Катя вносила в таблицу последние цифры. Пальцы двигались по инерции, механически нажимая клавиши, пока разум блуждал где-то в полутёмных закоулках сознания. Закончила. С трудом заставила себя очнуться и сверила результаты с предварительными расчётами — сошлось. Сохранила документ, закрыла окно и на какое-то время замерла, уставившись в потемневший от бездействия монитор. Попыталась вспомнить, что у неё дальше на очереди: отчёт для логистов? Письмо поставщикам? Созвон с клиентом?
Мысль, только что казавшаяся такой осязаемой, внезапно дрогнула и соскользнула в темноту. В голове, несмотря на все попытки собраться, образовалась звенящая пустота.
Катя моргнула, пытаясь стряхнуть наваждение, но голова работать отказывалась. Несмотря на двойной эспрессо, выпитый менее часа назад, в сознании стояла сплошная серая пелена. Этакий густой, вязкий туман с мелкими, противными осадками, сквозь который не может пробиться ни один светлый лучик.
А ещё Катя чувствовала холод. Странная, внутренняя зябкость, будто температура тела упала ниже нормы и продолжала снижаться. Кофе не грел, плед на спинке кресла тем более не помогал — холод шёл изнутри, вымораживая мышцы, заставляя пальцы неметь, а плечи — дрожать мелкой дрожью.
– Катюха, с тобой всё в порядке?
Голос прозвучал как из-под воды, приглушённый и далёкий. Катя вздрогнула, с трудом повернув голову. Шея отозвалась тупой болью, будто мышцы в ней внезапно одеревенели.
Светлана — молодая, рыжая и бойкая соседка по опенспейсу — уже склонилась через перегородку. Её веснушчатое лицо выражало искреннее беспокойство, смешанное с азартом сплетницы. Света заговорщически понизила голос, прикрывая рот ладонью, и кивнула в сторону стеклянного кабинета в дальнем углу:
– Павловна на тебя уже несколько раз подозрительно косилась. Ты часом не заболела? Лицо бледное, глаза мутные… Знаешь ведь, как она к «болезным» относится? Чуть что — пинок под зад. Так что лучше не рискуй.
Катя знала. Знал весь офис. Память о той злополучной эпидемии ещё была свежа. Тогда вирус выкосил отдел почти полным составом за считанные дни. Многие переболели относительно легко, отделавшись температурой и кашлем, а вот Анна Павловна — руководитель проекта и непосредственный начальник Кати — попала в реанимацию, под ИВЛ. Едва её тогда откачали. Врачи говорили о серьёзных рисках, о поражениях лёгких, о долгом восстановлении. Три недели женщина провела между жизнью и смертью.
Вирус надолго выбил «железную леди» из привычного ритма, а на прощание одарил осложнениями, оставившими в организме неизгладимый след. Каким-то образом он повредил голосовые связки. Голос Анны Павловны, раньше звонкий, властный, заставлявший подчинённых вытягиваться по струнке, изменился до неузнаваемости. Теперь женщина говорила с трудом, и каждое слово сопровождалось сухим, протяжным скрипом. Будто кто-то медленно водил ржавым гвоздём по стеклу. Этот звук заставлял сотрудников невольно морщиться, вжимать головы в плечи и сбиваться с мысли. Казалось, сама болезнь поселилась в гортани женщины и теперь скреблась наружу при каждом её вздохе.
С тех пор к любым признакам недомогания у подчинённых Анна Павловна относилась с параноидальной, панической настороженностью. Стоило кому-нибудь кашлянуть более двух раз или зашмыгать носом, как виновника тут же вызывали на ковёр.
– Плохо себя чувствуешь? – скрипела она, пристально вглядываясь в лицо подозреваемого. – Если так, то сиди дома, не разноси заразу. Мне второй реанимации не пережить. Не дадут больничный? Сиди за свой счёт. Работай удалённо, если можешь. Но чтобы духу твоего здесь не было, пока не поправишься. Являться в офис не смей. Это приказ.
Спорить было бесполезно. Анна Павловна гнала «подозрительных» взашей, невзирая на дедлайны, должности и слёзные уверения в добром здравии. Офис жил в состоянии перманентной тревоги, и каждый чих воспринимался как диверсия.
– Не знаю, – честно призналась Катя, потирая виски. – Второй день какая-то странная слабость. Тело ватное, руки-ноги не слушаются. Спать постоянно хочется, глаза сами закрываются, стоит только отвлечься. А в голове… – она запнулась, подбирая слова, чувствуя, как внутри нарастает звонкая пустота. – В голове – как ночью на кладбище…
Светлана хихикнула, привычно ожидая шутки, но тут же осеклась, заметив серьёзность и растерянность в глазах подруги.
– Страшно? – спросила она тише, наклоняясь чуть ближе. – Привидения мерещатся? Или живые мертвецы?
– Нет, – Катя покачала головой, и движение далось с трудом, вызвав лёгкое головокружение. – Не страшно. Пусто. Безлюдно и тоскливо. Ощущение такое, будто потеряла что-то важное, родное, а что — не помню. Хожу, делаю вид, что работаю, а внутри… внутри тишина и холод.
– Может, это у тебя депрессия? – предположила подруга. – Симптомы очень похожие. Я не так давно читала где-то: сейчас это чуть ли не мировая эпидемия!
Катя не ответила, прислушиваясь к себе. Ощущение пустоты нарастало, превращаясь в тягучее, навязчивое чувство. Где-то на периферии сознания, за гранью усталости и тумана, дёрнулась невидимая струна. Тихо, почти незаметно.
Хорошо знакомый образ всплыл в памяти неожиданно, принося с собой волну противоречивых чувств. Тревога, тоска, желание увидеть, убедиться, что с ним всё в порядке. И одновременно — смутный, иррациональный страх, от которого захотелось спрятаться.
Катя стиснула зубы, борясь с импульсом вскочить и броситься бежать.
«Что со мной? – мелькнула паническая мысль. – Почему меня так к нему тянет? Я же злилась на него утром. Он бесит меня, он… он странный».
Но разум тонул в тумане, а непонятная сила тянула домой, заставляя сердце биться чаще. Срочно домой. Проверить. Убедиться. Быть рядом.
Она посмотрела на часы. Стрелки ползли мучительно медленно, издеваясь над её нетерпением. До конца рабочего дня оставалось ещё два часа. Два часа пытки.
– Светик, – прошептала Катя, хватая коллегу за рукав. Пальцы дрожали. – Прикрой меня, если Павловна спросит. Мне надо… мне надо отлучиться. Срочно.
Светлана нахмурилась, глядя на бледное, почти прозрачное лицо подруги, на расширенные зрачки, на лихорадочный блеск в глазах.
– Кать, ты точно в порядке? Ты выглядишь… хреново ты выглядишь. Может, скорую? Или такси вызвать?
– Нет, – Катя упрямо покачала головой, и в груди что-то дёрнулось, отзываясь болезненным спазмом под рёбрами. – Никакой скорой. Просто… домой. Мне нужно домой. Пожалуйста.
В её голосе звучала такая мольба, что Светлана сдалась и быстро кивнула, соглашаясь помочь.
– Ладно. Иди. Скажу, что ты в архив спустилась или к бухгалтерам убежала. Только осторожно, Павловна сейчас на нервах. И напиши, как доберёшься. Хорошо?
