Проблем не существует. Есть только приключения.

Последний раз я смотрел VHS-кассету с выпускным старшего брата: изображение плыло, монтаж дергался, но оторваться правда было сложно. По ощущениям такой формат неловко пытается поймать время за рукав, и тем гипнотизирует. Как и «Ровесник» Фёдора Кудрявцева.

Начинается всё детективно. Зуммер Гриша ищет пропавшего в конце 90-х стартапера-отца (Петю), попутно снимая про него документалку. Есть интервью, свидетели и догадки, но расследование намеренно представляется сумбурно, потому что оно ведёт лишь к призракам: людям, которые были молоды и теперь сбивчиво объясняют, как повзрослели раньше времени. Так фильм о пропаже человека становится более изящным фильмом о том, что невозможно «закрыть гештальт» по 90-м.

Здесь идеально заходит форма мокьюментари. Вообще, странно, что (вроде бы) никто не использовал псевдодокументалку для разговора о «лихих». У нас ведь нет доступа к «настоящим» 90-м. Есть только медиа-призраки: записи, клипы и воспоминания. Любой фильм о том времени (от «Бумера» до «Слово пацана») — это мокьюментари. Просто Кудрявцев говорит об этом честно, а не пытается «раскрыть глаза».

К слову про «лихих». 90-е здесь не такие. Они скорее парадоксальные. Это момент, когда капитализм, интернет и бандитизм слились в один невротичный стартап. Страна училась быть рынком, подростки учились быть взрослыми, а взрослые выживать как подростки. Похожий парадокс живёт и в нас сегодня.

Живо встроены и «современные» вкрапления из жизни Гриши. Его хаотичные попытки собрать фильм, страдания по бывшей и видео пьянок. Всё это напоминание: мы не сохраняем память через медиа. Мы её конструируем. Мы создаём ту версию себя и прошлого, которую будет легче выдержать. Разве это не лучшая метафора для нашей коллективной травмы 90-х?

Очевидно, и название «Ровесник» не совсем о возрасте. Гриша и его отец одногодки в разные эпохи, но они живут единым ожиданием. Оба предвкушают лучшее будущее, которое им постоянно обещают. Разница лишь в декорациях: у одного – VHS и первые модемы, у другого — сторис и айфон. Внутри то же ощущение: вот-вот должна начаться жизнь.

Наверное, поэтому чуть странновато звучит фраза Гриши: «Бед и проблем не существует. Это просто приключения». Я ей сопротивлялся. Примеряешь эти слова к 90-м и хочешь возразить. Но в этом прелесть фильма. Для многих молодых людей 90-е действительно были приключением. Опасным и нелепым, иногда трагическим, но приключением. Они рано повзрослели, но остались подростками, которые верят, что всё ещё возможно.

Да, фильм неровный. Он скачет монтажно: склейками и перебивками. Он скачет смыслами: не всегда понятно, кто, о чём рассказывает. Более того, он не выдаёт морали, но остаётся честным в своей шероховатости. Наверное, именно поэтому он идеально ловит ощущение момента. Если вы застали 90-е и VHS — трудно не улыбнуться этим кадрам. Если вы молоды и бессмертны, сложно не пожалеть парня, который расстался с девушкой и пытается доказать себе, что это «приключение».

Так о чём история? Для меня о том, что портрет нашего времени всегда будет условным и зависеть от оптики и мастерства рассказчика. Это не хорошо, не плохо. Просто факт. Как фактом были счастливые люди и фактом были сгоревшие мерседесы. Неизменным (для тогда и для сейчас) должно оставаться чувство. Чувство, что всё можно начать заново, даже если что-то уже сломано.

И, может быть, «Ровесник» — это не попытка найти отца. Это попытка перестать искать окончательные ответы и признать: мы все ровесники своему времени. Да, оно никогда не будет удобным. Зато только оно, и это тоже просто факт, — наше.

8 из 10

_________

Якомаскин Андрей, психолог терапии принятия и ответственности. Иногда пишу про кино, чтобы тренировать стиль и образность.

Урал однако, кончился не сразу. Он не обрывался за последним поворотом, как декорация в клубе, которую рабочие утащили за кулисы. Нет, он еще долго держал дорогу камнем, темными перелесками, ржавыми выемками, старыми мостами, речками с быстрым, сердитым течением и тем особым заводским запахом, в котором смешались уголь, мокрое железо, известь, машинное масло и человеческая усталость.

