— В Петербурге гниль, Вера! — говорила Софи, когда Вера давала ей чай. — Всё пропитано ложью. Никто не хочет говорить о правде. Никто не хочет действовать!

Софи говорила о «гниющем режиме» и «апатичной буржуазии». Её слова звучали громко, почти театрально, но в Заречье они теряли силу. Здесь не было буржуазии. Здесь была грязь, болезни и хлеб. Вера Игнатьевна, слушая её, поняла: Софи приехала не из любопытства. Она не стала спрашивать из-за чего именно, сейчас Софи бы не ответила, но одно было точно понятно, в Петербурге что-то произошло.

— Ты слишком много читала, Софи, — сказала Вера, стараясь говорить мягко. — Здесь надо не читать, а делать.

— Что делать?

— Учиться держать чистую иглу. И не путать настоящую грязь с грязью политической.

Вера Игнатьевна, решив немедленно канализировать революционный пыл подруги в практику, вручила ей тетрадь и карандаш.

— Ты мой новый регистратор. Ты хотела действовать? Записывай: «Жалоба. Диагноз. Лечение».

Софи взяла тетрадь с таким видом, будто ей вручили оружие. Она писала быстро, нервно, словно каждое слово было выстрелом.

В тот же вечер до Заречья дошли новые слухи. Пришли они не от старосты, а от бабы, которая ходила на рынок в соседнее село. Она вошла в избу, тяжело дыша, и сразу заговорила шёпотом, прикрывая рот ладонью.

— У старообрядцев, говорят, неладное! У них там, в Покровском Подворье, невеста-то, что замуж должна была идти, захворала!

— Что значит «захворала»? — спросила Вера Игнатьевна.

— Да кто ж знает? Спят, говорят, плохо. Лихорадит. И отец её, говорят, ходит, как тень, весь чёрный.

Информация была обрывочной, как всегда в Заречье. Никто не видел невесту, никто не знал, чем именно она больна. Но слух был тревожным, потому что болезнь перед самым рукобитием считалась страшным, недобрым знаком. Она ставила под удар не только брак, но и всю честь рода.

Вера Игнатьевна вспомнила своё унижение в Покровском Подворье, когда ей не дали прикоснуться к умирающему ребёнку, потому что она была «мирской» женщиной. Тогда она стояла у порога, слышала крики, но её руки были отвергнуты.

Профессиональный долг требовал немедленно ехать туда. Ведь если невеста больна, и болезнь серьёзная, это может закончиться трагедией. Но здравый смысл подсказывал, что её там не просто не ждут. Её там прогонят. Её помощь — это осквернение.

— Вера, — спросила Софи, подняв голову от записей, — почему вы так взволнованы? Это просто невеста.

— В том-то и дело, Софи. Здесь ничего не бывает «просто». Там, — она махнула на запад, — вы боретесь с идеей. А здесь мы боремся с реальностью.

Вера Игнатьевна смотрела на тетрадь, которую держала Софи. Сейчас её больше всего беспокоил не гнилой режим в столице, а возможная, неясная болезнь в соседней, фанатично чистой общине старообрядцев. Она знала: если болезнь проникла туда, где каждый шаг освящён молитвой, значит, она сильнее любых обрядов. И тогда Заречье ждёт не спор о законе, а настоящая эпидемия.

Слухи в Заречье были как сквозняк в избе: ничего толком не увидишь, но чувствуешь, что всё вокруг холодеет. Появление Софи принесло Вере утешение, похожее на стакан тёплого молока, но это молоко тут же прокисло, когда Игнат, сидя за столом и чистя свою огромную трубку, равнодушно сообщил:

— Там, в Дремово, на Клавдию народ стал коситься. Не просто так, а с прицелом. Бабы говорят, что она «глаз сглазила», когда к больному прикоснулась. Теперь все беды — от её взгляда, а не от той хворобы.

