Артёмка подходит к матери на кухню, такой простой, наивный, будто они олигархи...

-Мамуль... а мы есть хотим.

Ольга хочет закричать на сына, мол, чего ты тут устроил? Выгнать всю эту ораву, отругать их за то, что сожрали все запасы. "Идите домой, там и ешьте!" - так и вертится на языке.

Но мальчишки сидят за столом, голодные, с виноватыми лицами. У одного штаны на коленках порваны, у второго рубашка выцветшая, шитая перешитая, а другой совсем один растёт, под приглядом тётки пьющей. Ольга вздыхает.

- Ждите, сейчас что-нибудь придумаю.

Она ставит на плиту кастрюлю, сыплет всю крупу - пусть много получится. На сковороду кидает остатки маргарин, трёт морковку килограмм, тушит до мягкости, до золотистого цвета. Потом смешивает всё вместе. Каша получается оранжевая, яркая, почти праздничная.

Ольга раскладывает по тарелкам. Мальчишки набрасываются так, будто не ели неделю. Один жует, с полным ртом удивлённо разглядывает, помешивает лужкой...

-Тёть Оль, а что это?

-Каша такая...

-А почему такая цветная?

Артёмка болтливый парень, с хитринкой, улыбаясь смотрит на мать, живо нашел ответ.

- Потому что с любовью!

Они съедают всё до капли. Чистят тарелки хлебными корками (последними). А потом долго сидят, сытые, довольные... С новыми силами пошли во двор, играть в футбол...

Проходят годы...

Артёмка уже не школьник, подрабатывает на стройке, учится на вечернем. Высокий, сильный, весёлый. Ольга гордится им.

Однажды ей звонят - сын сломал ногу, повредил спину. Ольга уронила сумку и побежала прямо в тапочках в больницу, не чуя ног. В коридоре её встречает молодой парень. Тот самый, что был у неё в гостях в порванных штанах, Мишка, из соседнего подъезда...

-Тёть Оль, не волнуйтесь. Я Артёмку нашёл. Я там электриком работаю на стройке. Домой собрался, услышал крик, вызвал мужиков, скорую. С ним всё будет хорошо.

Во всей этой суете, Ольга только вечером вспомнила, как он уплетал кашу тогда, назвал лучшим поваром...

Проходит тридцать лет.

Ольга уже пенсионерка. Живёт скромно, но счастливо - Артёмка женился, внуки растут. А тут вдруг живот прихватило так, что ни лечь ни сесть. Она еще со своим характером терпела долго, думала просто отравилась... Дотянула...Скорая, больница, запущенный аппендицит, перитонит начинается. Врачи ругаются...

-Вы о чем думали? Вроде уже не молодая...Срочно оперируем. Но уже слишком много времени упущено... Есть кто из близких?

-Сын на дежурстве, только утром сможет прийти...

Ольгу везут в операционную. Она закрывает глаза и молится.

Просыпается в палате. Голова тяжёлая, язык не ворочается. Рядом сидит испуганный Артёмка, держит её за руку.

- Мам, ты как?

- Жива...

-Нам повезло с хирургом, говорят, очень хороший и блестяще всё сделал. Мам, твои соседки говорят, что он сам всю ночь у твоей палаты дежурил. Никогда такого не слышал...

Ольга и сама в шоке - чем заслужила такую честь? Вроде и больница самая простая, государственная...

В палату заходит мужчина в белом халате. Сорока пять лет примерно, усталый, но улыбается, принёс с собой несколько яблок в целлофановом пакете.

-Здравствуйте, Ольга Васильевна. Узнаёте?

Ольга всматривается, поглядывает на сына, тот тоже мотает головой пожимает плечами - совсем незнакомый мужчина, с бородкой...

-Не припоминаю, простите... Голова еще не соображает...

-Я бы Артёмку тоже не узнал, возмужал, поправился...А вот я вашу кашу цветную хорошо запомнил... Вкусная была она, наверное самая вкусная, что я ел когда-то. Очень хорошо помню, как вы меня не выгнали тогда, как многие делали, не желая кормить оборванца...