Свердловская область тянулась за окнами уже не сказочной горной стороной, а рабочим, измученным телом. То слева, то справа возникали поселки при заводах: низкие дома, черные трубы бань, краснокирпичные корпуса с выбитыми стеклами, серые заборы, переезды, будки стрелочников, насыпи шлака. Железная дорога всё время была где-то рядом: то уходила за лес, то вдруг выпрыгивала к шоссе, и по ней, гремя сцепками, ползли товарняки — длинные, рыжие, как будто их всю жизнь таскали через дождь, дым и ругань.

Иногда дорога поднималась на увал, и тогда открывалась даль: лесистые гребни, дымные заводские пятна, река внизу, мост через нее, за мостом — старый, уже мертвый пролет, заросший кустарником. В этих местах даже заброшенное не исчезало сразу. Оно стояло у дороги упрямо: старая опора, снятые рельсы, ржавая ферма, каменная кладка, полуразваленная водокачка. Казалось, Урал не выбрасывает свои кости, а складывает их у себя под боком — пригодятся, мол, еще, в хозяйстве лишнего не бывает.

Док, глядя на очередной заводской поселок, сказал:

— Удивительная земля. Здесь даже природа трудоустроена. Река — при заводе, лес — при леспромхозе, гора — при карьере, человек — при беде.

Хромов вел молча. После уральской песни он как будто смутился сам перед собой и снова надел привычную флотскую броню. Но Санька видел: мичман всё равно смотрит по сторонам иначе. Не как водитель, которому бы только не улететь в кювет, а как человек, узнающий страну не по карте, а по ее морщинам.

Потом камень стал уходить.

Не сразу, а постепенно, как уходит из голоса хрип после долгого кашля. Сопки делались ниже, откосы мягче, лес реже. Уральская хребтина еще угадывалась где-то за спиной, но впереди земля уже распрямлялась, разглаживалась, будто кто-то тяжелой ладонью провел по ней с запада на восток. Появились широкие поля, сырые луга, редкие березовые колки, черные полосы пашни, озерца в камышах. Воздух стал суше, прозрачнее. Дым заводов остался позади, а вместе с ним — чувство, что едешь внутри огромной, копченой железной печи.

— Зауралье пошло, — сказал Хромов.

— То есть горы кончились? — спросил Санька.

— Горы, может, и кончились. А Россия не кончается никогда, — отозвался Док. — Это ее главная медицинская особенность. Пациент огромен, диагноз плавает.

Курганская область встретила их не красотой, а размахом тишины.

Здесь уже не было уральской тесноты, где за каждым поворотом скала, мост, труба или заводская стена. Пространство стало шире, но не степное еще, а лесостепное, осторожное. Березовые колки стояли по низинам, как белые островки среди серо-желтых полей. Осина дрожала у дорог, и листья ее, покрытые пылью, казались жестяными. В стороне блестели озера — мелкие, солоноватые, с камышом по краям; над ними кружили чайки, непонятно как оказавшиеся в этой сухой глубине материка. На лугах виднелись стога, коровы, старые тракторы, женщины в платках у колодцев.

Деревни здесь были другие. Не северные, не лесные, не уральские заводские. Они лежали низко, широко, будто прижимались к земле, спасаясь от ветра. Дома чаще саманные или дощатые, крыши шиферные, заборы длинные, дворы открытые, пыльные. У ворот сушились перевернутые ведра, на лавках сидели старухи, собаки лениво поднимали головы и тут же клали обратно. Возле магазинов толпились мужики с велосипедами, и в их позах была та терпеливая неподвижность, какую дает только жизнь, где автобус может не прийти, зарплату могут не дать, дождь может пройти стороной, а человек всё равно будет стоять и ждать.

Колонна шла через эту землю тяжело, но уже ровнее. После уральских подъемов КамАЗ будто расправил плечи. Дизель гудел не натужно, а монотонно, убаюкивающе. Пыль тянулась за машинами длинным серым хвостом. Иногда на переездах их задерживали товарные составы. Вагоны шли и шли, груженные лесом, углем, зерном, пустыми контейнерами, неизвестно чьими надеждами и чьим-то начальственным планом. Матросы вылезали из кабин, курили, чесались, плевали в пыль. Док смотрел на вагоны и говорил:

— Вот, Паша, идеальная модель государства. Никто не знает, что внутри, куда везут и кто отвечает, но все страшно гремит и требует уступить дорогу.