Вера почувствовала знакомый, тошнотворный приступ бессилия. Вот он, её зареченский треугольник: медицина, суеверие и быстрая, примитивная власть. Батюшка Афанасий и староста Фома, чьи обвинения она разбила одной фразой о гнойном воспалении, теперь работали тоньше, науськивая массу. Проще всего убить кого-то чужими руками, особенно если эти руки набожны и боятся порчи.

— Одних слов о том, что она не виновата, мало, Игнат. Нужно наглядно, чтобы они увидели, от чего на самом деле умирают их дети, — Вера отхлебнула холодного чая.

Игнат только хмыкнул, выпустив облако душистого дыма.

— Увидеть? Вера Игнатьевна, они в зеркало смотрят, но себя не видят. Вы им кровь покажете, они скажут: «Это дьявол из неё вышел». Вы им микроб покажете, они скажут: «Это злой дух, посаженный Клавдией».

Вера встала. В Петербурге она бежала от фальши, но здесь, в глуши, фальшь была другой: искренней, дремучей и смертельной.

— Значит, нужно наглядно доказать, что зло — оно маленькое. Не глаз, а крохотная, почти невидимая тварь. И живёт оно везде, а не только в Клавдии.

Вере нужен был микроскоп, но микроскоп был в Петербурге, рядом с её сгоревшими надеждами. В Заречье был только керосин, стёкла и её швейцарский диплом.

— Софи, нам нужно наглядное пособие, — объявила Вера подруге, которая разбирала ящик с бинтами.

Софи, с её вечной бледностью и глазами, полными невысказанного политического напряжения, подняла бровь.

— Бомбу? Для наглядности?

— Нет. Гораздо проще. Нам нужен гной. Или что-то, что его напоминает, — Вера оглядела свою избу-больницу. — Аккуратный, чистый гной. И немного театра.

Вера взяла два чистых, тонких стекла. Затем она смешала в пробирке несколько капель воды с очень небольшим количеством желтоватой, густой глины, которую нашла на берегу реки. Глина была тонкого помола и, при определённом освещении, выглядела жутко и чужеродно.

— Это будет «Порча», — Вера поднесла первое стекло к лампе, демонстрируя мутную желтизну. — Это то, что бабка Евдокия видит. Облачко, знак, болезнь.

Затем она взяла второе стекло, на которое нанесла крохотную каплю этой же смеси, но разбавленной почти до прозрачности, и добавила туда толчёного древесного угля. Уголь, раздробленный в порошок, не таял, а висел в жидкости нечёткими, зловещими точками.

— А это микробы, — прошептала Вера, прищурившись.

Софи смотрела на неё как на гениального фальсификатора.

— И что ты скажешь?

— Я не скажу. Я покажу. Я скажу: «Порча» — это вот это. — Вера указала на мутное первое стекло. — А что убивает — это вот эти чёрные точки. Микробы. Они есть в болоте, в грязи и в той траве, которую ест скотина. И они есть в каждом человеке, который не моет руки. Клавдия не виновата в микробах. Микробы — это закон природы. И вот они…

Софи усмехнулась, на мгновение забыв о своих революционных провалах.

— Ты подменяешь понятие. Это очень, очень по-петербургски. Только здесь это будет работать.

— В этом и фокус, Софи, — Вера взяла оба стекла, упаковывая их в вату. — Нужно дать невежеству новое имя. Назвать глину и уголь «микробами», чтобы спасти человека от петли. Это моя крохотная ложь, которая должна стать большой правдой. Если я не могу показать им невидимое, я покажу им видимое, которое выглядит как невидимое.

Игнат, молча наблюдавший за всей этой химией, поднялся. В его глазах было уважение, смешанное с привычной иронией.

— Значит, едем спасать ссыльную женщину с помощью угольной пыли. Хорошо. По крайней мере, никто не обвинит нас в том, что мы не пытались использовать достижения цивилизации.

Вера же думала о другом: о том, что её стекла и уголь — это не наука, а театр. Но иногда театр спасает жизнь. И если для спасения Клавдии нужно сыграть роль фокусника, она сыграет.