– Спасибо, – выдохнула Катя, уже поднимаясь. Ноги казались ватными, но воля, подстёгнутая странным зовом, заставила их двигаться.
Она схватила сумку, накинула плащ на плечи и, стараясь не привлекать внимания, засеменила к выходу. Оглядываться не стала. Обратили на неё внимание или нет – ей плевать. Её ждали дома. И Катя, сама не понимая почему, знала: если она не поторопится, случится что-то непоправимо плохое.
Улица встретила Катю привычным, давящим шумом. Город гудел многоголосо и раздражённо: рёв моторов сливался с обрывками чужих разговоров и навязчивыми рекламными джинглами из открытых дверей магазинов. Но для Кати звуки доносились словно сквозь плотную преграду — приглушённые, далёкие, не задевающие сознания.
Было пасмурно и ветрено. Свинцовое небо нависало низко, обещая скорый дождь. Сильные порывы ветра гнали по мостовой мелкий мусор и опавшие сухие листья. Воздух пах осенью и выхлопными газами.
Катя замерла на крыльце офиса, вжимая голову в плечи. Ветер уже успел забраться за воротник, но холода девушка не почувствовала — внутренняя стылость оказалась сильнее.
Потребовалось несколько секунд, прежде чем Катя смогла собрать собственные разбегающиеся мысли. Решение ехать на автобусе победило желание вызвать такси: не захотелось лишних трат, да и на общественном транспорте доехать до дома зачастую получалось быстрее. Она ступила на тротуар и пошла по хорошо знакомой улице так быстро, как позволяли силы. Ноги двигались сами, повинуясь бессознательным рефлексам, разум лишь урывками фиксировал окружающее.
Ветер крепчал. Он бил в лицо, хлестал по щекам, заставляя глаза слезиться. Картинка поплыла, размазываясь яркими пятнами. Автомобили, вывески, лица — всё смешалось во что-то мутное, плохо различимое. Катя моргала, пытаясь сфокусироваться, но получалось плохо. Она не заметила, как тротуар сузился, и едва не налетела плечом на мужчину, стоявшего у обочины возле чёрного, тонированного автомобиля.
Катя испуганно замерла. Вскинула голову, пробормотала дежурное:
– Простите, я не нарочно…
Мужчина в ответ что-то сердито буркнул и сразу отвернулся.
Катя поспешила дальше и опомнилась только через пару десятков метров. Сердце билось неровно, дыхание сбилось. Катя остановилась, прислонившись к стене дома, и полезла в сумочку за носовым платком. Пальцы долго не могли нащупать ткань, перебирая ключи, расчёску, телефон. Наконец платок нашёлся. Она прижала его к глазам, вытирая слёзы, и попыталась унять дрожь в руках.
Остановка находилась на соседней, параллельной улице. Чтобы попасть туда, нужно было дойти до ближайшего переулка, свернуть и немного вернуться назад — путь обычный, проверенный, но длинный. Можно было срезать, пройдя напрямую через двор одного из домов. Была там лазейка, вполне пригодная даже для тех, кто носил каблуки. Раньше Катя часто пользовалась этим маршрутом, особенно по утрам, когда опаздывала. Пока однажды во дворе не объявился жуткий пёс. Большой, лохматый двортерьер-переросток, чёрный с подпалинами, с глазами, в которых светился недобрый и слишком разумный для такой безродной сволочи огонёк. Скорее всего, кто-то из жильцов по доброте душевной или странной прихоти прикормил бездомное животное и позволил ему устроить лёжку в одной из ветхих деревянных сараюшек. Эти покосившиеся, почерневшие от времени строения в глубине двора уже не одно десятилетие служили жителям местом складирования всевозможного хлама.
Пёс выглядел устрашающе: мощная грудь, клыкастая пасть, шерсть, свалявшаяся в колтуны. Но не внешность была его главной особенностью. Он славился своим коварством и непредсказуемостью. Мог часами дремать, развалившись чуть ли не в центре двора и не обращая ни на кого внимания, а мог, под настроение, выскочить из тёмного угла, словно чёрт из табакерки, и грозно облаять зашедшего во двор человека. Делал это он настолько внезапно, что жертва не успевала даже вскрикнуть.
Катя помнила свою первую встречу с ним. Она тогда шла с пакетами, расслабленная, и вдруг из-за сарая метнулась лохматая тень. Пёс вылетел молча, без предупредительного рыка, и взорвался лаем прямо у её ног. Брызги слюны летели во все стороны, глаза горели бешенством, зубы клацали в считанных сантиметрах от дрожащих колен. Катя тогда чуть не описалась от страха. Сердце ухнуло в пятки, пакеты полетели на асфальт. Чудовище бесновалось вокруг неё несколько долгих секунд, а затем, словно наигравшись, резко замолчало, фыркнуло и не спеша вернулось в свою мрачную обитель. Тот сарай зиял щелями, и Кате тогда почудилось, что внутри, в полумраке, белеют обглоданные человеческие кости. Скорее всего тех несчастных, которые скончались здесь же, на этом месте, от разрыва сердца.
С той поры она обходила этот двор стороной. Страх засел глубоко, превратившись в устойчивую фобию. Каждый раз, даже просто проходя мимо, она невольно ускоряла шаг, ожидая, что пёс выскочит на улицу и, в лучшем случае, злобно облает её. По старой, так сказать, памяти.
Но сегодня что-то изменилось.
Катя стояла на развилке, глядя в сторону подворотни, и чувствовала, как внутри поднимается странное безразличие. Страх, обычно острый и колючий, теперь казался таким далёким.
«Почему я боюсь какой-то собаки? — мелькнула вялая мысль. — Подумаешь, погавкает немного. Может, его вообще там нет. Может, служба отлова наконец добралась до этой лохматой сволочи… Или он спит… Какая, впрочем, мне разница?»
Она так и не осознала, что сподвигло её на риск. То ли острое, почти физическое желание как можно скорее добраться домой, то ли гулкая пустота внутри, которая лишила не только сил, но и возможности мыслить здраво. Эмоции потускнели, а инстинкты притупились. Осталась только цель. Идти. Домой. К Вадиму.
Катя решительно выбрала короткий путь.
Во двор вела невысокая, но достаточно глубокая кирпичная арка с облупившейся штукатуркой. Шаг под сводом отозвался гулким эхом. Здесь было темно и сыро. Остро пахло мочой.
На выходе из арки по левую руку возвышался одноподъездный трёхэтажный дом старой постройки с высокими окнами и лепниной, сильно потрескавшейся от времени.
Справа тянулась глухая, массивная стена старой общественной бани — слепая, без единого окна, давящая своей монолитностью. Вдоль этой стены, на небольшом удалении, стоял нестройный ряд тех самых деревянных сараев. Доски у них рассохлись, крыши просели, некоторые двери едва держались на ржавых петлях.
Двор был почти полностью заасфальтирован, но покрытие давно потрескалось, и сквозь щели пробивалась жёсткая трава. Коммунальщики оставили лишь несколько островков земли, где росли старая раскидистая липа с дуплистым стволом и несколько тонких, искривлённых близостью электрических проводов берёз. Там же, вбитые в землю, торчали металлические столбы с натянутыми между ними бельевыми верёвками. На одной из верёвок сиротливо покачивалась выцветшая от частых стирок рабочая спецовка с нечитаемым логотипом какой-то фирмы на спине.