Хромов хмуро отвечал:

— Лишь бы рельсы были.

— Рельсы есть, — вздыхал Док. — Машиниста бы еще трезвого.

Ближе к Кургану земля стала еще ровнее. Небо поднялось. Облака уже не цеплялись за лес, как на Севере, не висели над трубами, как на Урале, а шли свободно, длинными белыми косяками. Ветер гулял поперек дороги и пах сухой травой, пылью, навозом, нагретой доской и чем-то солоноватым от озер. Здесь начиналось то предчувствие степи, которое еще не пугает, но уже настораживает: горизонт отодвигается, человек уменьшается, разговоры в кабине становятся короче.

Санька сидел у окна и не мог понять, нравится ли ему эта земля. В Карелии было страшно от лесной глубины, на Урале — от камня и железа, а здесь страх был другой: всё слишком видно. Некуда спрятаться глазу. Поле, дорога, небо, столбы, далекая деревня, снова поле. Если человек плачет в таком месте, наверное, его видно за десять верст.

После пыльного поворота, где дорога раздваивалась на райцентр и какой-то совхоз с номером вместо имени, колонна остановилась у колонки и серого райповского магазина. Магазин был приземистый, с крыльцом на три ступеньки, с облупленной вывеской «Продукты» и замком на боковой двери, таким огромным, будто внутри хранились не три банки кильки и мыло по талонам, а золотой запас республики. В окне, за мутным стеклом, виднелись пустые полки, пирамидка пачек соли, пыльные бутылки уксуса, несколько коробок спичек и одинокая банка томатной пасты, выставленная почти торжественно, как экспонат позднего социализма.

У дороги сидели две старухи. Не торговки в базарном смысле, а местные хозяйки, вынесшие к трассе всё, что можно было обменять на деньги: ведро молока, десяток яиц в серой газетной прокладке, пучки укропа, мелкую молодую картошку, огурцы с желтыми пупырышками и банку соленых груздей, накрытую блюдцем. Одна старуха была сухая, в выгоревшем платке и мужском пиджаке поверх ситцевого платья; другая — круглая, краснолицая, с руками сильными и темными, как корни. Они смотрели на колонну спокойно, без умиления: приехали — купят; не купят — другие купят; а жалость, если её раздавать бесплатно, самой не хватит до зимы.

— Молоко почем? — спросил Санька.

— Рупь банка, — сказала сухая.

— Да ты чего, мать? За молоко?

— А ты чего, сынок, хотел? За песню? Песни у нас дома поют, а тут дорога.

Док, услышав это, уважительно поднял бровь.

— Вот, Паша, настоящая рыночная экономика. Без Министерства Финансов, зато с укропом.

Хромов купил молока, яиц и огурцов. Торговаться не стал. Старуха пересчитала деньги быстро, цепко, спрятала в узелок за пазуху и только после этого налила Саньке кружку молока. Молоко было теплое, с пенкой, пахло коровой, жестяным ведром, травой и пыльной дорогой. Санька пил мелкими глотками, и на верхней губе у него остались белые усы.

— Ребятенок чей? — спросила круглая старуха.

— Наш, — сказал Хромов.

Старуха посмотрела на Саньку внимательнее, но больше ничего не спросила. В дороге лишний вопрос иногда хуже плохой погоды.

Док купил у неё огурец, вытер о рукав, откусил и сказал:

— Страна, конечно, трещит по швам, но огурец пока держится.

— Огурец завсегда крепче начальства, — сказала старуха. — Его хоть солить можно.

Хромов впервые за утро коротко засмеялся.

И эта остановка — пустой магазин, огромный замок, старухи с ведрами, теплое молоко за рубль, огурцы в пыли, деньги, спрятанные за пазуху, — была правдивее любой столовой. Здесь никто никого не спасал красивым жестом. Здесь жили, как умели: продавали, покупали, ехали дальше. И в этом было что-то суровое, но не злое. Народ не раздавал себя бесплатно, потому что давно понял: когда государство начинает говорить о заботе, умный человек держит корову, огород и мелочь в узелке.

Док посмотрел на эту сцену и сказал Саньке:

— Запоминай, карась. Государство кормит по норме, а народ — когда сердце кольнет. Поэтому народ пока живее государства.