— Знаете, Вера Игнатьевна, — сказал он, — если это сработает, то вы не только Клавдию спасёте. Вы спасёте саму идею врача в Заречье.

Однако, не успели они собраться, чтобы пресечь слухи о Клавдии и её «сглазе», когда Заречье получило новый повод для тревоги. Именно в этот момент во двор избы-больницы вошёл человек. Его появление было как холодный порыв ветра — чужой, резкий, неуместный. Он был одет в добротный, хоть и не новый, городской сюртук. Портфель из телячьей кожи, начищенные до блеска, несмотря на грязь, ботинки. Он остановился, оглядев бревенчатое здание с тем же выражением лица, с каким осматривают образцы нищеты.

— Доктор Вера Игнатьевна Бельских? — спросил он поставленным, слегка театральным голосом.

Вера вышла на крыльцо. Рядом стоял Игнат, чистивший свои рабочие инструменты. Софи подняла голову от тетради, её глаза блеснули любопытством: чужак в Заречье всегда был событием.

— Я слушаю, — ответила Вера, вытирая руки о медицинский фартук.

— Моё имя — Борис Петрович Сомов. Я уполномоченный представитель Московского Императорского Благотворительного Фонда о Попечении Неимущих Детей. Месяц назад Фонд направлял вам письмо с предложением о вывозе сирот, находящихся на территории вашего участка.

Вера кивнула. Письмо было. Она не сомневалась, что Фонд — это благое дело, но сам документ был сухим, формальным и требовательным, что вызвало отторжение.

— Письмо я получила, Борис Петрович. Но у меня, как у земского врача, сейчас... критическая ситуация. Я не успела заняться этим вопросом.

Сомов тут же отбросил вежливость, перейдя к делу.

— Доктор, Фонд не может ждать. Мы оперируем строгими сроками, утверждёнными советом. Я здесь, чтобы забрать детей. Мы предоставляем им воспитание, чистый приют и обучение. Мне нужны всего две вещи: Ваша подпись, подтверждающая, что дети здоровы, и список для транспортировки.

Он протянул Вере папку, в которой лежали безупречно чистые, проштампованные бумаги. Это был чиновник от добродетели, который видел в сиротах не детей, а пункты в отчёте.

Игнат, молча наблюдавший за сценой, сплюнул в сторону. Софи сжала карандаш так, что он чуть не сломался.

— Я не могу подписать бумаги о здоровье детей, которых не осмотрела, — твёрдо сказала Вера, чувствуя, как внутри закипает злость. Она бежала от фальши, но та догнала её даже в Заречье. — Я должна поговорить с семьями, в которых они сейчас живут, и убедиться, что они готовы их отдать.

Сомов раздражённо вздохнул, словно Вера была не врачом, а неграмотной крестьянкой.

— Доктор Бельских, пожалуйста. Опекуны — это, как правило, нищие селяне, которые просто используют этих несчастных как бесплатную рабочую силу. Вы же понимаете: их невежественные эмоции Фонд не интересуют, а что касается осмотра... Здесь, в этом медвежьем углу, относительно здоровые дети — это наша отправная точка. Я не прошу Вас о стерильном заключении. Я прошу о формальности.

— Формальность в ущерб врачебному долгу? Я так не работаю, — отрезала Вера. — Я земский врач. Здоровье каждого ребёнка — это моя юрисдикция. Я не подпишу ни одной бумаги, пока лично не осмотрю всех подопечных и не поговорю с теми, кто о них заботится.

Сомов резко закрыл папку. Его лицо выражало теперь не просто раздражение, а угрозу, прикрытую благородной миссией.

— Доктор, Вы рискуете. Фонд пользуется поддержкой Губернатора. Ваше сопротивление будет расценено как препятствование благотворительной деятельности. Это может плохо сказаться на Вашем положении. Намёк понятен?