Катя сбавила шаг, огляделась. Двор казался вымершим. Кругом ни души. Только ветер гонял листья и хлопал незакрытой дверью одного из сараев. Относительную тишину нарушал лишь отсечённый постройками и оттого казавшийся далёким гул улицы.
Катя сосредоточила всё внимание на скрытых густыми тенями участках двора, пытаясь разглядеть пса, и чуть не наступила на что-то. Она резко замерла, чувствуя, как внутри поднимается испуг, и уставилась на мёртвого голубя у своих ног.
Птица лежала навзничь, брюшком вверх, выставив в небо скрюченные, тонкие лапки. Перья на груди взъерошились, испачкались в пыли. У голубя отсутствовала голова. Шея обрывалась неровным, кровавым ошейником из перьев и плоти. Тело выглядело неестественно целым, если не считать отсутствующей верхней части.
«Не иначе как пёс откусил башку птичке», — пришла в голову мысль. Спокойная, лишённая эмоций. Ни к чему не обязывающая.
Ни отвращения, ни брезгливости девушка не испытала. Голубей в городе было много, они регулярно дохли под колёсами, от болезней, от старости. Это было обыденностью. Фактом.
Катя равнодушно пожала плечами, переступила через птицу и направилась вглубь двора. Благополучно прошла его и свернула к проходу между сараями и стеной бани.
Здесь начиналась народная тропа — достаточно широкая и утоптанная сотнями ног не совсем сознательных граждан. Тех, кто предпочтёт воспользоваться лазейкой в заборе, чем тратить время на то, чтобы его обойти. Почти в центре этой тропы имелся канализационный люк. Катя прекрасно об этом знала — чугунный круг с рельефной надписью «Горводоканал». Она проходила мимо него много раз, иногда машинально наступая на крышку и чувствуя сквозь подошву грубые рёбра металла.
Вот только сейчас крышка на люке отсутствовала. Катя заметила это в самый последний момент. Чёрная дыра призывно зияла, словно приглашая всех рассеянных путников посетить бездну. Ещё шаг — и коварная ловушка получила бы свою жертву. Целиком, со всеми потрохами.
– Это что, блять, за фокусы? – вырвалось у Кати. Она почти мгновенно очнулась. Осознание того, что с ней могло произойти, подействовало на неё словно ведро холодной воды, вылитое на голову.
Она огляделась, пытаясь найти ответ на свой вопрос или хоть что-то, что могло бы указать на причину такой беспечности. Тщетно. Крышка исчезла, и никаких предупреждающих ограждений поблизости не наблюдалось.
«Сюда обязательно кто-нибудь свалится», – пришло в голову Кате.
Из пугающе чёрной утробы послышался невнятный шум. Сначала девушка решила, что это шумит бегущая по трубам вода, затем ей показалось, что она слышит человеческий голос. Слабый, искажённый, едва слышимый.
Катя застыла, затаив дыхание и старательно прислушиваясь…
Она готова была поклясться, что слышит, как кто-то зовёт её по имени.
И этот голос ей был знаком. Очень хорошо знаком…
Сердце ёкнуло, проваливаясь куда-то в желудок, а по спине пробежал колючий электрический разряд.
Она сделала шаг к краю колодца. Заглянула в него, но не увидела ничего, кроме мрака – густого и маслянистого. Зато почувствовала запах. Несло из колодца просто отвратительно: нечистотами и тухлой, стоялой водой. Эта вонь, как ни странно, прочистила сознание и остановила сиюминутное желание броситься на помощь любимому человеку.
— Этого не может быть! — произнесла Катя как можно твёрже, будто уговаривая себя поверить в собственные слова, и сделала шаг назад от колодца. Инстинкт самосохранения наконец прорвался сквозь вязкую пелену дурноты. Ей стало ясно: здесь явно творится что-то неладное. Надо бежать. Немедленно.
Сделав ещё один шаг назад, она обнаружила, что не в силах оторвать взгляд от тёмного отверстия в земле. Колодец держал внимание, создавая иллюзию, что внутри скрывается нечто важное для неё. Он притягивал как магнит, обещая много интересного, если она перестанет быть трусливой соплячкой и заглянет чуть глубже.
Донёсшийся из колодца голос — отчётливый, до боли знакомый — чуть не заставил девушку закричать от ужаса. Она зажала рот ладонью и отчаянно замотала головой, пытаясь развеять наваждение. В висках пульсировала единственная мысль: «Прочь! Прочь отсюда! Беги, не оглядывайся!»
– Ну же, детка. Мне так нужна твоя помощь. Ты же не бросишь меня здесь одного?
То, что сидело в колодце и говорило голосом Вадима, вдруг истерично расхохоталось, и этот смех окончательно вывел Катю из оцепенения. Она развернулась, чтобы броситься бежать, и в ужасе застыла, увидев огромного пса. Тот был совсем рядом, метрах в пяти, и медленно приближался, не отводя от человека тяжёлый взгляд исподлобья. Намерения у него были явно недружелюбные: пёс скалил зубы и негромко, но очень устрашающе рычал.
– Мамочка! – страх ударил куда-то под колени так сильно, что Катя пошатнулась.
– Иди ко мне! – тут же призывно послышалось из-под земли. – Здесь тебя это животное не достанет. Здесь тепло и влажно. Всё как мы любим, моя девочка.
Слова прозвучали как издёвка. В них смешалось всё: нежность и злость, обещание и угроза.
Пёс припал к земле, готовясь к броску. Слюна тягучими нитями стекала с губ, глаза налились кровью. Было видно, как в них светится холодный, расчётливый огонь хищника, нашедшего долгожданную добычу.
Катя инстинктивно вскинула руки, выставив перед собой сумочку — жалкий щит против оскаленной пасти. Из груди вырвался сдавленный, сиплый хрип, и тут же горло сжал болезненный спазм, перекрывая дыхание. Ноги стали ватными, мир сузился до точки, куда помещалась лишь кровожадная морда зверя.
И в этот миг что-то тёмное и стремительное мелькнуло на гребне крыши сарая.
Тень сорвалась вниз и беззвучно приземлилась на тропу, встав между человеком и собакой. Большой чёрный кот. Шерсть его вздыбилась, увеличивая силуэт вдвое, спина выгнулась крутой дугой, а из глотки вырвалось грозное шипение. Уши прижались, хвост нервно хлестнул по боку, а когти на лапах выдвинулись, блеснув тусклым металлом.
Пёс замер, дезориентированный: жертва неожиданно обрела защитника. В его налитых кровью глазах промелькнуло замешательство. Ещё бы — привычный сценарий поведения дал трещину.
Кот не позволил врагу опомниться. Он смело бросился вперёд. Резкий выпад, хлёсткий удар лапой по мохнатой морде — когти оставили на носу пса тонкие, быстро набухающие кровью царапины — и мгновенный отскок в сторону, на безопасное расстояние. Движение было настолько стремительным, что взгляд девушки едва успел его зафиксировать.
Пёс обиженно взвизгнул, мотнул кудлатой башкой и попятился, на мгновение растеряв весь свой брутальный, устрашающий вид. Из пасти вырвалось жалобное поскуливание. Однако ступор длился недолго. Ярость, подогретая болью и унижением, вернулась с новой силой. Пёс залился коротким, срывающимся лаем, шерсть на загривке у него встала дыбом, и он, припадая на передние лапы, с грозным, утробным рыком попытался достать клыками вёрткого противника. Кот легко ушёл от броска, перетекая тенью, и снова занял позицию, прикрывая человека.