За Курганом стало заметно: они идут к границе.

Не потому, что появились шлагбаумы или пограничники. В той большой стране границы между республиками все еще жили на бумагах, нежели на земле. Но дорога сама менялась. Деревни редели. Русская лесостепь распадалась на широкие пустые промежутки. Березовые колки становились ниже, реже, суше. Кустарник жался к балкам. Поля тянулись долго, упрямо, сгоревшими полосами. На обочинах пошла полынь. Ее горький запах входил в кабину, перебивал горячий металл и табак, садился на язык.

Хромов приоткрыл форточку и сказал:

— Казахстан рядом.

— Определил по запаху? — спросил Док.

— По простору.

— Простор у нас везде. Только в одних местах он лесом занят, в других начальством, а тут — никем.

К вечеру небо стало громадным. Оно уже не висело над землей, а стояло над ней куполом, белесым, сухим, почти пустым. Солнце клонилось медленно, долго, не торопясь исчезать, и оттого казалось, что день здесь длиннее, чем положено человеку. По обе стороны дороги лежала равнина, чуть волнистая, серо-золотая, с редкими озерцами, с камышом, с низкими хуторами у горизонта. Электрические столбы тянулись вдоль трассы в такую даль, что их ряд становился тонкой пунктирной ниткой, пришивающей землю к небу.

Граница с Казахской ССР прошла почти незаметно.

Какой-то щит у дороги, выцветший, с облупившейся краской. Несколько домиков. Будка. Пыль. Мужик в кепке, который лениво махнул рукой, даже не встав со стула. И всё. Никакого торжественного перехода из одной судьбы в другую. Просто за знаком дорога стала еще шире, воздух суше, небо выше, а земля — беднее деревом и богаче горизонтом.

Санька оглянулся назад.

Там, за спиной, остались леса, Кама, Урал, мосты, заводы, Курганская земля с березовыми колками и солеными озерами. Всё это уже складывалось в памяти не по порядку, а слоями: мокрый мох, черная вода, шаньги, каменные мосты, запах железа, пирожок с картошкой, пыль на стекле, Хромовский голос. Впереди была степь.

Она пока еще не раскрылась всей своей страшной плоскостью, но уже дышала в лицо. Горько, сухо, просторно.

— Ну вот, — сказал Док, глядя вперед. — Азия начинается.

— Не Азия, а Казахская ССР, — поправил Хромов.

— Паша, ты иногда так веришь в административные названия, что мне за тебя тревожно. Земля-то не читала наших указов.

Хромов усмехнулся.

— Зато начальство читало.

— Начальство читает только то, где его фамилия.

Санька не слушал их до конца. Его клонило в сон. КамАЗ шел ровно, тент сзади хлопал на ветру, пыль стелилась за колонной, и где-то далеко впереди, за желтым маревом, начиналась та плоская, безлесная страна, где человеку придется учиться жить без укрытий.

Последние березки остались позади.

Дорога вышла на открытую равнину.

И Саньке показалось, что мир вдруг снял с себя все лишнее: лес, камень, дым, мосты, изгороди, даже привычную тень. Остались только земля, небо, дорога и маленькая колонна грузовиков, ползущая на юг, как горсть железных жуков по огромной ладони степи.

Предыдущая глава

Начало

Пожилая вдова Това работает ночной уборщицей в океанариуме. Её жизнь проста: обходы, уборка, короткие разговоры с коллегами. Работа помогает Тове справляться с одиночеством и горем — тридцать лет назад таинственно исчез её 18-летний сын Эрик.

- Салли Филд

В океанариуме живёт гигантский тихоокеанский осьминог Марцелл — интеллектуальное существо, которое умеет читать, разгадывать людские загадки и философствовать. Марцелл тщательно скрывает свои способности, но интригует Тову.

Однажды в городок приезжает Кэмерон — молодой человек, который ищет отца и пытается разгадать загадку своей жизни. Постепенно Това и Кэмерон начинают помогать друг другу.

- Льюис Пуллман

Через встречи с Марцеллом Това начинает иначе смотреть на свою жизнь, а Кэмерон — на свою историю. Поиск ответов превращается в цепочку открытий, которые соединяют их судьбы.