— Намёк понятен, — спокойно ответила Вера, глядя ему прямо в глаза, — и моя позиция тоже: я буду препятствовать любой деятельности, которая ставит печать выше жизни и честности. Я осмотрю детей. Вы можете ждать или ехать обратно в Москву.

Сомов поправил сюртук, его вежливая маска была разбита.

— Я подожду. Но имейте в виду, доктор: время Фонда — это время, которое эти дети теряют в грязи. Ответственность теперь лежит на Вас.

Он развернулся и, не прощаясь, направился к лошади, избегая глубокой лужи у колодца.

Вера стояла, наблюдая, как этот гость из мира порядка уезжает. Фонд требовал не помощи, а отчёта. Требовал скорости, а не заботы. Она понимала, что спасти этих детей от «благотворительного» отчёта будет не легче, чем от невежества.

Её гнев медленно остывал, уступая место прагматизму. Борис Петрович Сомов, этот хорошо одетый клерк, оставил за собой не только угрозу, но и неприятное ощущение цейтнота. Его слова о Губернаторе были, возможно, блефом, но его требование о скорости было реальным. Вера не могла себе позволить, чтобы конфликт с Фондом перерос в официальный донос, пока она боролась за жизнь людей в других сёлах.

Вот так, между суеверной угрозой в Дремово и бюрократическим давлением из Москвы, Вера оказалась в новом перекрёстке. Её борьба была не только с болезнью, но и с системой, которая умела превращать заботу в отчёт, а правду — в формальность.

— Игнат, — позвала Вера, убирая бумаги Фонда в дальний ящик. — Мы должны отдать этих детей, но не на его условиях.

Игнат, который до сих пор стоял у коновязи, кивнул. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло раздражение. — Ясно. Избавиться от таракана, пока он не натоптал больше.

Вера быстро составила список сирот, их примерный возраст и местонахождение. Детей было четверо, и все они жили в относительно благополучных, хоть и бедных, семьях. Она писала аккуратно, словно каждое имя было не просто строкой, а судьбой, которую она пыталась удержать от превращения в статистику.

Сомов остановился на ночлег у старосты. Вера послала за ним деревенского мальчишку с запиской, в которой говорилось, что она готова «завершить формальности» на следующий день.

Следующим утром Вера, при поддержке Игната, который своим молчаливым присутствием отпугивал излишнее любопытство, приступила к осмотру. Осмотр был быстрым, но тщательным. Вера проверяла лёгкие, осматривала горло и кожу, отмеряя каждый градус. Дети были худы, но не больны, просто измотаны деревенским бытом. Она быстро заполняла бланки, не упуская ни одного столбца.

Семьи, державшие сирот, вели себя по-разному. Кто-то плакал, говоря, что ребёнок «стал как родной» (и Вера верила, что это не только из-за помощи по хозяйству). Кто-то вздыхал с облегчением, хотя и прикрывал это напускной печалью. Вера видела: для одних дети были частью дома, для других — лишним ртом.

Сами дети были сбиты с толку. Для них Фонд — это было не Калужское благополучие, а просто слово, означающее: уезжать. Они смотрели на Веру с надеждой и страхом, словно она могла одним словом отменить поездку.

— Там будет чистая одежда и книги, — объясняла Вера маленькой Марфе, которая не отпускала руку своей приёмной матери, — а корову доить не надо? — спросила Марфа, и в её голосе была скорее надежда, чем печаль.

— Не надо, — соврала Вера, чувствуя, как внутри сжимается сердце.

Когда Сомов приехал за бумагами, он был нервозен, но удовлетворён. Он сидел в избе Веры, наблюдая, как она проставляет последние подписи на актах передачи.

— Наконец-то, доктор, — пробормотал он, торопливо просматривая заключения. — Вы потратили ценное время, но, полагаю, Ваш долг врача удовлетворён.

— Да, — Вера закрыла последнюю папку. — Мой долг удовлетворён. Я гарантирую, что эти четверо детей, которых я здесь отдаю, здоровы. Теперь я требую гарантий от Фонда.