Катя поняла: у неё появился шанс.
Сердце колотилось, а вброшенный в кровь адреналин прогнал ватную слабость. Она шагнула вперёд, держась правой стороны, где стена бани давала хоть какую-то опору. На узком пятачке тропы манёвр был рискованным: приходилось буквально вжиматься плечом в шершавый кирпич, чтобы обойти зияющий люк на максимально возможном расстоянии. Из чёрного зева колодца пахнуло волной удушливой гнили, и Кате почудилось, что оттуда тянутся невидимые, липкие щупальца, норовящие схватить её за лодыжку.
Она проскочила опасный участок, вырвалась на простор и бросилась бежать. Ноги несли сами, повинуясь панике и инстинкту самосохранения.
Ей вслед из-под земли, из глубины канализационного колодца, донёсся звук, от которого кровь застыла в жилах.
Это был вой. Протяжный, вибрирующий, полный злобного отчаяния. Он начался низко, почти на инфразвуке, заставив внутренности сжаться в один большой тугой комок, а затем перешёл в булькающий, мокрый скрежет. В этом вое не слышалось ничего человеческого — ни голоса Вадима, ни знакомых интонаций. Лишь слепая, животная ярость какого-то отвратительного и непостижимо опасного существа.
Катя не оглядывалась. Она бежала, не разбирая дороги, пока злополучный двор со своей тайной тропой не остался далеко позади, а вой не растворился в городском шуме. Однако хищный взгляд — злой, тяжёлый — долго не желал отпускать её, продолжая жечь спину.
Силы кончились внезапно, словно кто-то выдернул из розетки шнур питания. Ноги, до сих пор нёсшие Катю на чистом адреналине, вдруг налились свинцовой тяжестью и задрожали. Дыхание сбилось, в горле пересохло, а перед глазами заплясали чёрные мушки. Она поняла: ещё немного в таком же темпе — и она просто рухнет. Идти дальше, не дав собственному телу немного отдыха, стало невозможно.
Улица оказалась знакома. Впереди, за бетонными стенами какого-то административного здания находилось спасение: небольшой, уютный сквер, соединяющий улицу, по которой бежала девушка с площадью Героев. Старые липы с давно пожелтевшей листвой и ряд удобных скамеек вдоль широкой, выложенной красной брусчаткой аллеи. Одна из скамеек, стоявшая чуть в стороне, возле клумбы с ярко-жёлтыми бархатцами, пустовала. Жёлтые головки цветов горели на фоне серого дня дерзко и жизнерадостно, словно якоря нормальной, спокойной жизни, до которой Кате сейчас было так далеко.
Она добралась до скамьи, почти не чувствуя земли под ногами, и буквально рухнула на сиденье. То оказалось прохладным и гладким. Это прикосновение к простому и реальному было истинным блаженством. Катя с наслаждением вытянула гудящие ноги, позволяя мышцам расслабиться, и откинулась на спинку.
На мгновение она прикрыла глаза. Темнота под веками принесла облегчение, отрезая внешний мир с его угрозами, голосами и сумасшедшей беготнёй. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «Только бы никто не трогал. Только бы дали минутку тишины».
Ей нужно было время. Хотя бы несколько мгновений покоя. Не думать. Не вспоминать. Не пытаться сложить в голове безумно сложный пазл всего того, что с ней случилось. Не копаться в себе, пытаясь понять, как такое вообще возможно и, главное, как ей теперь с этим жить. Это всё потом. Сейчас у психики не было ресурса на ответы. Любая попытка копнуть глубже грозила вылиться в истерику или полный ступор. Она чувствовала, как внутри дрожит натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего давления извне.
«Всё потом», — твёрдо повторила она себе, мысленно возводя стену между собой и тем кошмаром, что ей довелось пережить.
«Разберусь позже. Когда-нибудь. Дома. После третьего бокала вина. Или второй рюмки водки, если вино не поможет».
Алкоголь виделся сейчас лекарством, единственным доступным способом притупить остроту восприятия, размыть пугающие контуры реальности и позволить себе поверить, что всё это — дурной сон, стресс, переутомление. Возможно, даже болезнь. Что угодно, лишь бы не правда.
Сейчас же требовалось малое. Восстановить дыхание и унять дрожь в теле. Остыть. Пережить этот жёсткий адреналиновый отходняк. Затем взять себя в руки и идти дальше.
Катя глубоко вдохнула, задержала воздух и медленно выдохнула, считая про себя до пяти. Повторила. С каждым выдохом ледяной ком в груди таял, уступая место обычной физической усталости. Она продолжала сидеть с закрытыми глазами, слушая шелест листвы и близкий гул города. В голову пришли успокаивающие мысли: пока она дышит — она жива, пока она здесь, на свету, среди людей — она в безопасности. А всё остальное… остальное подождёт. Хотя бы десять минут.
Покоя ей так и не дали. Не прошло и минуты, как тишину нарушил негромкий, бархатный баритон с лёгкой хрипотцой, в котором сквозила странная, неуместная фамильярность:
– Ну и как ты себя чувствуешь?
Голос появился словно из ниоткуда, но при этом ощущался пугающе близко. В другой раз подобный сюрприз изрядно бы напугал Катю. Но не сейчас. Она чертовски устала, и ей по большому счёту было на всех наплевать. Особенно на тех, кто пытается так нелепо и так грубо познакомиться на улице.
Катя осталась сидеть с закрытыми глазами и только вяло ругнулась про себя на неуместную сейчас заботу незнакомца. Мысль о том, чтобы вслух огрызнуться или послать, показалась слишком неподъёмной. Поэтому она лишь слабо качнула головой и ответила предельно вежливо:
– Спасибо, всё хорошо. Просто немного устала.
– Ещё бы, – хмыкнули рядом. – Почти половину района на своих каблуках отмахала.
Катя встрепенулась, почувствовав, как сердце пропустило удар. Она медленно, с усилием разлепила веки, ожидая увидеть сидевшего поблизости незнакомого мужчину.
Но не тут-то было! Рядом с ней, на краешке сиденья, совершенно невозмутимо восседал большой чёрный кот.
Тот устроился с грацией царствующей особы, закинув хвост кольцом на лапы, и смотрел на Катю в упор. В его огромных, жёлто-зелёных глазищах плескалось не просто животное любопытство. Там светился разум. Участие. И даже какое-то тяжёлое, взрослое сожаление, словно он смотрел на ребёнка, который только что разбил любимую вазу мамы и ещё не понял всего масштаба происшествия.
Катя замерла. Мир перед ней дрогнул, поплыл разноцветными пятнами. Она несколько раз с усилием моргнула, но это не помогло.
– Черныш? – прошептала она, чувствуя, как рассудок цепляется за последние крохи логики, но уже готов сорваться и полететь в пропасть.
Кот дёрнулся так, словно ему на хвост наступили. Шерсть на загривке мгновенно вздыбилась, уши прижались, а морда исказилась гримасой искреннего, неподдельного возмущения.
– Да едрить твою налево! – смачно выдал он и только что не сплюнул от негодования.
Голос шёл из кота. Губы зверя шевелились, артикулируя слова с пугающей, неестественной чёткостью.