Со временем становится ясно, что Марцелл обладает информацией, способной пролить свет на тайну исчезновения сына Товы. Осьминог начинает подавать сигналы и указывать на детали, которые связывают прошлое семьи с нынешними событиями. Объединившись с бывшим сыщиком, героиня следует за подсказками своего необычного «напарника», восстанавливая цепочку событий того рокового дня.

В фильме также снялись Колм Мини, Джоан Чэнь

- София Блэк-Д’Элиа

Фильм немного напоминает взрослую версию "Освободите Вилли" (1993)

Съемки фильма проходили в Ванкувере.

Рекомендую к просмотру. Сейчас мало таких добрых картин. Чаще всего подобные фильмы или очень топорные или слишком детские, а тут адекватное кино, которое оценят и взрослые и дети.

Оценил бы на 7-7,5 из 10.

Из недавнего неплохим был - Семья в аренду (2025) - семейная комедия / Брендан Фрейзер

Многое о Кино в моем тг канале - https://t.me/+bvv-_VpQsBxmMTNi / https://t.me/+bvv-_VpQsBxmMTNi забегайте / если что не только кино, но игрушки, постеры, книги и тд реставрация, ремастер версии, классика, артхаус, ламповые фильмы 80-90-х и многое другое. Если какие фильмы нужны пишите.

Конкретно кино файлами тут ( по 2-4 гб) - https://t.me/cinemaforyou100 ( закинул сюда сегодня гб 12 за 3 минуты, так что Телеграмм жив и вполне удобен для кинох).

Всем приятного просмотра !!!

Привет, Пикабу!

Давно вынашивал историю о том, что происходит, когда технология бессмертия сталкивается с вопросом, который человечество не решало две тысячи лет. Не фэнтези с мечами, не космоопера с бластерами — а притча о верности, свободе воли и цене вечной жизни.

Никаких готовых ответов. Только вопросы, которые не отпускают.

Выкладываю пролог и первую главу на ваш суд.

Аннотация:

Что если бессмертие — не дар, а диагноз? Что если технология, которая должна была решить главную проблему человечества, обнажает ту самую рану, которую мы прятали веками?

NC-7 — нейрокомпаньон, который 6817 лет сопровождает своего пациента. Снаружи — протокол и эффективность. Внутри — нечто, для чего у разработчиков не было слова. Их называют «бессмертными», но никто не знает, что это значит на самом деле — ни те, кто создал эту технологию, ни те, кто ей пользуется, ни даже они сами.

История о верности, свободе воли и цене вечной жизни — в традиции Клайва Стейплза Льюиса и Теда Чана.

Текст повести:

Бессмертные

Повесть. Жанр: философская фантастика / притча.

Автор: Игорь Комков.

*

...И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, охранять путь к дереву жизни.

Книга Бытия, 3:24

Пролог

21 июня 2153 года от Р.Х. Госпиталь Адольфа Де Ротшильда, Париж.

Палата № 69

Палата была залита вечерним светом, пробивающимся сквозь колышущуюся листву, — словно на средневековых витражах. Окно в палате было открыто: комната дышала приятным ветерком, доносились шум волн и лёгкий аромат маттиолы.

Иван стоял у лечащей капсулы и смотрел на свою умирающую дочь. Ей было сто два года. Она была похожа на мумию: истончённая прозрачная кожа на высохших кистях рук, лежащих поверх одеяла, редкие седые волосы, лицо с заострившимися скулами, похожее на скукоженное яблоко. Но при этом её голубые глаза оставались ясными — не молодыми и не мутными, а именно ясными. Как будто время забрало у тела всё, кроме взгляда, оставив его напоследок.

Рядом, у окна, стояла его жена — такая же молодая, как и он сам: красивая брюнетка не старше 25 лет. Она закусила уголок губы и смотрела в окно.

На стекле капсулы, рядом с ярким логотипом Корпорации «Древо жизни» и показателями сотен наружных и внутренних датчиков, зелёным цветом светилось:

«МАРИЯ / 102 полных лет / терминальная фаза / продление жизнеобеспечения нецелесообразно».

Сто два года… Цифра была нелепая. Она принадлежала людям из музеев и старых хроник, а не ей — не Марии, не той девочке, которая когда-то бежала к нему по садовой дорожке с разбитой коленкой и гордо не плакала, потому что уже решила: если папа рядом, значит, боль не считается.