Ольга ахнула - тот самый Серёжа, что у пьющей тётки рос... Заплакала. Слёзы текут по морщинистым щекам, а она не вытирает.

-Спасибо тебе, Серёженька...

-Поправляйтесь, тёть Оль.

Ольга смотрит на него и думает - сколько же в мире добра спрятано в маленьких нелепых поступках, о которых тут же забываешь. Одна кастрюля каши, прошла через столько лет вернулась добром... Может, конечно, прогони их она тогда, ничего и не случилось бы...

Но не зря говорят - что посеешь, то и пожнёшь.

Да и семена не слишком сложные - морковка, крупа, маргарин. И доброе сердце, что не выгнало голодных мальчишек.

В юдоли полярного уныния, мазутных пятен и пронизывающего норд-веста, именуемой закрытым гарнизоном, местный казенный ресторан с ироничным названием «Полярная звезда» был не просто точкой общепита, а единственным на десятки километров очагом светской жизни, где под звон мельхиора вершились судьбы и разыгрывались драмы воистину античного накала. Служил в нашей дивизии командир минно-торпедной боевой части, капитан-лейтенант Валериан, минер от бога, но в скрижали флотского эпоса он вошел не ратным трудом, а тем, что являл собою абсолютное воплощение ветхозаветного блуда; он был бабником такого эпического масштаба, что ни с одной дамой не пересекал порог ресторана дважды. В кают-компании существовала железобетонная теологическая теория: видимо, в прошлой своей инкарнации наш минер был дворовым кастрированным котом, жизнь провел в унизительном воздержании у теплотрассы, и сия флотская реальность была дарована ему Всевышним сугубо для того, чтобы наверстать упущенное, осеменив всё, у чего на территории базы прощупывался пульс и отсутствовал кадык. Помимо полигамности, в ресторации минер обхаживал дев по одному и тому же затертому сценарию: брал со стола массивную, тяжелую как первородный грех хрустальную пробку от графина, вкладывал в трепетную длань новой спутницы и с надрывом глаголал: «Ударь меня в лоб, вышиби из моей грешной головы память обо всех женщинах, что были до тебя», после чего заливисто смеялся, сводя барышень с ума.

Эта гусарская идиллия длилась до тех пор, пока после стоянки в Росляково, Валериан не привел стройную, высоченную как мачта, и монументально прекрасную крановщицу плавучего дока по имени Анжела, которая, набравшись каберне в абсолютно непроницаемые лоскуты, на просьбу ударить в лоб не дрогнула мускулом, а с замахом от плеча профессионально всадила хрустальный булыжник минеру точно между бровей. Раздался хруст, брызнула кровь, Валериан рухнул под стол вместе с оливье, а Анжела, с постной рожей дожевывая буженину, флегматично изрекла: «А шо? Он же сам просил помочь забыть других баб..». Уголовное дело тогда чудом замяли. Уже лежа в госпитале Валериан дал показания, что по собственной неуклюжести рухнул лбом на графин, отделавшись сотрясением и роскошным шрамом, но весь экипаж едва не обделался от ужаса, когда спустя пару месяцев минер снова привел Анжелу в ресторан, заставив командира за соседним столиком поперхнуться коньяком и обреченно пробормотать: «Может, он ей пусковые ключи от торпед проиграл...».

По прошествии еще полугода Валериан, вопреки всем инстинктам самосохранения, женился на ней, и свадьбу гуляли там же, в «Полярной звезде», явив гарнизону зрелище невиданной разрушительной силы. В конце торжества, когда тамада торжественно перешел к ритуалу вскрытия подарочных конвертов, Анжела прямо за столом учинила грандиозный, площадной скандал; пересчитывая мятые купюры, она с базарным надрывом обвинила родителей жениха в жлобстве, громогласно высчитывая, сколько они недодали на покрытие банкетных расходов. Но подлинная трагедия разыгралась под самый конец, когда по старой пьяной традиции гости решили украсть туфельку невесты. Проблема заключалась в том, что Анжела, женщина от сохи и стапеля, носила основательный, растоптанный сорок четвертый размер обуви. Заметив пропажу, она с грацией взбешенного носорога настигла похитителя у гардероба, повалила на мастичный пол и так отдубасила его этой самой огромной туфлей, что бедолаге пришлось вызывать скорую. Согласно выкупному ритуалу, свидетель со стороны жениха, субтильный лейтенант-управленец, должен был выпить из туфельки невесты; в этот безразмерный башмак, как в пожарное ведро, со свистом вошла все пол литра теплой водки. Лейтенант, зажмурившись во имя флотского братства, влил в себя этот жуткий кубок залпом, побледнел как мел и рухнул в глубокий, нерастворимый обморок прямо на подол свекрови.