– Ну что это за имя, мать? – проворчал он, сверля Катю укоризненным взглядом. – Черныш… Я что, дворовая шавка, которую кличут по масти? Почему Черныш? С фантазией у тебя, я смотрю, совсем туго.
– Потому что ты… чёрный? – пискнула Катя, не в силах отвести взгляд от морды говорящего кота.
– Логично! – презрительно фыркнул тот. – Прямо Шерлок Холмс в юбке. Зови меня Кузьма. Можно Кузя, если совсем припрёт. Это моё имя. Запомнила?
Катя кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В горле у неё резко пересохло. Она отказывалась верить в происходящее и чувствовала себя так, словно провалилась в сон, где общие законы мироздания больше не работают.
– Да, – выдавила она наконец и почему-то посмотрела на свой заклеенный пластырем палец. Голос у неё дрожал.
Кузьма удовлетворённо кивнул, но секунду спустя его поведение изменилось. Он резко повернул голову, навострил уши, сканируя пространство. Взгляд скользнул по кустам, по окнам домов, по редким прохожим вдали. В его позе появилась напряжённость охотника, почуявшего скрытую угрозу.
– Теперь о главном, – произнёс он тише, понизив голос до шёпота, от которого по спине Кати пробежали мурашки. – Ты в большой беде, девица-красавица. Очень большой. И я хочу тебе помочь. Но для этого тебе придётся слушать и делать ровно так, как я скажу. Без вопросов и без истерик. Будешь умницей — всё у тебя будет хорошо. Одолеем напасть и заживёшь лучше прежнего.
Катя моргнула. Слова кота пролетели мимо её сознания. Мозг, перегруженный стрессом, зацепился лишь за единственную деталь, которую напрочь отказывался принимать.
– Ты разговариваешь? – перебила она, глядя на Кузьму расширенными, безумными глазами. – Как… как ты это делаешь?
Кузьма застыл, потеряв нить своего рассуждения. Затем его хвост нервно хлестнул по скамейке.
– Ну начинается! – простонал он, и в голосе прозвучала неподдельная мука. Он запрокинул голову к небу, словно надеясь найти там ответы на все свои вопросы. – Вот за что мне всё это? Я, наивный идиот, думал, что ты уже смирилась с происходящим вокруг тебя. Надеялся, что говорящий кот, который, на минуточку, жизнь тебе только что спас, тебя не сильно расстроит. Ан нет! Мы щас будем обсуждать грёбаную фонетику!
– Но это невозможно! – Катя подалась вперёд, вцепившись пальцами в край скамейки. – Даже чисто физиологически! У котов нет голосовых связок для речи, строение гортани другое, мозг не способен… Это бред! Я схожу с ума!
Кузьма нервно почесал задней лапой за ухом, чуть не свалившись при этом со скамейки. Затем замер, секунду подумал, прищурив один глаз, и выдал с убийственной серьёзностью:
– Считай, что я заколдован. Прими на веру, что когда-то я был человеком. Даже принцем, мать его. Красавец и умница. Богатый и перспективный. К тому же с елдой до колен. Но злая волшебница, блять такая, позавидовала моему счастью и превратила в кота. Вот и маюсь теперь, ищу способ расколдоваться. Бьюсь со всякой нечестью, сил не жалея. А тут ты со своими «почему». Устроит такая версия?
В его тоне было столько сарказма, что даже в состоянии шока Катя поняла: он издевается. Но легче от этого не стало.
– Почему это со мной происходит? – голос Кати сорвался, в нём зазвенели слёзы. Она сжала виски ладонями, пытаясь удержать или как-то смягчить прострелившую голову боль. – Всё же нормально было! Работа, дом, Вадим… И на тебе — говорящий кот!
– Только про чертей не упоминай! – резко оборвал её Кузьма. Его глаза сузились, став похожими на лезвия. – Мол, нормальным психам они являются, а мне вот кот достался. Слышал я уже подобную хрень пару раз. Не смешно. И не оригинально.
– Почему я? – повторила Катя, и слёзы всё-таки покатились по её щекам, горячие и солёные. – Я никого не трогала! Я просто жила! Тебя вот, дурака, пожалела и на улице подобрала.
Кузьма вдруг подался вперёд. Его морда оказалась в сантиметре от лица Кати. Жёлто-зелёные глаза полыхнули холодным огнём, шерсть вздыбилась.
– Да потому что ещё до моего здесь появления ты умудрилась где-то подцепить редкостную пакость! – прошипел он, чеканя каждое слово. – И притащила эту мерзость в свой дом, дав возможность собой полакомиться. Теперь он от тебя не отстанет и будет искать любую возможность закончить начатое.
– Я не понимаю, – растерянно произнесла Катя. Однако в её глазах уже мелькнул ужас осознания.
Образ сожителя всплыл в памяти, вызывая волну тошноты и липкого страха. Его странное поведение, её внезапно возникшие проблемы со здоровьем. Ловушка во дворе и голос из люка. Его голос. Всё сложилось в единую, чудовищно безобразную картину.
Катя прикрыла рот ладонью, вскочила и забежала за скамейку, в тень кустов. Согнулась пополам, и её вырвало.
Когда она вернулась, кот всё так же сидел на своём месте. Ветер трепал его густую шерсть, но кот лишь недовольно щурился и прижимал уши. Его жёлто-зелёные глаза следили за Катей с вниманием врача, оценивающего состояние пациента после кризиса.
– Полегче стало? – проявил он участие.
– Угу, – хрипло выдавила Катя. Голос у неё сел, горло саднило. Она медленно опустилась на скамейку, держась от кота на некотором расстоянии. Взгляд её оставался растерянным, но в нём уже не было того безумия, после вспышки которого можно было загреметь в специализированное заведение с мягкими стенами. Лишь усталость и жажда ответов.
– Кто он такой? – спросила она. – Вадим. Кто он на самом деле?
Кузьма вздохнул, почесал за ухом и заговорил, чеканя слова:
– Не человек. Это первое и главное. Забудь про Вадима. Вадима не существовало. Была маска, личина, надетая на гнилую суть. Это опасный хищник, случайно сумевший прорваться в этот мир из Мира Теней. Или не совсем случайно… – кот прищурился, и в его глазах мелькнул огонёк сомнения. – Существа такого уровня редко бродят сами по себе. Их зовут. Или они чуют некоторые слабости и спешат воспользоваться.
Он сделал паузу, давая Кате время осознать услышанное, и продолжил, понизив голос:
– Мы зовём его болотник. Эта тварь, которая питается жизненной силой, эмоциями, страхом. На десерт он не побрезгует употребить и саму плоть жертвы. В своей обычной среде нападает коварно, со спины. Пленяет и медленно убивает, одновременно с этим пожирая. В более комфортных условиях и при отсутствии конкуренции любит с добычей поиграть. Растянуть, так сказать, удовольствие. Очень злобная и коварная нечисть. И всегда очень голодная. Ты для него, Катерина, не просто еда. Ты для него законный праздничный ужин.
– Законный? – переспросила Катя, чувствуя, как от ужаса в груди формируется огромный кусок льда. – В каком смысле?
– В прямом. Ты его впустила. Ты его пригласила в свой мир. Разделила с ним кров, постель, мысли. Ты ему полностью доверилась. Это называется договором. Молчаливым, но нерушимым. Ты дала согласие, хоть и не понимала, чем тебе это грозит, а он получил право кормиться. Пока связь не разорвана, пока ты сама не выгонишь его из своей жизни, он может брать столько, сколько захочет.
