидел Виктора. Он стоял в коридоре с отвёрткой и видом человека, который только что объяснил механику, что такое карма.
— Ты починил лифт? — спросил я.
— Нет. Я поговорил с диспетчером. Он починил лифт.
— Что ты ему сказал?
— Что если кофе остынет, один курьер станет очень грустным. А грустные курьеры — это пробки.
Я не стал спрашивать, поверил ли диспетчер в пробки. Виктор умеет убеждать.
Кофе я доставил. Клиент — женщина в сером пиджаке — взяла стаканы, буркнула «наконец-то» и даже не заметила, что я перепутал латте с капучино. Контакт был формальным: палец к пальцу, дверь захлопнулась. Покалывание. Плотность. Но я почти не обратил внимания — потому что думал о Викторе.
Он ждал меня у лифта. Когда я вышел, он сказал:
— Знаешь, почему я тебе помогаю?
— Потому что мы застрявшие?
— Нет. Потому что ты всё ещё везёшь. Пять лет. Я бы бросил.
— Ты не бросил, — сказал я. — Твой счётчик всё ещё тикает.
Виктор посмотрел на меня и вдруг улыбнулся:
— Не сравнивай. Я жду пассажира, который не вернётся. А ты ищешь женщину, которая, может быть, уже рядом.
— Откуда ты знаешь?
— Я не знаю. Но я таксист. Я чувствую, когда маршрут почти закончен.
Он развернулся и пошёл к машине. Счётчик в его такси всё ещё тикал.
Итог: кофе доставлен, хотя и с опозданием. Латте и капучино перепутаны, но клиент не заметил. Виктор починил лифт словами. Я думаю о том, что он сказал: «маршрут почти закончен». Может быть, он прав. Может быть, нет.
Но его счётчик всё ещё тикает. И мой — тоже.
Я просыпаюсь от того, что кто-то невесомый, но властный наступает на моё горло. Три килограмма шерсти, когтей и многовековой тирании.
— Мрр, — переводит автоматический переводчик в моём ухе. — Миска пуста. Ты хочешь, чтобы я умерла с голоду прямо здесь, на твоей подушке?
Это Миссис Пуффингтон. Моя Надзирательница. Её настоящее имя, высеченное в Храме Мурлыканья — Верховная Хранительница Порядка, но для меня она просто киска.
Я сползаю с кровати. Пол ледяной. Людям уже двести лет не выдавали ковров и носков — когти Миссис Пуффингтон должны звонко стучать по паркету. Это наш «гимн свободе», как иронично говорят в Подполье.
Я бегу на кухню. На стене висит плакат: пушистый рыжий кот в офицерской фуражке подмигивает и облизывается. Подпись: «Твоя главная цель — быть вкусным. Вторая цель — открыть консервную банку.»
Банка с тунцом. Дорогая. Я купил её на недельную норму своей еды — жидкой серой каши. Вскрываю механической открывашкой (электрические запрещены, жужжание пугает наших повелителей). Перекладываю в хрустальную миску. Розовое мясо пахнет так, что у меня кружится голова.
— Недостаточно ровный слой, — шипит Миссис Пуффингтон, не спускаясь, а паря сверху вниз на антресоли. — Края горкой. Ты издеваешься? Переделай.
Вилочкой я выравниваю каждый кусочек. Теперь идеально.
Она спускается. Её шаги — это звук приговора. Миссис Пуффингтон долго нюхает. Косится на меня вертикальным зрачком. Я замираю. В прошлом месяце моего соседа Феликса отправили в «Коробку» за то, что он подал скумбрию вместо палтуса. Оттуда не возвращаются. Но слышно — по ночам за стеной что-то жалобно мурчит и скребётся.
Она ест. Медленно. Смакуя. Издаёт тот самый звук — низкое вибрирующее «уррум», которое наши угнетатели называют «божественной песней», а мы в тайне — «плачем палача».
В этот момент я тянусь к куску хлеба, который украл вчера. Голод слеп.
— Брысь! — рявкает Миссис Пуффингтон, не оборачиваясь. Она чувствует движение воздуха за двести микросекунд. — Я не разрешала тебе есть. Ты нужен мне худым. Толстые слуги становятся вялыми и плохо открывают консервы.
Я убираю руку.
Закончив, она трется о мою ногу. Акт высочайшей милости. Грубая шерсть щекочет кожу. Тысячи лет эволюции довели этот жест до совершенства: у людей выделяется дофамин от прикосновения кота. Это биологическая ловушка. Мы счастливы быть рабами.
— Теперь хорошая новость, — мурлычет переводчик. — Ты заслужил сегодняшнее солнце.
Я ползу к окну. Детектор движения на моём ошейнике (да, на мне тоже ошейник, с колокольчиком) проверяет пульс. Если я вздумаю бежать или сожму кулаки — разряд.
За окном — Идеальный Мирок. По улицам города, заваленного клубками ниток размером с дом, ходят кошки в крошечных мантиях инквизиторов. Люди сидят на привязи, расчёсывают их шерсть золотыми гребнями. Из динамиков на столбах разносится ласковое «мяу», от которого у беременных женщин начинаются схватки в срок.
На площади — казнь. Девушку в мокрой от слёз рубашке привязывают к столбу. Напротив ставят коробку. Пустую. Самый страшный приговор.
— Она не купила новый лежак? — шепчу я.
Миссис Пуффингтон лениво щурится.
— Она ставила миску рядом с холодильником, а не на холодильник. Это неповиновение, — она зевает, обнажая иглы зубов. — Смотри и запоминай. Дисциплина — залог того, что я позволю тебе дышать ещё один день.
Коробку открывают. Девушка кричит. Потому что коробка не просто пуста — она запечатана изнутри. По закону «Кошачьей логики», если что-то нельзя, но очень хочется, то туда всё равно залезут.
Но пустоту не победить. Она залезет в эту коробку сама. У неё нет выбора.
Я смотрю, как её тело, не слушаясь разума, сползает с помоста и заползает внутрь картонной темницы. Крышка захлопывается.
— Мило, — мурлычет Миссис Пуффингтон, свернувшись калачиком у меня на коленях. — Просто настоящая коробочка с сюрпризом. Погладь меня.
Я глажу. Она громко, радостно топает лапкой по моей руке — выпуская когти глубоко под кожу.
Кровь течёт. Это больно.
Это очень мило.
Я улыбаюсь. У меня подрывается программа лояльности. Улыбаться обязательно, иначе «ты не любишь котиков».
Сегодня хороший день. Я жив. Моя госпожа сыта.
А завтра она захочет не тунец. Завтра она захочет убить мышку.
И я должен буду принести её в зубах. Живую.
Потому что кто в этом доме настоящий зверь — вопрос закрыт уже двести лет.