Их последующая семейная жизнь уподобилась непрерывному шторму в девять баллов. Анжела оказалась ревнива, как самка леопарда, и регулярно гонялась за капитаном-лейтенантом по гарнизонным сопкам то с чугунной сковородой, то с деревянной скалкой, оглашая полярную ночь матерными проклятиями. Обладая параноидальной подозрительностью, она вычисляла потенциальных конкуренток с точностью гидроакустика и по ночам, вооружившись камнями, методично била стекла в тех квартирах, где, по ее мнению, обитали зазнобы мужа.

Их развод грянул как детонация боезапаса — шумно, с битьем посуды, разделом табуреток и вызовом нарядов милиции. Анжела собрала свои необъятные вещи и с проклятиями съехала, но, как истинный стратег, оставила себе дубликат ключей. Выждав, когда Валериан уйдет в долгую автономку подо льды Арктики, мстительная валькирия проникла в его пустую квартиру, заткнула все сливные отверстия тряпками, открыла краны на полную мощность и удалилась в туман. Вода текла несколько суток; локальный библейский потоп уничтожил не только жилище минера, но и затопил соседей на три палубы вниз, превратив подъезд в сырую, покрытую плесенью пещеру, где замыкало проводку и отваливались обои.

Когда Валериан вернулся из автономки, изможденный, бледный, и жаждавший утешения, он стоял посреди своей разбухшей, гниющей квартиры, где под ногами хлюпала мутная вода, и просто молча курил, глядя на вздувшиеся доски под линолеумом. Старпом, пришедший оценить масштабы катастрофы, аккуратно перешагнул через плавающую в коридоре кастрюлю, закурил сам, тяжело вздохнул и, познав истинную чеховскую глубину человеческого бытия, тихо резюмировал:

— Знаешь, Валера... Пожалуй, дело было не в скуке и не в поиске глубины, — философски изрек старпом, аккуратно стряхивая пепел прямо в проплывающий мимо тапочек сорок четвертого размера. — Ты всю жизнь жаловался, что гражданские бабы не понимают специфики нашей службы. Ну вот, Анжела поняла. Как командир минно-торпедной части, ты просто обязан оценить изящество тактики: она не стала выносить тебе мозг, она технично торпедировала твою базу нахрен и перевела жилплощадь в подводное положение! Погружение прошло штатно. А теперь хватай ведро и командуй срочное всплытие, минёр, тебе еще и соседям снизу ремонт оплачивать!

Гена поклонился и, подойдя к гардеробу, протянул два пальто, а ожившая птица обратилась к женщине за стойкой:

— Нам на одну вешалку.

Возле кабинета терапевта шла тридцатая минута матча между записанными онлайн и пришедшими в порядке живой очереди. Счет пока был 8:7. У живой очереди имелся численный перевес и воля к хамству. Несмотря на то что это была поликлиника, шум стоял как на реальном стадионе.

— Кто из вас будет последним? — пронесся сквозняком замогильный стон Скорбина.

Повернув одновременно головы к худой бледной фигуре, люди тут же умолкли, хотя и прозвучало несколько испуганных вскриков. В гнетущей тишине руку поднял мужчина с острым воспалением ипохондрии.

Скорбин подсел на скамейку к самой болтливой женщине с огромной папкой анализов. Заметив свежие уши, она прочистила горло и уже собиралась посвятить Гену в историю своих заболеваний, но не успела. Гена первым рассказал, как прошло его сегодняшнее утро. Уже на словах: «Даже трехдневный чай не передаст той горечи, что я испытал, моргнув в третий раз после пробуждения» женщина начала рвать на куски результаты МРТ.