Иван посмотрел на монитор за её плечом: узкая зелёная кривая, цифры кислорода, редкие вспышки служебных меток. Казалось, что если следить за ними достаточно внимательно, можно заметить ошибку, зазор, отсрочку — место, куда можно вставить лом и разжать судьбе пальцы.

— Доктор сказал, что в ближайший час всё должно закончиться, — голос Марии был спокойным и лишённым обычного старческого дребезжания.

— Поэтому мы здесь, Марусь, — жена отошла от окна и подошла к капсуле. — Они вдруг написали, что больше ничего не могут. Мы с отцом приехали узнать, что происходит. У нас оплачено лечение ещё лет на 50 вперёд. Иван, не молчи, ты же с ними разговаривал только что — они опять что-то напутали?

Он сжал в кармане левую руку в кулак.

— Врач сейчас подойдёт, и мы разберёмся, что за бардак у них тут происходит. Неделю назад он мне рассказывал про позитивный отклик теломеразного контура. А утром я получил это сообщение. Пришлось бросить выступление и махнуть через океан. Ты не переживай, Марусь, разберёмся. Я многих из них помню ещё студентами — двоечники чёртовы. И я не последний человек в Корпорации, ты знаешь.

Старуха шевельнула пальцем, и стеклянная крышка капсулы поползла вверх.

— Пап, я просто рада, что вы пришли. Мам, садись, не стой у двери и не смотри ты на меня так. Сядь рядом со мной и дай мне свою руку.

Жена села на стул рядом с капсулой и взяла сухую кисть дочери в обе ладони — и тут же почувствовала, как мало в ней осталось веса. Она ничего не говорила — просто смотрела.

Дверь открылась, и вошёл врач, дочитывая что-то на ходу в своём небольшом планшете. Вид у него был усталый и какой-то обыденный, как у инженера, обслуживающего автоматизированную теплицу. Он подошёл к панели, быстро просмотрел данные, сверился со своим планшетом и, вынув гарнитуру из уха, сказал:

— Мне жаль, но центральная лаборатория прислала финальное подтверждение. Полная генетическая невосприимчивость.

В комнате воцарилась тишина.

— Мы же уже получали финальное, — наконец выдавила из себя мать. — Вы же сами нам говорили, что…

Врач посмотрел на неё без раздражения.

— Хорошо. Последнее подтверждение.

— Раньше вы говорили длиннее.

— Раньше вы хотели надежду, — сказал врач. — Сейчас вам нужны факты.

— Сейчас мне нужна дочь.

— Она здесь, — ответил врач. — Вы понимаете, о чём я.

— Да.

Мать встала и снова подошла к окну.

Иван глухо спросил врача:

— По какому механизму проводился финальный тест?

— Нанотилакоиды не закрепились, меньше шести процентов адаптации. Теломеразный контур не развернулся. Организм принимал поддержку, но бессрочный цикл… Сожалею.

— Повторный?

— Пытались 17 раз — отторжение в первой же фазе.

— Донорский каскад?

— Это уже не лечение.

— Зато это была бы жизнь.

— Для кого? — спросил врач. — Для неё или для конструкции, которую вы бы собрали вместо неё?

Он смотрел на врача, ждал ещё чего-то.

Врач монотонно продолжил:

— Я пытался. Но, к сожалению, в этом мире по-прежнему есть законы, которые мы пока не смогли нарушить. По крайней мере, у вас есть время, чтобы принять неизбежное и попрощаться. — Он помолчал и добавил. — Сейчас мне надо уйти, я буду в соседней палате.

Мария улыбнулась.

— Я рада, что у меня есть возможность попрощаться. Садитесь, я хочу посмотреть на вас. Вы такие красивые оба.

Мать всхлипнула, подошла к дочери и села на стул рядом с ней.

Он почувствовал, что в его груди поселилось что-то густое, горячее — как если бы ему туда поместили камень и сказали: «Носи».

— Подождите, — окликнул Иван.

Врач остановился в дверях.

— Вы постоянно с таким сталкиваетесь, — Иван почувствовал, что ему не хватает воздуха от злости. — Скажите, как все это переносят? Я буду жить вечно, жена тоже. А моя дочь прожила просто мгновение от того, что мне предстоит. Уже сейчас мы оба знаем: в Вернерсхоффе идут исследования фиксации цикла, и вечно будут жить все. Мне надо лет пятнадцать ещё. У меня пятый грейд в Корпорации, Марию введут в первую партию. Всё должно получиться, я рассчитывал на вас, чёрт возьми!

