Ночь выдалась спокойной. Ни ветра, ни волн, лишь ровный, убаюкивающий гул турбины. Под утро снова пошел мелкий дождь, сквозь серый рассвет проступили силуэты высоких елей. Тайга затихла в ожидании беды, воздух сгустился, тучи стали темнее.
В ходовой рубке дремлет рулевой, привалившись плечом к невысокой переборке. Спина ссутулена, фуражка съехала на лоб, онемевшие пальцы висят на штурвале. Веки изредка моргают, обнажая красные глаза, но сырость и холод их снова закрывают.
Беда пришла не от шторма, а от самой реки, упрямой и коварной, как бывает в межсезонье. Теплоход идет по фарватеру, но из темной воды выступают сваи развалившегося причала. Причал снесло осенью в прошлом году, но на лоцманских картах никто не отметил.
Рулевой замечает угловатую тень, которая движется навстречу теплоходу. Он вскакивает на ноги, стряхивает остатки сна, трет глаза и присматривается к этой тени. Она стоит неподвижно, вопреки течению и дождю, мужчина щурится, склоняется над штурвалом.
Лоб упирается в холодное стекло, а тень разрывается на жесткие фрагменты. В десяти метрах перед форштевнем корабля из воды торчат деревянные сваи. Толстая древесина, заточенная топором, почерневшая от воды и покрытая илом. На центральной свае блестит кованный крюк, массивный и плотный, с обрывком каната.
Рулевой обеими руками хватается за штурвал, глаза округляются, пальцы белеют. Он крутит вправо, суставы хрустят, и это решение единственное из возможных. Но сила инерции продолжает тянуть вперед, многотонный теплоход не слушается управления. Одна секунда медленно течет за другой, расстояние тает, столкновение неизбежно.
Сваи исчезают под мокрой кармой, мужчина закрывает глаза, и кажется, что опасность миновала. Но сквозь турбину прорывается скрежещущий звук, с которым соприкасаются поверхности из металла. Пол сотрясает вибрация, колени чувствуют удар, правый борт наклоняется, зачерпывая воду.
В недрах корпуса слышен протяжный лязг, с которым прогибается старое железо. Корабль стремительно теряет ход, носовая часть уходит под воду. В отчаянной попытке вырваться из объятий реки нос с трудом выныривает на поверхность, и тут же заваливается на правый борт. Рука рулевого тянется к рынде.
Анна спит, уткнувшись Игорю в плечо, шея затекла от жесткой подушки. Сквозь сон она слышит надрывный треск, но к этим звукам пассажиры привыкли. Старый теплоход постанывает на волнах, ворчливо скрипя деревянными переборками.
Но вскоре треск повторяется опять, на этот раз его невозможно игнорировать. За треском ощущается сильный толчок, и тут же новый удар сотрясает каюту. Стулья падают, тумба ударяет в кровать, девушка бьется затылком о подголовник.
Анна просыпается и вскакивает рывком, в глазах круги, во рту ржавый привкус. Штора задернута, в каюте сыро и темно, над рекой держится ночь, плотная и вязкая. Корабль качает, наклоняется стол, что-то падает на пол и тихо звякает.
«Фарфоровая кружка» - с сожаленьем догадывается она, представляя, как та разлетелась на осколки. Рядом ворочается и просыпается муж. Игорь свешивает ноги с края кровати, с силой трет кулаками заспанные глаза, поднимает руку, смотрит на запястье.
Циферблат «Победы» в темноте не различить, часы не новые, стекло затерлось. – Что случилось? – с трудом выдавливает он, глядя на разбросанные по полу стулья. Ночь, темнота, вокруг тишина, и в тишине пронзительно надрывается рында.
Три громких удара, пауза, и снова три - настойчивый звук врезается в перепонки. Снова три громких удара, и опять оглушающая тишина, сжимающая грудь тревожным предчувствием.
Но вот в тишине появляются голоса, по верхней палубе грохочут тяжелые ноги. Сквозь круглый иллюминатор слышится отборный мат и громкий, прокуренный голос капитана.
- Держать курс к берегу! Отсеки перекрыть! -Корабль неохотно начинает разворачиваться.
- Что случилось? – на этот раз Анна задает вопрос, ладонь обхватывает руку Игоря.
Муж вскакивает с кровати, бежит к столу, охает, наступая на фарфоровые осколки. Он надевает брюки, рубаху и шинель, хлопает по карманам, проверяя документы. Поворачивается к кровати, - Ань, что ты сидишь? – подходит к ней, помогает одеться.
Анна чувствует его руки на своей спине, когда Игорь застегивает молнию на платье. И старое чувство поднимается в груди, даже в минуту опасности она продолжает его ненавидеть. На платье запах спермы, густой и чужой, который он должен, обязан почувствовать. Но Игорь молча подает ей пальто, и к ненависти примешивается горькое презрение.
Коридор мигает светом аварийных ламп, свет разбрасывает по стенам мечущиеся тени. Из соседней каюты выбегают двое мужчин и, толкая друг друга, пробираются к выходу. Перед ними с треском открывается дверь, выпуская бородача с объёмным баулом.