Сомов поднял голову.

— Каких гарантий?

— Вы мне обещали чистоту, образование и воспитание. Если со мной случится что-то, что позволит мне вновь увидеться с этими детьми, я приеду и проверю ваши обещания. Я Вас предупреждаю, Борис Петрович: я не подписываюсь просто так.

Сомов рассмеялся — сухим, деловым смехом.

— Доктор, да кто Вам позволит ездить по приютам? Вы в Заречье надолго, это очевидно, но ради Вашего спокойствия... Фонд выполняет свои обязательства.

Он спешно собрал бумаги. На этом его миссия в Заречье была завершена. Его лошадь уже ждала запряжённой.

— Прощайте, доктор. Вы — несомненный идеалист. Но в Фонде мы ценим, прежде всего, дисциплину.

Вера молча проводила его. Игнат уже ждал сирот, чтобы помочь погрузить их скромные узелки на повозку. Сцена прощания была быстрой и неловкой. Марфа плакала, но послушно садилась. Она выбрала неизвестное будущее без доения коровы. Другие дети молчали, их лица были пустыми, как у людей, которые ещё не поняли, что их жизнь изменилась.

Когда повозка Сомова, вместе с четырьмя хрупкими фигурами сирот, скрылась за поворотом, Вера почувствовала внезапное облегчение. Одного клерка она изгнала. Но вместе с облегчением пришло чувство утраты: она знала, что больше не увидит этих детей, и её подпись стала для них билетом в чужую судьбу.

Она стояла на крыльце, глядя на дорогу, где ещё клубилась пыль от колёс. Ветер приносил обрывки звуков: плач приёмной матери, тихие голоса соседей, которые обсуждали, «как оно будет там, в Москве». Для деревни это было событие — почти как ярмарка или похороны. Люди смотрели на Веру с уважением и недоверием одновременно: она отдала детей, но сделала это по-своему.

Игнат убирал пустые уздечки, его движения были спокойными, как будто он знал: спор с Сомовым — это лишь одна битва в длинной войне.

— Что, Вера Игнатьевна, — проговорил он, не поднимая глаз, — славно. Теперь можно к Клавдии, а то этот Сомов здесь просидит неделю, а в Дремово уже давно суд без прокурора закончится.

— Клавдия, — прошептала Вера, беря в руки свёрток со стеклом и угольным порошком. — Едем в Дремово. Там, по крайней мере, я могу объяснить, что такое зло, без формальных бумаг.

Вера Игнатьевна, которая спасла десятки жизней от гнили и воспаления, чувствовала себя неловко от этой искренней благодарности за… сватовство.

— Я очень рада за вас, — сказала она, улыбнувшись. — Значит, моя приёмная работает не только как клиника, но и как брачное агентство.

— Она у вас, доктор, на все руки, — подытожил Степан, и они ушли, оставив Веру Игнатьевну с удивительным ощущением: посреди смерти, пожаров и бюрократии её присутствие каким-то нелогичным образом породило любовь. Однако, тут стоит сделать небольшое отступление. Если бы в эту минуту Вера Игнатьевна вышла проводить влюбленную пару взглядом, то наткнулась на преизрядно интересную сцену. Проходя мимо несшей коромысло с ведрами женщиной, Степан как-то неловко и неестественно засмеялся на реплику Дарьи, а сама женщина едва вздрогнула и ускорила шаг. Если бы Вера Игнатьевна не осталась пить чай, то эта сцена могла бы предотвратить дальнейшую трагедию, но чего не случилось, того не случилось.

Вера сидела ещё минуту, держа чашку чая, и думала: «Вот оно, странное равновесие. Одни умирают, другие женятся. Одни пишут жалобы, другие благодарят. И всё это — в одной избе», — но радость длилась недолго. В тот же вечер, когда она перевязывала ожоги китайским пленным, привезли пациента из Отрадного.