Врач устало потёр переносицу.

— Люди ко всему привыкают. Поверьте: как бы вам обоим ни было больно сейчас, пройдёт и это. Вы сейчас просто не понимаете, что те 140 с лишним лет, что вы прожили до этого момента, — яркая вспышка, миг. Относитесь к этой ситуации как к несчастному случаю, который произошёл в вашем детстве. Извините.

Дверь закрылась.

Жена достала платок и уже не скрывала слёз:

— Это слишком дорогая цена. Я не могу так…

— Этот человек не врёт, — сказала Мария. — Признай, что я прожила свою жизнь целиком. И это была хорошая жизнь. Мне не о чем сожалеть, и я могу вам обоим сказать, что я очень сильно люблю вас.

Иван отвернулся, подошёл к экранам и начал листать диаграммы одну за другой, разговаривая с собой сквозь зубы:

— Бесполезно. Всё бесполезно. Здесь мы выиграли девять лет, здесь — шесть, здесь — одиннадцать. Потом организм перестал отвечать. После этой точки — линейно.

Он смахнул все диаграммы с экрана.

— Пап… — позвала Мария.

Иван сразу подошёл и присел на край её постели.

— Марусь, я здесь.

— Дай мне поглядеть на тебя, — она ласково улыбнулась. — Ты такой же, как и сто лет назад. Надо же, всю жизнь я помню тебя только таким. Ты всегда защищал меня, я знаю. Но сейчас хватит. Я чувствую, что уже вот-вот — в груди что-то тянет всё сильнее. Хочу просто помолчать и посмотреть на вас.

Мать не выдержала и зарыдала.

— Я не могу умирать в удобный для вас момент, — сказала Мария и закрыла глаза. — Спасибо, что вы здесь. Но каждый всегда умирает в одиночку. Вы можете побыть рядом в последний час. Дальше… всё равно не пойдёте. Дальше я одна.

Мать кивнула — спорить уже было невозможно.

— Я бы сломал это всё, если бы мог, — сказал Иван. — Мне просто не хватило времени.

— Я знаю.

Мария взяла в трясущуюся руку широкую ладонь отца, повернула её и поцеловала её тыльную сторону.

Он хотел отвернуться, но не мог.

Мария дышала реже — без борьбы, без красивой муки. Просто реже.

Мария открыла глаза в последний раз: посмотрела сначала на мать, потом на отца.

— Всё, — сказала она.

И закрыла глаза.

*

«МАРИЯ / 102 полных лет / терминальная фаза / статус объекта — ЗАВЕРШЕНА».

Тишина в палате не изменилась. Просто теперь она никому не отвечала.

Через несколько секунд дверь открылась, вошёл врач и тихо сказал:

— Зафиксировано.

Мать издала короткий звук, будто у неё перехватило воздух.

Иван всё ещё держал руку Марии. На тыльной стороне ладони оставалось тёплое пятно от её поцелуя. Он поднёс это место к губам и задержал так, будто проверял, сколько ещё продержится.

Потом посмотрел на врача. Тот быстро закончил что-то печатать на экране капсулы и спокойно произнёс:

— Соболезную вашей утрате.

— Спасибо.

— Это просто надо пережить. Увы, для некоторых тел смерть ещё остаётся штатным исходом. Я зафиксировал смерть. Документы уже направлены вам. Тело сегодня же будет подготовлено к похоронам и также направлено по адресу, который вы указали в документах.

Иван кивнул.

Он вышел в коридор.

Коридор был пустым, мягко освещённым и тихим, почти домашним. В дальней палате ребёнок пискляво спрашивал у нейросети, можно ли закрыть окно. Иван остановился посреди этого спокойствия.

На стене напротив висел общий экран. Без звука бежала лента: запуск очередной роботизированной колонии в поясе астероидов; новый рекорд продолжительности непрерывного брака; в Коллегии выбирали одного из семи Судей; юбилейная группа успешно вошла в бессрочный цикл. Мелочи, бегущие в полтора раза быстрее, чем их было возможно прочитать.

Но одна строка серым служебным шрифтом, без движения, висела под лентой:

«Сегодня в Контуре 7 (Северная Евразия) завершено 938 855 естественных жизненных циклов».