— С птицами нельзя, — сказал терапевт, когда Гена зашел в кабинет.

— Он сейчас судится со своим ветеринаром. Врач не дает ему больничный, а Фитиль поет в хоре, и у него болит горло. К тому же у нас с ним один полис на двоих, — меланхолично ответил Гена.

— Ладно. Будь по-вашему, — доктор настороженно взглянул на попугая, и тот, заметив его взгляд, покашлял:

— Кхе-кхе.

Затем врач перевел взгляд на Гену и спросил:

— На что жалуетесь?

— На управляющую компанию, магазин продуктов, почту, погоду. На интернет и телекомпании, на активистов и волонтеров. На дезинсекторов, орнитологов, вегетарианцев и…

— Я имею в виду здоровье.

Гена кивнул и продолжил:

— На Министерство здравоохранения, аптеки, ортопедические салоны…

— Вы конкретно чем-то больны?

— Все мы больны неизлечимой болезнью под названием жизнь, — снова кивнул Гена.

Понимая, что так ничего не добьется, терапевт попросил Гену поднять свитер, чтобы послушать легкие.

— Сначала послушайте Фитиля. Как я уже сказал, ему нужен больничный, — попросил Гена, и врач, не желая больше спорить со странным пациентом, прислонил стетоскоп к попугаю.

Птица тяжело вздохнула, и врач был готов покляться, что услышал внутри ее груди траурный марш.

Следующим был Гена. Врач скомандовал:

— Вдох.

— Спасибо, доктор, — сказал Гена, и его грудь впервые за всё время пришла в движение. Кажется, предыдущий врач, который его слушал, забыл разрешить ему дышать.

— Вы в полном порядке. Хотя не знаю, хорошие это для вас новости или нет, — сказал терапевт, глядя в пустые глаза Скорбина. — Вашему другу я выпишу лекарства, как только найду в интернете подходящий диагноз. А вам рекомендую больше прогулок на свежем воздухе. Там, где вы проживаете, есть лесок или парк?

— Мы живем в районе крематория. Неподалеку есть красивый колумбарий, там много цветов.

— Яс-с-с-но… Ну вот и гуляйте там.

После терапевта Гена направился к окулисту, где снова озвучил свои жалобы, а на вопрос врача про хорошее зрение ответил очень лаконично:

— К сожалению, да.

Скорбин закрыл один глаз, и врач попросил называть буквы, на которые он будет показывать.

— В, — ответил за Гену Фитиль. — Б, Ы…

— Простите, но мне нужно проверить ваше зрение, — сказал окулист, когда попугай произнес очередную букву за Скорбина.

— Мне это ни к чему. Фитиль отвечает за зрение и слух, а я — за наше пропитание.

— Что ж, ясно. Я бы вам выписал рецепт на одни розовые очки, — нервно хихикнул доктор.

— Спасибо. Я их и не снимаю, — пожал плечами Гена, — иначе бы жизнь стала для меня невыносимым испытанием.

После окулиста настала очередь невролога. Врач постучал Гене по коленям, рукам, плечам, пару раз стукнул по затылку, попросил коснуться рукой носа. Затем своего. Он провел кучу испытаний, но так и не смог обнаружить внутри пациента признаков нервной системы.

— Как спите? — спросил доктор.

— Как убитый.

«В гробу?» — хотел спросить врач, глядя на этого энергетического вампира, но сдержался.

— Что ж. У вас определенно есть признаки затянувшейся депрессии. Советую вам обратиться к нашему психотерапевту.

— А я уже. Он у меня комнату снимает и пишет по мне научную работу, — сказал Гена, забирая свой анамнез.