Слова кота ударили очень больно. Катя сжалась, обхватив себя руками. В памяти всплыли жизненные моменты: её одиночество, отчаяние, желание тепла. Встреча с Вадимом. Её готовность закрыть глаза на некоторые странности в его поведении. Лишь бы не остаться одной. Неужели это и было тем самым «согласием»? Неужели её простое и понятное желание женского счастья стало для монстра «приглашением к столу»?
Кузьма, видя состояние Кати, смягчился. Он начал рассказывать всё, что произошло за этот долгий день. Впрочем, щадя девушку и опуская некоторые детали и особо мерзкие подробности.
Катя слушала молча, кивая, впитывая информацию. Картина складывалась – пугающая, но цельная. Она прервала кота лишь однажды. Когда речь зашла о домовом.
– Я так и знала! – с какой-то сердитой решимостью заявила Катя, и в её голосе прорезались живые, почти обиженные нотки. – Чувствовала же! Знала, что в квартире ещё кто-то живёт! И это точно не мыши! Ночью шарахается, вещи с места на место перекладывает так, что потом хрен что найдёшь. А ещё зимой любит спать на кухне за батареей. Я сначала на трубы грешила, но теперь точно знаю – это домовой там похрапывал.
Она улыбнулась. Щёки её порозовели, и в глазах вспыхнул огонёк азарта.
– Он сладкоежка и печенье любит. Я это ещё в детстве заметила – пыталась его на него ловить. А если на ночь печенье оставить на столе или подоконнике, то к утру оно исчезает бесследно. Даже крошек не остаётся…
Как ни странно, известие о мистическом хранителе дома не вызвало у девушки ни страха, ни отторжения. Напротив, в её тоне звучало облегчение и даже своеобразная радость. Словно пазл, мучивший её годами, наконец сложился. Домовой был частью дома, частью привычного мира. Его едва заметные шалости казались милыми, понятными, почти родными. Это не шло ни в какое сравнение с тем ужасом, что случился с ней сегодня.
– Ладно, лирику на потом оставим, – подвёл итог Кузьма и тряхнул головой. – Общая ситуация у нас сейчас, как бы сказать помягче, – хреновая! Возвращаться домой тебе нельзя – это крайне опасно. Болотник знает твою квартиру как свои пять пальцев. Или что там у него, у настоящего, вместо пальцев? Он сразу тебя почует и попробует напасть. Скорее всего ночью, когда у тебя совсем не останется сил сопротивляться. Еда станет, конечно, не такая вкусная, но, думаю, он с этим уже смирился. Ему сейчас главное – тебя не упустить.
Катя ничего не сказала, но посмотрела на кота так выразительно, что тот скривился.
– Что? Говорю как есть. И сделай себе пометочку – это я себя ещё сдерживаю. Ругаться матерно на всё это хочется так, что аж зубы ломит!
Кот осёкся и на некоторое время замолчал – мимо скамейки, на которой они сидели, прошла пожилая семейная пара. Старушка улыбнулась, посмотрев на Катю и сидевшего рядом с ней кота. Глава семьи удивлённо приподнял седую бровь. Видимо, решил, что нынешняя молодёжь где-то что-то не так поняла, раз гуляет в скверах с котами, а не с собаками.
Кот подался вперёд, глядя Кате прямо в глаза, чуть слышно зашипел:
– Домой нельзя. По крайней мере сейчас. Если не получится прихлопнуть тварь, то нужно хотя бы прервать контакт, дать связи ослабнуть. Есть у кого пожить несколько дней? Место, где ты будешь в безопасности и где нет вещей, связанных с Вадимом?
Катя задумалась, перебирая в уме варианты. Родители далеко, в другом городе. Близкие родственники, как и одноклассники, – тоже. Друзья?
– У подруги, – сказала она немного неуверенно. – У Дашки. Мы с ней давно дружим, она не должна отказать. Живёт одна, квартира просторная.
Немного подумала и добавила:
– Если только она со своим бывшим не сошлась. У них так бывает, временами…
Кузьма фыркнул, дёрнув ухом.
– Люди… Вечно у вас всё сложно. Ладно. Звони подруге. Узнавай.
Даша ответила лишь после пятого гудка, и очень скоро Катя уже знала: подруга снова сошлась с Лёшей. У них начался очередной виток «медового месяца», или, как они сами это называли, «романтик-сейшен». Это был настоящий марафон в стиле «кино, вино и домино», прерываемый лишь короткими паузами на сон. Несколько дней бесконечных свиданий и страсти, которые, по печальной традиции их отношений, неизбежно должны были завершиться грандиозной ссорой и временным расставанием.
– Облом! – грустно констатировала девушка, убирая телефон обратно в сумочку. План напроситься на «пожить» рухнул, оставив её одну перед лицом пугающей неопределённости.
– Снять номер на постоялом дворе или в гостинице? – неожиданно предложил кот, лениво потягиваясь. Его голос звучал спокойно, будто речь шла о выборе сорта колбасы. – Те, кто приезжает в ваш город, где-то же должны останавливаться на ночлег? Или ты планируешь спать под открытым небом? Я, конечно, не осуждаю, но боюсь, что люди не поймут. Да и ночи уже холодные. У меня вон шуба какая, а и то зябко.
– Никогда этим не интересовалась, – призналась Катя, чувствуя нарастающую усталость. – Но точно знаю, что для заселения нужен как минимум паспорт. А он у меня дома. Честно говоря, у меня сейчас совсем нет сил на поиски жилья. Мне бы просто принять душ и чуточку отдохнуть в тишине.
Кот посмотрел на неё с глубоким сочувствием и растроганно покачал головой, словно понимая всю тяжесть её положения лучше любого психолога.
В этот момент раздался резкий телефонный звонок, нарушивший хрупкое спокойствие. Катя достала смартфон из сумочки, взглянула на экран и удивлённо пожала плечами. Имя звонившего заставило её насторожиться.
– Соседка. Клавдия Петровна, – прокомментировала она своё недоумение, принимая вызов. – Здравствуйте, я вас слушаю.
– Катенька, – голос в трубке явно принадлежал пожилой женщине. Он дрожал от волнения. – Ты на работе, что ли, дочка?
– Да, – соврала девушка, бросив быстрый взгляд на часы. Ложь сейчас казалась меньшим злом.
– Бросай всё и срочно приезжай домой! – потребовала старушка.
– Почему? – Катя почувствовала, как внутри всё холодеет от нехороших предчувствий. – Что случилось, Клавдия Петровна?
– Что-то странное у тебя в квартире происходит, – затараторила соседка. – Сначала шумело что-то, страшно грохало, будто молотком по железке колотили. Я сходила к твоей двери, послушала, даже позвонила. Подумала – вдруг это ты работников наняла, чтобы срочный ремонт делать. Мне не открыли, но стало тихо. А потом... потом стонать начали. Да так, что прямо дурное подумалось. Знаю, что ты сожительствуешь, но днём обычно на работе. А твой хахаль дома сидит… Но чтобы вот так изгаляться среди бела дня… Ты, случаем, телевизор не оставила включённым? Может, это он там что-то такое показывает?
– Клавдия Петровна, как вы такое подумать могли? – Катя почувствовала, как жарко вспыхнули щёки. – Да и нет у меня телевизора. Не смотрю я его совсем, некогда мне.