Первый мужчина с разбега налетает на него, между ними завязывается короткая потасовка. Звук удара массивного кулака и скрежет подошв по металлической переборке. Бородач с баулом бежит вперед, а позади со стоном оседает мужчина.
Игорь тут же бросает жену – «а разве могло случиться иначе?» - и подхватив несчастного под плечо, помогает добраться до узкого выхода. Корабль кренится на правый борт, лестница перед ними опасно вздымается. Анна ахает, из рук вываливается пальто, которое в спешке не успела накинуть на плечи. Подняться по лестнице ей помогает другой, пока ее «показушник» занимается подвигом.
На верхней палубе предрассветная мгла, смешанная с туманом из дождя и пара. Видимость сужается до нескольких шагов, а за кармой бушуют темные волны. Брызги щиплют Анне глаза, она отступает, взгляд ищет мужа. Игорь в десяти шагах от нее, придерживает мужчину со сломанным носом.
- Посторонись! – раздается у нее за спиной, и девушку едва не сбивает толстяк с огромным животом и тяжелым чемоданом. Следом топот множества ног. Анна пятится, пропуская испуганных пассажиров. Пожилая пара и молодая мать поднимаются последними, и смотрят на матросов.
Матросы растеряны, а на корме капитан, вцепившись в поручень, вглядывается в темные воды. Ветер срывает фуражку у него с головы, обнажая седые сальные волосы. - Полный вперед! Лево руля! К берегу, Ленька, поворачивай к берегу!
Рулевой всем весом наваливается на штурвал, толстые ноги упираются в палубу. Снизу слышится металлический лязг, двигатель ревет, но теплоход разворачивается в противоположном направлении. – Шток заклинило, - кричит рулевой, и добавляет длинное матерное слово.
- Где механик? – голос капитана срывается на хрип.
Сзади кто-то поднимается по трапу. Грузные, равномерные, но торопливые шаги, каждый отзывается глухим стуком. На верхнюю палубу вваливается человек, лицо перепачкано, нос в красных прожилках. Мужчина изо всех сил старается не бежать, но блеск в глазах выдает эмоции.
- Шток перекосило, на ходу не починить. И…, - механик замирает с открытым ртом, заметив женщину с годовалым ребенком. На миг даже ветер перестает завывать, слышно хриплое дыхание капитана. – У нас пробоина. Нижний отсек залит. Такими темпами до берега не дотянем, - с неохотой добавляет неопрятный мужчина.
Капитан злобно скалится в предрассветные небеса и надррывно орет, - шлюпки на воду!
Двое матросов срываются с мест, под ботинками трещит мокрая палуба. Поскальзываясь и матерясь, они пробегают мимо ржавых кнехтов и мокрых кранцев, и останавливаются у кильблоков. Четыре шлюпки, накрытые дырявыми чехлами, со стороны похожи на серые валуны.
Усатый здоровяк резким движением, в которое вкладывает весь страх и злость, срывает брезент с ближайшей шлюпки. Чехол трещит, рвется по центру, где люверсы врезались в загрубевшую ткань, но все-таки уступает человеческому напору.
Брезент сползает неровными складками, обнажая большой закругленный нос, похожий на клюв гигантского птеродактиля. Нос задран вверх в хищном оскале, по кромке тянется ссохшаяся смола. Матрос дергает стопор, борт шлюпки наклоняется, медленно и неохотно скрывается за кармой.
С чавкающим звуком шлюпка приводняется, рядом появляется второй матрос, разматывая грязную веревочную лестницу. Мокрые веревки хлопают по судну, конец лестницы, как и шлюпка, исчезает за бортом. Матрос оборачивается, смотрит на пассажиров, - сначала женщины, - кричит он.
Анна видит, как толкаются люди, кто-то роняет спасательный жилет. Он падает вниз на скользкие доски, ветер тут же подхватывает капоковое волокно. Жилет кувыркается к противоположному борту и по широкой дуге исчезает за ним.
Матросы отвязывают вторую шлюпку, она приземляется на воду с чавкающим хлопком. – Сначала идут женщины и дети! Пропускайте вперед женщин и детей! – над палубой разносится тот же голос, но ветер разрывает слова на части.
Анна вжимает голову в плечи, чувствуя тяжесть мокрого пальто. Ветер пронзает ледяными иголками, а палуба превращается в оглушающий ад. Кто-то подталкивает женщину с ребенком, та упирается, но идет к борту. Матрос подхватывает малыша под мышки, другой помогает матери спуститься вниз.
Следом идет пожилая пара. Пальцы мужчины впиваются в локоть вязаного пальто, женщина терпит, не пытается вырваться. В глазах обоих решимость и страх. Страх не за себя, это страх друг за друга, продрогшая Анна завидует им.
- Я посчитал, всего четыре шлюпки. И в каждой по двадцать посадочных мест, - шепот мужчины, испуганный и тихий, пушечным выстрелом разносится над толпой. Он громко вдыхает холодный воздух, и каждое слово дается с трудом, – а нас больше сотни, не считая команды.
