Они стояли буквой «П», огромным прямоугольником, оставляя в центре зала пустое пространство. Как на картинках из учебника истории, подумал Дима. Как у древних князей на пирах. Только здесь всё было настоящее.
В дальнем конце, на возвышении, располагался главный стол. За ним сидели взрослые — преподаватели, догадался Дима по их серьёзным лицам и по кольцам на пальцах, которые поблёскивали даже отсюда. По бокам от главного стола, образуя те самые «ножки» буквы П, тянулись ещё два стола. Там сидели старшекурсники, человек двадцать, может, больше. У некоторых на груди блестели значки.
А вокруг, заполняя остальной зал, стояли длинные столы со скамьями. Обычные, без возвышений. За ними сидели все остальные ученики, и их было много. Десятки. Может, сотня. Дима попытался сосчитать и сбился.
Посреди пустого пространства, окружённого столами, стояла чаша.
Каменная. Древняя. Ростом почти с Диму. Серый, тёмный камень, весь в рунах, которые слабо светились изнутри. Чаша была широкой, и из неё поднималось пламя. Белое. Не жёлтое, не оранжевое — белое, чистое, яркое. Оно не обжигало взгляд, но притягивало. Хотелось смотреть и смотреть.
Купель Сварога. Та самая.
— Первокурсники! — голос Черемыша заставил вздрогнуть. — За мной. Встаньте у входа, в ряд.
Они выстроились. Дима оказался между Матвеем и Ульяной, той девочкой с косой и очками. Матвей стоял прямо, как палка, руки по швам. Ульяна что-то бормотала себе под нос, шевеля губами.
Гул в зале начал стихать. Головы поворачивались. Дима почувствовал на себе взгляды — много взглядов, сотни — и щёки сами собой начали гореть.
Из-за главного стола поднялся человек.
Зал замолчал. Сразу, как отрезало.
Дима понял это без объяснений. По тишине. По тому, как все замерли, даже вилки перестали звякать о тарелки.
Яромир Петрович Дубровин был старым. Очень старым. Лицо в глубоких морщинах, волосы белые, длинные, собранные в хвост. Борода тоже белая, аккуратная, до середины груди.
Но старость была какая-то неправильная. Не дряхлая. Плечи у директора были широкие, как у папы или даже шире. Спина прямая. Руки на столе лежали спокойно, но видно было, что руки эти сильные, крепкие. Он поднялся из-за стола плавно, без усилия, и Дима заметил, что директор высокий. Очень высокий. Выше всех за столом.
Но больше всего поразили глаза.
Светлые. Почти белые. Не слепые — острые, внимательные, умные. Но цвет... Дима никогда таких не видел. Как будто выцвели на солнце. Или замёрзли.
Директор обвёл зал взглядом. Медленно. Остановился на первокурсниках. Дима ссутулился, пытаясь стать меньше, незаметнее. Бледные глаза скользнули по нему — и дальше, к следующему. Ничего особенного. Просто один из двадцати.
— Добрый вечер, — сказал директор.
Голос был низкий, густой, с хрипотцой. Такой голос, наверное, хорошо было бы слушать у костра, ночью, когда рассказывают страшные истории.
— Сегодня мы приветствуем новых учеников. Двадцать молодых душ, в которых горит искра.
— Кровь, — продолжил директор. — Вот что объединяет нас. Кровь предков, которые смотрели в глаза богам и не отворачивались. Которые приручили огонь и воду, землю и ветер. Которые построили эту школу, когда ваших прапрапрадедов ещё не было на свете.
Голос креп, набирал силу. Не громче — весомее.
— Мы — хранители этой крови. Каждый из вас несёт в себе частицу древнего огня. И сегодня этот огонь проявит себя.
Директор поднял руку. На указательном пальце блеснуло кольцо — массивное, золотое, с белым камнем.
— Слава предкам! — грянул зал.
Дима вздрогнул от неожиданности. Рядом Матвей тоже произнёс эти слова, негромко, чётко. Дима промолчал. Никто не предупредил, что надо отвечать.
Директор сел. Поднялась женщина справа от него — немолодая, с седой косой, уложенной вокруг головы, и строгим лицом.
— Первокурсники, — голос у неё был сухой, деловитый. — Я Людмила Васильевна Ветрова, заместитель директора. Сейчас вас будут вызывать по одному. Подходите к Купели, опускайте правую руку в огонь. Сварогов огонь не причинит вреда. Он определит вашу искру и призовёт кольцо. После этого отходите вправо.
Она развернула берестяной свиток.
Смуглый мальчик, тот, что крутил палочку, вздрогнул. Палочка выпала из рук, он поймал её, сунул в карман и почти бегом направился к Купели.
Остановился у чаши. Постоял. Сунул руку в белое пламя.