Перемещаясь между кабинетами, Гена иногда сталкивался с другими пациентами. Кто-то, как и он, пришел на диспансеризацию, кто-то — со своими болячками. Но все, кто решался заговорить с Геной, — даже о погоде или спросить время — мгновенно понимали: пора уносить ноги. От одного только «здравствуйте» в исполнении Скорбина у людей падал сахар в крови и портились даже те анализы, что уже были на бумаге. Пациенты спешили к выходу: на свежий воздух, к солнцу, к воде — куда угодно, лишь бы оказаться подальше от поликлиники. Кто бы мог подумать, что в этих стенах скрывается столько опасной заразы, причем в человеческом обличии.

Когда все врачи были пройдены, Гена зашел в последний кабинет за результатом.

— Вашему здоровью можно позавидовать, — сказал доктор, глядя на результаты анализов и редкие молнии кардиограммы. — Если бы я не видел вас сейчас вживую, то подумал бы, что у нас проходила обследование галапагосская черепаха. Жить вам сто лет.

— Ясно, — без всякой радости ответил Скорбин.

— Скажите, а зачем вам эта диспансеризация? Я так понимаю, что вы прекрасно знаете о своем здоровье. Да и, судя по всему, этот вопрос для вас не самый важный, — врач смотрел на Гену, но тот даже не моргал.

— Меня заставили против воли.

— Разве так можно? — спохватился врач. — Кто это сделал? Работодатель? Страховая? Какая-то секта, где вы состоите? Скажите — возможно, я смогу вам помочь.

— Невеста, — ответил Скорбин, и попугай от ужаса завыл.

— Ваша?

— Увы.

— Но зачем ей это?

— Для продолжения рода.

Врач представил выводок маленьких Скорбиных в черных пальто, которые приходят в детский сад, строят из конструктора мавзолеи, монотонно поют хором «Песенку Мамонтенка» и высасывают радость даже из детских раскрасок.

— Вас нужно срочно спасать! — сказал врач, и в этот момент Гена впервые изобразил подобие улыбки. Хотя это больше было похоже на спазм.

— Как? — спросил он.

— Предлагаю отправить вас на курорт. Море, солнце, соленый воздух! Думаю, что там ваша иммунная система точно сойдет с ума. Кто знает, какие последствия могут быть.

— Звучит зловеще, доктор, — посмотрел Скорбин на врача так, что у того открылась язва. — Мне нравится.

— Тогда выписываю вам один рецепт на отпуск. До свадьбы. Вот, — протянул врач бумажку.

Скорбин встал и поклонился. То же самое сделал попугай.

Как только они ушли, доктор позвонил в регистратуру:

— Скорбина больше сюда не пускать. Делайте что хотите, выставляйте лучников, лейте кипящее масло, злите собак. Но чтобы я его больше здесь не видел! Он нам всю статистику испортит. У меня даже кулер чихать начал!

— Не могу, — всхлипывая, ответила сотрудница регистратуры. — Он уже записался к зубному через месяц.

Александр Райн

Дорогие друзья, приглашаю вас на свои ближайшие концерты. Красноярск, Иркутск ,Улан-Удэ, Чита, Благовещенск, Владивосток, Санкт-Петербург, Пятигорск, Москва и другие

Подробности тут raynalexandr.ru/news

по промокоду RAIN20 скидка 20% на все билеты

Султан посмотрел на кота:

"Пойдешь?".

"Да куда же я денусь", - ответил кот.

Тарзан бы и без просьбы Султана пошел. Человека в лес одного отпускать нельзя. Пусть он сто раз лесник и двести раз опытный! Отпустил один раз…

***

Тогда к Иванычу завернул кто-то из деревенских знакомцев. Тарзан спал, но когда человек собрался уходить, он как раз проснулся и услышал последние слова, про то, что видел в молодых клетках народ.

- С виду городские. Молодые. Как бы чего не сотворили…

Иваныч кивнул. Могут. Городским было сказано: в лес без нужды не соваться. Нечего делать – сушь стоит. Ни грибов, ни ягод. А какая у них еще нужда может быть? И есть ли головы у них на плечах, это вопрос. Если сунулись, то могут и беды наделать.

- Проверю, Федор. Спасибо.

Иваныч проводил мужика и посмотрел на небо. Ни единого облачка. Сильная жара спала, но легче от этого не стало.

