Я чувствую, как их молекулы переползают на меня. Это социальная радиация.

Большинство людей — мудаки. Это не гипотеза. Это, блядь, аксиома. Это стартовая настройка биоса у этого вида. Ты рождаешься, ты орешь, ты срешься под себя, а потом ты вырастаешь и начинаешь срать на других.

Вот тот парень у дверей. Выглядит нормальным, да? Чистая рубашка, умные глаза. Но поставь его в очередь в МФЦ. Дай ему чуть-чуть власти, сделай его старшим по подъезду или вахтером. И ты увидишь, как из этой оболочки вылупляется Чужой. Слизкий, злобный мудак, готовый перегрызть тебе глотку за то, что ты стоишь не по разметке.

Общество — это гигантский блендер. И он включен на полную мощность.

Я держусь за поручень через салфетку. Я не хочу касаться их мира.

Проблема вот в чем: я — инородное тело. Лейкоцит в организме, больном СПИДом. Если ты не мудак в обществе мудаков, ты не герой. Ты — раздражитель. Ты — заноза в жопе коллективного бессознательного. Ты бесишь их просто тем, что не воняешь так же, как они.

— Молодой человек, передайте за проезд.

Голос скрипит, как пенопласт по стеклу. Это бабка. В её руке зажат потный, теплый полтинник.

Я смотрю на эту монету. Я вижу не деньги. Я вижу чашку Петри. На этом кусочке металла — эпителий водителя маршрутки, следы мочи бомжа, который нашел её у ларька, частицы спермы подростка, который не помыл руки, и жир с беляша, который жрала эта самая бабка.

Это причастие.

Она хочет, чтобы я стал посредником. Чтобы я принял эту эстафетную палочку заразы и передал её дальше, водителю. Чтобы я замкнул цепь. Включился в систему.

— Нет, — говорю я.

Слово падает в салон, как кирпич в деревенский сортир. Всплеск. Вонь. Тишина.

Бабка смотрит на меня так, будто я только что нассал на икону.

— Чё? — её лицо идет красными пятнами. — Тебе трудно, что ли? Совсем молодежь охуела. В телефонах своих задрочились.

И вот оно начинается. Цепная реакция.

Слева просыпается жирная туша:

— Слышь, пацан, ты корону-то сними. Передай бабушке.

Справа подключается губастая овца, отрываясь от экрана:

— Фу, какой душный. Мужчина, вы что, больной?

Они объединяются. Еще секунду назад они ненавидели друг друга. Жиробас ненавидел овцу за то, что она занимает место своей сумкой. Овца ненавидела бабку за запах корвалола. Бабка ненавидела всех, потому что она старая и скоро сдохнет.

Но теперь у них есть Я. Общий враг.

Я — инородное тело. Я — заноза, которая вызывает нагноение. Их коллективный иммунитет активируется, чтобы вытолкнуть меня или уничтожить.

В обществе мудаков любой, кто отказывается быть мудаком, автоматически становится врагом народа номер один. Это парадокс выживания. Если ты не покрыт слизью, ты оскорбляешь их своим чистым видом. Твоя чистота — это немое обвинение их уродству.

— Я не буду трогать ваши деньги, — говорю я спокойно. Мой пульс сто двадцать. Кортизол заливает мозг. — Я не хочу участвовать в вашем обмене жидкостями.

— Псих! — орет бабка.

— Нарик! — басит жиробас.

— Высадить его нахуй! — визжит кто-то с задней площадки.

Вот он, момент истины. Осмос переходит в активную фазу. Давление растет.

Я чувствую, как их ненависть просачивается сквозь поры моей куртки. Они хотят, чтобы я сорвался. Они хотят, чтобы я заорал: «Да пошли вы все на хуй, грязные животные!».

Потому что если я заору, если я начну брызгать слюной и материться — я стану одним из них. Я стану мудаком. И тогда они успокоятся. Они примут меня. Они скажут: «Ну вот, прорвало, нормальный же парень, просто нервный».

Они простят мне агрессию. Но они никогда не простят мне отличия.

Автобус тормозит. Двери открываются с шипением, похожим на последний вздох умирающего астматика.

Я вываливаюсь наружу, в серую кашу улицы.

Мне в спину летят проклятия. Я чувствую их физически, как плевки.

Я иду по улице, не оглядываясь. Я знаю, что проиграл. Я не стал мудаком внутри того автобуса, но я вышел оттуда с ощущением, что меня вываляли в дерьме.

Изоляция. Это единственная гигиена, которая осталась.

Я захожу в подъезд, проверяю почтовый ящик — пуст, слава богу. Лифт не работает. Я иду пешком на девятый этаж. Это мой бункер. Моя стерильная камера.

Я закрываю дверь на два замка и на задвижку.

Я мою руки. Два раза. С хозяйственным мылом.

Я смотрю в зеркало.

Глаза уставшие. Злые.

В этом зеркале я вижу человека, который ненавидит всех вокруг. Человека, который считает себя лучше других, но прячется от них, как крыса.

И тут меня накрывает самая страшная мысль.

Если ты сидишь в одиночестве, в запертой комнате, и ненавидишь весь мир, считая всех уродами… не делает ли это тебя самым главным, эталонным, рафинированным мудаком?

Я улыбаюсь своему отражению. Отражение не улыбается в ответ.

Добро пожаловать в клуб. Первое правило клуба: никто не признает, что он в клубе.