Огонь вспыхнул зелёным. Ярким, травянистым, как молодые листья. Закрутился вокруг руки, поднялся столбом — и из него выплыло кольцо. Медное, тонкое. Само наделось на палец.
— Дружина Дубрав, — объявила Ветрова. — Следующий.
Дима смотрел, как один за другим первокурсники подходят к Купели. Синяя искра — Дружина Озёр. Оранжевая — Дружина Зорь. Серая — Дружина Ветров. Зелёная — снова Дубравы.
Ульяна Морозова получила синее пламя и чуть не уронила очки от волнения. Добрыня Кузнецов, огромный кудрявый мальчик, вызвал оранжевую вспышку и довольно ухмыльнулся.
Ярослава Северова подошла к Купели с каменным лицом. Опустила руку небрежно, почти лениво. Пламя стало серебристым — холодным, острым. Кольцо вышло из огня тонкое, из белого металла.
Когда она проходила мимо, Дима случайно поймал её взгляд. В нём не было ничего. Вообще ничего, как будто он — пустое место.
Матвей выдохнул. Коротко, резко. Пошёл к Купели.
Дима смотрел, как его новый друг опускает руку в огонь. Серое пламя, обычное. Кольцо — простое, стальное. Дружина Ветров.
Та же дружина, что и Ярослава.
Матвей, проходя мимо неё, смотрел прямо перед собой. Она демонстративно отвернулась.
Ноги стали ватными. Дима сделал шаг, другой. Пол казался зыбким.
Вблизи белое пламя выглядело иначе. Оно гудело. Тихо, на грани слышимости. Не страшно, скорее... торжественно?
Дима остановился у края. Поднял правую руку.
Сотни глаз смотрели на него. Он чувствовал их, как чувствуют сквозняк — холодком по спине.
Холод. Первое, что он ощутил — холод. Как родниковая вода. Пламя обхватило пальцы, запястье, поползло к локтю.
Ярко, но не ослепительно. Обычная вспышка, не выше, не ниже, чем у других. Золотое пламя закрутилось вокруг руки — и на секунду, на одну крошечную секунду, Дима увидел в нём искры. Красные. Алые, как угольки.
Дима смотрел на него и чувствовал что-то... неправильное. Кольцо было золотым, да. С простым узором. Но когда оно скользнуло на палец...
Холод. Не тот, приятный, от пламени. Другой. Как надеть чужую перчатку, которая не по размеру. Не жмёт, не болтается, но — не твоя.
Кольцо село на указательный палец. Плотно, ровно. И Дима почувствовал... ничего. Никакого тепла, никакого «живого сердца», о котором писали в книге. Просто металл на коже.
— Золотая искра, — объявила Ветрова. — Дружина Зорь.
Дима отошёл вправо на негнущихся ногах.
Золотая искра. Звучит красиво. Но кольцо...
Он украдкой посмотрел на него. Обычное. Не уродливое, не сломанное. Просто кольцо. И всё же что-то царапало, как заусенец, который никак не можешь найти.
Лавка на Берёзовом рынке. Витрина с кольцами на бархатных подушечках. И то, в дальнем углу, которое мигнуло, когда он на него посмотрел. Золотое, с узором из переплетённых нитей.
Это кольцо было другим. Совсем другим.
Он мотнул головой. Глупости. Черемыш же объяснял: кольцо выбирает волшебника, Купель не ошибается. Значит, это его кольцо. Просто нужно привыкнуть.
Церемония шла дальше. Ещё несколько человек. Обычные цвета, обычные кольца.
Когда последний первокурсник вернулся на место, поднялась Ветрова.
— Распределение завершено. Старосты, заберите новичков.
Из-за столов старшекурсников поднялись четверо. К Диме подошла рыжеволосая девушка с веснушками.
Она повела их к одному из длинных столов. Дима шёл и всё время оглядывался, ища Матвея.
Нашёл. Тот сидел за другим столом, с Дружиной Ветров. Недалеко от Ярославы, которая смотрела куда-то в сторону.
Матвей поймал взгляд Димы и чуть кивнул.
Дима кивнул в ответ и сел на скамью.
Рядом плюхнулся Добрыня. Скамья жалобно скрипнула.
— Ну что, — сказал он, потирая руки, — когда кормить будут?
Как будто в ответ на его слова, тарелки на столе наполнились.
Буквально. Только что были пустыми — и вот уже горы еды. Жареное мясо, пироги, каша в глиняных горшочках, рыба, овощи, хлеб. Кувшины с чем-то золотистым и пахучим.
Добрыня радостно крякнул и потянулся сразу к трём блюдам.
Дима обнаружил, что голоден. По-настоящему, до урчания в животе. Положил себе мяса, пирог, зачерпнул каши.
Вкусно. Очень вкусно. Может, не так, как мамины блинчики, но близко.
Он ел, слушал разговоры вокруг и иногда поглядывал на кольцо.