– Тогда не знаю, что и сказать, – вздохнула старушка. – Только я подобное терпеть не стала – ещё раз сходила, позвонила в дверь. Тишина. А затем я вызвала полицию. Грешным делом подумала, что это твой сожитель, пока ты на работе, привёл кого-то.
– Тётя Клава?! – ахнула Катя.
– А что мне думать прикажешь? Судя по звукам, там или кого-то убивали, или… ну, ты понимаешь.
– И что полиция? – упавшим голосом спросила девушка, боясь услышать худшее.
– Приехали быстро, молодцы. Только к их приезду уже стихло всё. Они позвонили, постучали и укатили обратно. Сказали, что без хозяев ничего сделать не могут. Нужны санкции или… как там они сказали… существенный повод для взлома.
– Слава Богу! – вырвалось у девушки, которая уже мысленно представила, как полиция выламывает ей входную дверь вместе с косяком.
– Я и в скорую позвонила, на всякий случай, – продолжила Клавдия Петровна, не желая успокаиваться. – Но там вызов не приняли и нагрубили даже. Я думаю, на них жалобу написать, чтоб в следующий раз знали, как с пенсионерами разговаривать.
– Клавдия Петровна, пожалуйста, больше не звоните никуда! – умоляюще попросила Катя. – Я скоро подъеду и всё быстро выясню. Наверняка это просто какое-то жуткое недоразумение.
– Может, пожарным позвонить или в Горгаз? – не хотела униматься старушка. – Они быстрее приедут. Утечка газа или возможное возгорание – с этим строго сейчас…
– Нет! – резко перебила соседку Катя, чувствуя, как нервы натягиваются до предела. – Не надо никаких служб. Я такси возьму. Я буду очень быстро.
Катя выключила телефон, оборвав поток предположений соседки, и повернула голову в сторону кота.
Тот исчез. Бесшумно и бесследно. Словно его здесь никогда и не было.
Накатило почти болезненное желание — театрально распахнуть глаза и провозгласить на всю округу сакраментальное: «Вот это поворот!»
Сдержалась. Потрогала ладонью место, где только что сидел «невидимый друг». Ничего особенного не ощутила.
«А не сходишь ли ты с ума, подруга? Симптомы уж больно подозрительные: говорящие животные, голоса из-под земли и некоторая потеря связи с действительностью», – как-то само собой сформировалась неприятная мысль в её голове.
Отчаяние нахлынуло с такой силой, что захотелось выдавить его из себя криком или, на худой конец, протяжным стоном. Однако на погружение в собственные переживания времени не было. Как и на поиск ответа на вопрос: «А был ли котик?». Реальность требовала действий. И действий незамедлительных.
Катя бросила телефон в сумочку, решительно встала со скамейки и направилась на поиски автобусной остановки.
Дом и его двор — с новой, но уже изрядно побитой жизнью детской площадкой — встретили Катю гнетущей тишиной и странной, почти физически ощутимой пустотой. Воздух здесь казался застывшим, лишённым привычных звуков городской жизни. В песочнице не было детей, у подъезда не сидели старушки, обсуждающие последние новости. Даже небольшой пятачок асфальта, выделенный под стоянку и к вечеру обычно забитый машинами под завязку, сейчас пустовал. Все автомобили соседей куда-то разом исчезли.
Это выглядело настолько противоестественно, что Катя замерла и, не удержавшись, огляделась по сторонам. Во дворе отсутствовала даже машина Олега Брагина, соседа-маргинала из восьмой квартиры. Его старая, насквозь ржавая «четвёрка», годами стоявшая в дальнем углу на спущенных колёсах и служившая своеобразным памятником человеческому раздолбайству, тоже исчезла. Вряд ли её увезли в сервис — машина давно и окончательно погибла, не оставив никаких надежд на чудесное воскрешение. Скорее всего, детище отечественного автопрома сдали на металлолом. Хорошо, конечно, и давно пора было, но почему именно сегодня?
И во всём доме, как тут же с тревогой заметила Катя, не светилось ни единого окна. Это было отчётливо видно в быстро сгущающихся вечерних сумерках. Дом словно вымер, превратившись в мрачную декорацию к фильму ужасов.
«К чёрту душ! Плевать на ужин. Схватить документы и бежать отсюда! Как можно скорее и как можно дальше. Сегодня переночую где-нибудь, а завтра — в Самару к родителям. Первым же поездом!», — твёрдо пообещала себе Катя. Тревога нарастала, заставляя сердце биться чаще, но отступить сейчас — значит продлить собственные мучения.
Её пальцы сомкнулись на ручке подъездной двери. Металл обжёг ладонь странным холодом, оставив на коже рыжеватые разводы. Мимолётного взгляда хватило, чтобы понять: это ржавчина.
Домофон не работал, а в подъезде стоял густой полумрак. Похоже, электричество вырубили во всём доме, и теперь единственными источниками света оставались мутные прямоугольники окон на лестничных пролётах. А учитывая, что уже вечер и к тому же пасмурно, подниматься на свой этаж пришлось чуть ли не на ощупь.
Катя дошла без происшествий, тревожно вслушиваясь в гулкую тишину. Вставила ключ в замок и невольно поморщилась, когда механизм слишком громко щёлкнул, отдаваясь эхом в пустом подъезде. На удивление, дверь открылась совершенно бесшумно.
«Где этот кот, когда он так нужен? — с досадой подумала девушка. — Сейчас бы пустила его в квартиру первым – пусть проверит, не затаилась ли внутри опасность».
Но кота не было. Он, сволочь такая, бесследно исчез, растворившись в воздухе, оставив после себя чувство тревоги за собственное душевное здоровье. Чем дольше Катя размышляла о происшедшем по пути домой, тем назойливее ей в голову возвращалась одна и та же мысль: а не потеряла ли она рассудок? Если так, то когда именно случился срыв и что его спровоцировало?
В квартире было тихо, темно и пахло моющим средством. Резкий химический аромат лимона и хвои смешивался с запахом влажной чистоты, намекая на то, что совсем недавно здесь кто-то провёл генеральную уборку. И сделал это на совесть.
На мгновение сознание, цепляясь за привычные шаблоны, подкинуло абсурдную картину: вот сейчас из комнаты выйдет Вадим — живой, невредимый — и буркнет что-то обыденное: «Привет, дорогая. Почему так поздно? Что у нас на ужин?» Эта мысль была настолько нелепой и одновременно пугающей своей нормальностью, что Катя поёжилась.
И тут же память ударила воспоминанием, острым и отрезвляющим. Голос из канализационного колодца. Его голос. Те самые интонации. И ни на что не похожий смех – жуткий, нечеловеческий, булькающий, словно вырывающийся из самой глубины омерзительного царства говна и сточных вод. К горлу мгновенно подкатила тошнота.
Рука непроизвольно потянулась к выключателю, палец автоматически нажал на клавишу. Раздался сухой щелчок. Ничего не изменилось. Лампочка не вспыхнула, свет не залил прихожую. Зато девушке показалось, что полумрак стал чуточку гуще, плотнее.
Вместе с темнотой усилился страх. Сердце забилось чаще, глухими ударами отдаваясь в висках. На лбу выступила холодная испарина. Дышать стало труднее: грудь сдавило, воздух казался разреженным и колючим, словно Катя оказалась высоко в горах, где всегда не хватает кислорода.