Это был третий случай. Мужик, молодой, сильный, с руками, привыкшими к топору и сохе. Те же симптомы, что и у Матрёны, и у того рабочего, который умер: лихорадка, невыносимая головная боль, мучительная тошнота и быстрое, необъяснимое угасание.

Вера Игнатьевна, склонившись над ним, почувствовала, как её профессиональный страх превращается в холодную уверенность. Это было не совпадение. Это был паттерн. Болезнь не выбирала слабых или старых. Она брала тех, кто был в силе, кто мог жить ещё десятки лет.

Она дала ему всё, что могла: хинин, холод, компрессы. Игнат, который уже не задавал лишних вопросов, стоял рядом, держа свечу. Его лицо было неподвижным, но глаза следили за каждым её движением.

— Игнат, — тихо сказала она. — Я не знаю, что это, но это не обычная болезнь.

— Ты спасала, Вера Игнатьевна. Спасаешь и сейчас, — прошептал он, не отводя взгляда от пациента.

Она знала: она не спасёт его. У неё не было правильной сыворотки, не было правильного диагноза. Был только один доктор, один помощник и три случая, раскиданных по разным деревням.

Вера Игнатьевна, несмотря на радость от обручения Степана и Дарьи, несмотря на то, что амбар удалось спасти, почувствовала себя совершенно одинокой. Вокруг неё, невидимая для губернатора и старост, медленно, но верно, расцветала неведомая болезнь.

Она слышала её дыхание в кашле крестьян, видела её тень в глазах пленных, чувствовала её запах в поте и жаре больных. Болезнь была рядом, как невидимый зверь, который уже выбрал Заречье своей территорией, и ей нужно было срочно найти способ борьбы с ней, пока бюрократия писала свои запросы, а люди женились. Пока село жило своей обычной жизнью, болезнь уже писала собственный сценарий. Этот сценарий был куда страшнее, чем жалобы родственников Акулины или подозрения старосты.

Судебный следователь, господин Ветров, приехал не на тройке и не с целой свитой, как ждала бы провинциальная драма, а на простой крестьянской телеге. При нём был писарь — маленький, бледный человек с несчастным видом, который явно предпочёл бы быть где угодно, только не здесь. Его руки дрожали, когда он доставал чернильницу и перо, словно сама мысль о том, что придётся фиксировать чужую беду, была для него мучением.

Ветров был педант. И, что хуже, — идеалист. Он исповедовал принцип гласного суда и, судя по всему, верил, что каждое дело, даже самое грязное и деревенское, должно быть разобрано с той же скрупулёзностью, что и крупное убийство в столице. Он был похож на плохо нарисованного персонажа: идеально чистые сапоги, небольшой портфель и очки в тонкой оправе, которые делали его похожим на насекомое, тщательно изучающее почву.

Он сразу же приступил к делу, не позволив Вере Игнатьевне даже предложить чай. Его голос был сухим, поставленным, словно он читал лекцию студентам, а не разбирал судьбу деревенской женщины.

— Итак, Вера Игнатьевна, — начал он, разложив бумаги на обеденном, то есть операционном, столе, — мы имеем заявление родственников покойной Акулины Кузьминой. Они утверждают, цитирую: «Доктор В. И. Бельских, разрезав живот нашей Акулине, не зашила его как следует, отчего она и померла». Ваша позиция по существу предъявленного обвинения.

Вера Игнатьевна чувствовала, как вся её европейская выдержка начинает крошиться. Это была не медицина. Это была бюрократическая казуистика, обёрнутая в деревенское невежество. Она знала: каждое слово будет записано, каждое движение истолковано.

— Моя позиция, господин следователь, заключается в том, что покойная обратилась ко мне с прободной язвой желудка, — начала она, стараясь говорить максимально академично. — Это состояние, угрожающее жизни, требующее немедленного хирургического вмешательства.

— Язва, — педантично повторил Ветров. — Это научный термин, а простыми словами?