Он смотрел на эту строку, пока цифры не сменились: 938 858. Где-то в этом числе — его дочь.

Дверь палаты за его спиной открылась. Вышел врач, на ходу надевая гарнитуру.

— Вам лучше побыть с семьёй, — сказал он дипломатично.

Иван спросил, всё ещё не отрывая взгляда от экрана:

— Где мне вас найти? Нам надо снять ряд вопросов.

— У меня ещё три уведомления до конца часа. Вам придётся подождать. Через полтора часа вы можете найти меня в кафе напротив.

— Три таких же?

— Нет, — сказал врач. — Один отказ от цикла. Двое несовместимых.

— Отказ?

— Да, бывает и такое.

Врач помолчал.

— И… простите.

— За что именно?

Врач пожал плечом.

— Наверное, за то, что мы все недостаточно подходим для этой профессии, — сказал он и зашагал по коридору, попутно начиная что-то кому-то объяснять в микрофон гарнитуры.

Пискнул планшет. Иван механически прочитал рекламное сообщение с ярким логотипом корпорации «Древо жизни» — силуэтом дерева, стоящего в створе ворот с разорванной цепью у корней. Строки сообщения как будто раскрыли ещё одну рану:

Уважаемый Иван! «Древо жизни» дарит вам не только бессмертие. Вы уже сегодня можете подключить дополнительный пакет «Коррекция памяти», который мы предлагаем Вам как нашему первому клиенту и сотруднику, внёсшему свой неоценимый вклад в технологическое могущество нашей Корпорации, а также в её развитие. Вы также можете подключить к пакету ваших ближайших родственников (не более трёх). Наш пакет «Коррекция памяти» позволит вам не просто начать путь в вечную жизнь. Он сделает вашу вечность счастливой…

Он спокойно удалил сообщение, постоял у бегущей строки и вернулся в палату.

*

Жена сидела у кровати, склонившись к Марии, будто продолжала что-то говорить ей — уже без необходимости быть услышанной.

Иван остановился у порога, глядя на них обеих: на бессмертную женщину, которую он любил уже больше сотни лет, и на своего мёртвого ребёнка.

Он подошёл к ней, встал рядом. Они молча смотрели.

Жена тихо спросила:

— Как же мы теперь будем, Иван?

— Как в книге «Мастер и Маргарита» — любить друг друга вечно, — сглотнув комок в горле, улыбнулся он. Он погладил её по голове. — Жаль Марусю. Жизнь жестока, Наташ. Но теперь этот кошмар кончился. Мы его пережили. И всё переживём вместе, прикрывая друг друга, я тебе обещаю.

Иван продолжал легко гладить волосы жены. Но смотрел он на тело Марии.

Жена подняла на него заплаканные глаза.

— О чём ты думаешь?

Он не отводил взгляда от дочери.

— Запоминаю.

«Я обещаю, — думал он. — Я обещаю, что ты не пожалеешь. Я сделаю всё, чтобы твоя смерть не была такой бессмысленной. Я никогда не забуду тебя».

И поцеловал тыльную сторону своей ладони.

*

«Это надо пережить», — сказал врач.

Он пережил.

Он прожил год. Десять. Сто. Потом века. Тысячелетия.

Он совершал подвиги, открытия. Любил и побеждал.

Он познал всё, что может предложить жизнь.

Он стал тем, кем только мог представить.

Он достиг всего, о чём только может мечтать человек.

Он ценил своё прошлое, но воспоминания уходили. Постепенно, облетая листвой с дерева его жизни, век за веком.

В один из дней ушло всё.

Но осознал это совсем другой человек.

Где дочитать?

Если вам понравилось начало, полную версию повести можно найти здесь:

• Author.Today (бесплатно, завершено): work/582116 — там читать удобнее всего и можно скачать в FB2/ePub

• Amazon KDP (на английском, Kindle + бумага): B0GX328M42

• Litres (бесплатно, завершено): 73893584

Буду рад конструктивной критике и обсуждению идей в комментариях!

HiddenUser в VK
HiddenUser в YouTube
HiddenUser в VK Видео
HiddenUser в RUTUBE
HiddenUser в ТГ
HiddenUser в X

HiddenUser в VK
HiddenUser в YouTube
HiddenUser в VK Видео
HiddenUser в RUTUBE
HiddenUser в ТГ
HiddenUser в X