Она замерла, вжимаясь спиной в дверной косяк, и прислушалась, пытаясь унять расшалившиеся нервы. Искала хоть какую-то опору в звуках, но квартира встретила её гробовой тишиной. Из всех шумов слух улавливал лишь мерное тиканье старых настенных часов на кухне.
Ритмичный звук лишь подчёркивал безжизненность окружающего пространства. В остальном квартира напоминала тёмный, холодный склеп, заброшенный и забытый. Время здесь словно увязло в липкой паутине безмолвия и остановилось навсегда. Всё складывалось в единую мрачную картину. Если бы не навязчивый запах лимона и хвои, который раздражал, выбиваясь из контекста, как фальшивая нота.
«А если он всё же вернулся? Что, если Вадим здесь? Сидит сейчас в темноте на диване или затаился у шкафа в спальне? Ждёт, когда я щёлкну замком, запру дверь и сделаю шаг внутрь? Терпеливо ждёт, мерзко ухмыляясь и облизывая губы в предвкушении праздничного ужина».
Память тут же подкинула полученное совсем недавно предупреждение: тварь питается жизненной силой, эмоциями и страхом, а на десерт не побрезгует и плотью жертвы.
Но что-то здесь было не так. Всё та же существенная деталь диссонировала с происходящим, ломая продуманный сценарий возможного кровавого хоррора. Чистота. И, как разглядела Катя, безупречный порядок. Как это вяжется со смрадом и гнилью канализации, куда, по словам Кузьмы, сбежал тот, кого она знала как Вадим? Неужели болотник, вернувшись, решил навести в квартире лоск? Вымыть полы и протереть пыль, прежде чем приступить к «праздничному ужину»?
«А почему бы и нет?» – продолжала сама с собою спорить девушка.
Логика страха подсказывала: скрыть следы, перебить едкую вонь нечистот химией. Замаскироваться. Сделать так, чтобы она ничего не заподозрила, расслабилась и смело шагнула в квартиру. Прямо в расставленные сети, в лапы коварного убийцы.
Похоже на правду? Опять мимо! Катя мысленно фыркнула. Эта ленивая сволочь за собой тарелку в раковину не донесёт, не то что полы в квартире намывать. Вадим мог оставить после себя гору посуды на столе и, ему было плевать, сколько дней она там простоит. Хотя, чего скрывать, сам он был маниакально чистоплотен. Постоянно, по несколько раз на дню, запирался в ванной и подолгу стоял под душем.
И всегда отказывался, когда Катя предлагала принять душ совместно. Это её задевало, конечно, но не настолько, чтобы начинать думать о нём что-то плохое.
Теперь же всё сошлось. Истина открылась — безобразная и даже ужасная. Вадим — не человек. Он нечто другое. Мерзкое, опасное существо, которое прицепилось к ней как паразит. Жуткая тварь из каких-то там волшебных топей. И вода, как заявил кот, для него не просто среда, а родная стихия, источник силы. Душ для болотника был не гигиеной, а всего лишь физиологической потребностью. Понимание того, что она жила с существом, которому влага нужна так же, как воздух, вызвало, помимо естественного отвращения, ещё и яркие приступы гидрофобии.
Катя сдавила пальцами виски, морщась от короткой, но острой вспышки боли. В голове роились мысли — жуткие, лихорадочные, точно горячечный бред. Они кружились, жалили, превращали разум в потревоженное осиное гнездо. А из бездонных глубин подсознания медленно поднимался страх — древний, как сама тьма, первобытный и необузданный. Он рос, ширился, заполняя собой всё доступное пространство…
В какой-то момент ей нестерпимо сильно захотелось закричать. Заорать во весь голос — пронзительно, истошно. Выплеснуть сдавивший сердце ужас и спугнуть давящую тишину, царящую не только в квартире, но и во всём доме. Развеять ледяной туман сомнений, который всё плотнее укутывал истерзанную душу.
Катя сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, жёстко приказывая себе успокоиться. Как ни странно, но волевое усилие помогло: дыхание выровнялось, а паника чуть отступила.
Однако вопрос остался не закрыт: кто навёл в квартире такой порядок? Неужели тот, о ком с ехидным матерком рассказывал Кузьма? Домовой?
В памяти всплыло имя, которое упомянул кот: Герасим. Кажется, так его зовут. Если уборка действительно его рук дело, то Катя непременно выскажет хранителю всё, что думает о его многолетней лености и столь внезапной, подозрительной тяге к чистоте. Разберётся с ним чуть позже.
Она не стала запирать дверь, лишь прикрыла её, оставив возможность для отхода. Быстро скинула опостылевшие каблуки и втиснула ноющие от усталости ноги в лёгкие летние кеды. Мягкая, эластичная ткань приятно обхватила щиколотки. Катя почувствовала себя увереннее: если придётся бежать, шансы спастись возрастут многократно.
Стараясь ступать максимально осторожно, чтобы не спровоцировать скрип рассохшихся половиц, Катя миновала прихожую и дошла до гостиной. И застыла на пороге, словно наткнувшись на невидимую преграду.
Что, чёрт возьми, происходит? Что не так с её домом? Почему знакомые стены вдруг кажутся чужими и даже враждебными?
На первый взгляд всё как прежде: это её квартира, её гостиная и в ней знакомые очертания мебели. Но откуда тогда эти чувства неприятия и отчуждения, не отпускающие ни на секунду? Словно между ней и миром возникла прозрачная, но непреодолимая преграда. Тяжёлое ощущение неправильности давило, мешая вздохнуть свободно. Иллюзия привычной реальности дала трещину. Катя будто переступила невидимую грань: уснула в одном мире, а проснулась в другом — почти таком же, но чужом.
Вспышка понимания ударила без предупреждения: она видит комнату в зеркальном отражении, как бы странно это ни звучало. И доказательства были прямо перед глазами — неоспоримые, очевидные. Достаточно было лишь получше присмотреться…
Модульный сервант во всю стену — советский, купленный бабушкой ещё в восьмидесятых, — стоял там, где и должен. На полках теснились знакомые вещи: посуда, стопки книг, фотографии в рамках. Но порядок изменился: книги, годами занимавшие левую полку, теперь стояли справа, уступив место изящному китайскому сервизу.
Но бог с ними, с книгами и сервизом. Окно! Большое, новое, пластиковое. Оно сменило положение, каким-то чудом перебравшись на противоположную стену. Если утром свет лился слева, то теперь окно, затянутое вечерними сумерками, оказалось справа, а на его месте возникла дверь в спальню. Пространство сделалось перевёрнутым, безжалостно сломав привычную геометрию дома.
— Почему же я сразу этого не заметила? — едва слышно выдохнула Катя, ощущая, как начинает кружиться голова, а к горлу подступает вязкая дурнота.
Мир качнулся и поплыл перед глазами. Девушка лихорадочно поискала взглядом опору и наткнулась на диван — единственный островок стабильности в этом царстве хаоса. Он стоял там же, где был утром, и, казалось, сохранил свои дружелюбие и лояльность. Тяжело выдохнув, Катя села, чувствуя, как пружины привычно прогнулись под её весом. Она зажмурилась, впиваясь пальцами в обивку. Замерла, истово молясь про себя, чтобы морок рассеялся. Сейчас она откроет глаза, и иллюзия исчезнет. Вернётся привычная, пусть и не идеальная, но такая знакомая, родная реальность.