— Простыми словами: стенка желудка прогнила, содержимое попало в брюшную полость, вызвав перитонит. Без операции она бы умерла в любом случае.

Ветров поднял палец, словно дирижёр, останавливающий оркестр.

— Акулина Кузьмина не умерла «в любом случае». Она умерла после вашего вмешательства. Прошу вас, не уходите от обстоятельств. Сколько времени прошло с момента, как она почувствовала себя дурно, до того, как вы её оперировали?

Вера Игнатьевна посмотрела на Игната, который стоял у печи, хмурый и молчаливый. Он всё понял. Его взгляд был тяжёлым, но поддерживающим: он знал, что сейчас каждое слово Веры — это её защита.

— По её собственным словам, господин следователь, неделя. Неделю она слушала советы местной знахарки Евдокии, которая лечила её... ну, травами.

— И вы считаете, что это обстоятельство, — Ветров кивнул на писаря, который тщательно записывал каждое слово, — снимает с вас ответственность за летальный исход?

Вера Игнатьевна закрыла глаза на секунду. Этот человек не понимал. Он не видел гноя, не чувствовал запаха. Он видел только последовательность событий. Для него смерть была строкой в протоколе, а не криком в избе.

— Моя операция, господин следователь, — Вера Игнатьевна вновь открыла глаза, — была проведена технически безупречно в данных условиях. Я провела резекцию желудка и гастроэнтероанастомоз. Это было последнее, что можно было сделать. Увы, у Акулины Кузьминой уже была третья стадия перитонита. Моя работа заключалась в попытке зашить повреждение и убрать источник заражения, но токсический шок был уже необратим.

Ветров записывал что-то в свой блокнот. Он выглядел почти довольным. Наконец-то, сложные медицинские термины, которые можно было использовать в протоколе! Писарь скрипел пером, словно фиксировал не слова, а приговор.

— Очень хорошо, Вера Игнатьевна, — он поднял голову. — Для установления полной ясности и ввиду наличия конфликта показаний, я вынужден назначить судебно-медицинскую экспертизу.

Название прозвучало, как приговор. Судебно-медицинская экспертиза. В Заречье.

— И кто, позвольте узнать, будет проводить эту экспертизу? — спросила Вера Игнатьевна, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Будет приглашён уездный врач из Вереи. Он изучит труп, ваш протокол (если таковой имеется) и ваши инструменты. Всё должно быть гласно и объективно.

Он обвёл глазами комнату: обеденный стол, на котором она только что спасала жизнь, закопчённые стены, керосиновая лампа. В этом месте гласность и объективность выглядели особенно нелепо.

— Я, конечно, понимаю, как это неприятно, — сухо добавил Ветров, собирая свои бумаги, — но закон есть закон, а без закона, Вера Игнатьевна, мы скатываемся к знахарству. К чему, собственно, и привела госпожа Евдокия вашу пациентку.

В этой последней фразе была вся ирония. Он верил, что спасает её от обвинений, но сам загонял в угол: её спасение зависело теперь от решения другого, возможно, не менее невежественного, уездного врача.

Игнат тихо кашлянул, словно хотел сказать что-то, но промолчал. Вера почувствовала, как её руки дрожат. Она знала: впереди её ждёт не медицинская работа, а борьба за право называться врачом.

Вскрытие было назначено в той же самой избе. Запах карболки смешивался с запахом сырости и старого дерева. Ветров стоял рядом с блокнотом, его очки блестели от волнения: наконец-то, научная драма! Писарь, бледный и нервный, то и дело ронял капли чернил на бумагу, будто его рука сама дрожала от страха перед чужой смертью. Игнат, которого попросили ассистировать (держать, поднести, отойти), стоял, как глыба, молча и неподвижно. Вера Игнатьевна наблюдала. Она чувствовала себя студентом на самом унизительном экзамене, где каждый её жест мог стать уликой.