Оно сидело на пальце плотно. Не мешало. Но и не помогало. Как будто... как будто между ними была стена. Тонкая, невидимая, но ощутимая.
Привыкну, сказал он себе. Надо просто привыкнуть.
Пир шёл своим чередом. Кто-то из старшекурсников запел песню, её подхватили. Слова были незнакомые, но мелодия простая. Добрыня уже уминал пятую порцию. Полина, черноволосая девочка, которая села рядом, рассказывала что-то про цвета искр и их значения. Дима слушал вполуха.
Через час или около того — время здесь текло странно — рыжая староста объявила:
— Первый курс! Кто хочет спать — за мной!
Дима встал. Ноги гудели, веки тяжелели. Сытость навалилась тёплой волной.
У выхода из Трапезной он оглянулся.
Матвей тоже поднимался из-за своего стола. Их глаза встретились. Дима показал жестами: поговорим?
Они встретились в коридоре.
— Ну как? — спросил Дима.
— Нормально. — Матвей пожал плечами. — А ты? Искра у тебя была красивая.
— Золотая, — Дима поморщился. — Только кольцо какое-то... не знаю. Странное.
— Не чувствую его. Ну, то есть чувствую, что оно на пальце. Но не как описывают в книге. Там написано, что оно должно быть как часть тебя. А у меня — как чужое.
Матвей посмотрел на своё кольцо. Простое, стальное, с одной руной.
— У меня нормально. Тёплое такое. Но я ничего особенного не ждал, так что... — Он помолчал. — Может, тебе просто нужно время. Привыкнуть.
— Ты в Дружине Ветров, — сказал Дима, меняя тему. — С ней.
Лицо Матвея окаменело. Сразу, как захлопнулась дверь.
— Я заметил, как вы друг на друга не смотрите. Что между вами?
Матвей молчал. Долго, секунд десять. Дима уже решил, что он не ответит, но потом Матвей заговорил. Тихо, глядя в стену.
— Она моя родственница. Троюродная сестра или что-то такое. Из того же рода.
— Но фамилии разные. Ты Озеров, она Северова.
— Теперь разные. — Матвей скривился. — Раньше род назывался Озеровы. Старый род, древний. А потом главная ветвь решила объединиться с Северовыми. Те богаче, влиятельнее. Выгодно.
— И мой отец отказался. Сказал, что не будет менять имя предков на чужое. И уехал на заставу, служить. А главная ветвь... — Он замолчал. Сглотнул. — Они теперь Северовы. Всё, точка. А мы — младшая ветвь, которую не признают. Для Ярославы я никто. Сын предателя, позор семьи.
Голос у него был ровный. Слишком ровный.
— Она даже не смотрит на меня, — добавил он тихо. — Как будто меня нет.
Дима не знал, что сказать. Хотелось как-то утешить, но слова казались глупыми.
— Это несправедливо, — сказал он наконец.
— Может быть. — Матвей тряхнул головой. — Ладно, хватит. Первый день, чего ныть.
— Почти. Для Озерова это уже много.
Он чуть улыбнулся. Быстро, одним уголком рта.
Дарья, рыжая староста, повела первокурсников по коридорам. Много коридоров, много поворотов. Дима пытался запомнить дорогу и быстро сдался.
Наконец остановились у двери с резным солнцем.
— Ваши комнаты, — сказала Дарья. — Мальчики направо, девочки налево. Подъём в семь. Вопросы?
Комната для мальчиков оказалась небольшой, но уютной. Четыре кровати, четыре тумбочки, окно на озеро. Лунный свет лежал на воде серебряной дорожкой.
Чемодан Димы стоял у одной из кроватей. Рюкзак рядом.
Добрыня уже рухнул на свою кровать и через минуту захрапел.
Дима сел. Стянул ботинки. Посмотрел на кольцо.
Оно тускло блестело в лунном свете. Обычное кольцо. Золотое. С простым узором.
Он попробовал почувствовать его. Закрыл глаза, сосредоточился. Где-то читал, что нужно мысленно «позвать» кольцо, и оно откликнется.
Как разговаривать со стеной.
Дима открыл глаза. Вздохнул. Лёг, натянул одеяло.
Может, завтра будет лучше. Может, нужно время. Черемыш же сказал, что всему учат, что наставники помогут. Разберётся.
Крыльцо. Басю на перилах. Маму у плиты в фартуке с подсолнухами. Папу, который машет рукой.
Скучаю, подумал он. Первый день, а уже скучаю.
Он вспомнил мамины руки. Папин голос. Басин мокрый нос. Филин взгляд, странный, тяжёлый, который он видел перед отъездом.
Мысли путались, тяжелели.
Кольцо на пальце было холодным. Чужим.
Но Дима слишком устал, чтобы думать об этом.
Сон накрыл его мягкой волной.
Продолжение следует...