Остроумов работал быстро и неаккуратно. Его руки были большими и грубыми, движения — резкими, почти ленивыми. Он вскрыл разрез, который Вера Игнатьевна сделала с такой тщательностью, и осмотрел швы. Она слышала, как её сердце стучит в ушах, каждый удар отдавался в висках.

— Так-с, — пробурчал Остроумов, даже не посмотрев на неё. — Шов, надо признать, наложен, каким-то образом.

Он исследовал содержимое брюшной полости. Гной, признаки обширного воспаления. Это была история болезни Акулины, написанная на языке распада.

— Вот, господин следователь, — Остроумов ткнул пальцем в потемневший участок. — Прободение и, разумеется, перитонит. Обширный. Старый. Недельной, а то и большей, давности. Сразу видно, что лечили не доктора, а что-то другое.

Ветров заметно оживился. Это было доказательство против Евдокии! Закон торжествует! Писарь торопливо скрипел пером, фиксируя каждое слово, словно боялся упустить момент истины.

— Это очень важно, доктор! Значит, смерть наступила…

— Смерть, господин следователь, — перебил Остроумов, выпрямляясь и вытирая руки о поданное Игнатом полотенце, — наступила, как это обычно бывает при подобных запущенных случаях, от острой сердечно-сосудистой недостаточности на почве сепсиса.

Он посмотрел на Веру Игнатьевну — быстрым, ничего не выражающим взглядом.

— Иными словами, от общего заражения крови, вызванного перитонитом.

Это было ровно то, что Вера Игнатьевна знала и говорила. Она почувствовала мимолётное, почти сэлинджеровски чистое облегчение. Её диагноз верен. Знахарка виновата, но Остроумов ещё не закончил. Он подошёл к столу Ветрова, где писарь уже приготовил бумагу. Он взял перо и склонился над заключением. Ветров, с выражением абсолютного триумфа на лице, ждал подписи.

Остроумов подписал основную часть, потом отступил, задумался на секунду и добавил приписку. Он говорил, диктуя, не глядя ни на кого.

— Однако, я должен отметить в протоколе, что смерть ускорена в результате хирургического вмешательства, методика которого не является общепринятой.

Вера Игнатьевна почувствовала, как к горлу подкатывает приступ дикого, довлатовского смеха. Она не была уверена, что ей хочется плакать или просто стукнуть этого человека головой о стол.

— Простите, — она шагнула вперёд. — Какая методика не является общепринятой?

Остроумов, не отрываясь от пера, процедил:

— Анастомоз по Ру, сделанный в условиях грязной деревенской избы, с использованием керосиновой лампы в качестве освещения и при отсутствии надлежащих ассистентов. Вы делали резекцию желудка в условиях, где единственно оправданной была бы простая лапаротомия и дренаж, чтобы дать пациенту хоть какой-то шанс дожить до утра.

Он указал на её шов.

— Шов технически наложен правильно, но вы, Вера Игнатьевна, слишком хорошо оперируете для этой деревни. Вы использовали метод, пригодный для Цюриха, на пациентке, которую уже убила Евдокия. Это не преступление. Это дефект методики и это будет в протоколе.

Ветров, у которого лицо только что светилось от торжества, теперь выглядел озадаченным. Смерть от сепсиса — это хорошо, но «не общепринятая методика» — это плохо. Закон гласил, что всё должно быть по правилам, а тут…

Остроумов захлопнул портфель, будто закрыл неприятную главу.

— С меня всё. Смерть от сепсиса. С примечанием о методе. Ваш ход, господин следователь.

Он уехал так же быстро, как и приехал, оставив Веру Игнатьевну посреди её «операционной» с этой странной формулировкой: «технически безупречный» шов, ставший «дефектом методики» из-за того, что она слишком много знала и слишком сильно хотела спасти.

Игнат подошёл ближе, положил руку на стол, словно хотел удержать её от порыва.

— Вера Игнатьевна, — сказал он тихо, — в Заречье нельзя быть слишком хорошим. Здесь за знание судят строже, чем за невежество.