Лесник запер дом и решил сходить туда, где видели городских.

- Скоро вернусь. Не озорничай! – погрозил он пальцем Тарзану.

"Надо больно", - недовольно отвернулся кот.

Тарзан тогда у Иваныча один был. Старый пес помер, а нового Иваныч взять не успел. Да и не сильно торопился. Понимал – надо. Как без собаки! Но крепко любил ушедшего друга и с новым решил повременить до осени.

Тарзан проводил лесника взглядом и снова уснул. Проснулся он, когда начало смеркаться. Огляделся – не вернулся еще Иваныч.

Тарзан напился из родничка, потом сбегал в сарай и поймал пару мышей. Покрепившись, кот забрался на крышу и принюхался. Дымом не пахло. Это хорошо, значит, городские самой страшной для леса беды не сотворили.

Однако, пора Иванычу и вернуться уже. Пока мышей караулил, да ел, совсем уже стемнело.

Тарзан начал волноваться, а когда первые звезды показались на небе, он не выдержал и побежал искать лесника.

- Как нашел? – удивлялись после люди, - не собака же!

Тарзан только фыркал. Не собака. Само собой, но нюх у кошек не хуже. И лап не меньше.

Кот бежал по лесу. Он добрался до молодых клеток. Так называл их лесник. Тарзан видел высокие сосны. Ничего себе – молодые! Но по сравнению с толстыми дубами и другими деревьями, сосняки действительно выглядели не так солидно.

Иногда кот забирался на деревья и прислушивался. В лесу было тихо и дымом по-прежнему не пахло. Но Иваныча Тарзан не слышал и от этого волновался все больше!

Он бежал уже целый час, когда учуял противный запах гари. Мокрой гари! Значит, городские все-таки жгли костер!

"Гады", - подумал кот и побежал в ту сторону.

Он обнаружил залитый костер на берегу небольшого и изрядно усохшего озерка. Кот покрутился по поляне. Иваныч точно был здесь!

Тарзан громко закричал. И еще раз! Но человек не отозвался.

Кот начал искать. Принюхался. Ему показалось, что пахнет кровью. Тяжелый запах пробился через вонь погашенного костра. Он побежал вокруг озера и в нескольких десятках метров услышал стон. Тарзан кинулся к стонавшему. Он узнал, это Иваныч!

Лесник лежал на сухой траве. Тарзан обрадовался и снова замяукал, но человек не отозвался. Кот лизнул лицо. Точно – кровь. Кот кричал, толкал Иваныча лапами, но тот не шевелился. Тарзан понял – нужна помощь!

Кот забрался на сосну. Огни он увидел легко. Темный лес и светлое пятно деревни. Тарзан никогда не видел, как сияют города, но без света люди не могут. Кто-то еще не спал, да и на улицах кое-где были фонари.

Тарзан сполз с дерева, еще раз ткнулся Иванычу в лицо. Лесник застонал, но в себя не пришел. И кот побежал к людям.

Тарзан не мог сказать, как долго он бежал. Иногда кот останавливался перевести дух, но потом бежал дальше.

Около самой деревни он снова остановился. Совсем рядом уже: кота накрыли запахи человеческого жилья.

Тарзан выскочил из леса и заорал что есть мочи. В ответ моментально залились собаки.

"Вот. Правильно. Чего это я один должен горло драть", - с удовлетворением подумал кот.

Он искал запах того человека, Федора, который приходил к леснику, сообразив, что этот мужик проще поймет, что нужна помощь. Время от времени он снова орал, подхлестывая собак. Те старались вовсю. Люди начали просыпаться. Кто подурнее, ругались на своих охранников, а кто поумнее сразу понимали, что просто так всю деревню не поднимут! Что-то случилось!

Наконец-то Тарзан нашел нужный дом. Хозяин стоял на крыльце с фонарём руке. Кот метнулся к нему и снова громко закричал. Федор подхватил кота. Тарзан вертелся у него на руках и надрывно мяукал.

- Что стряслось, сосед? – подошел кто-то к забору.

- Что-то случись! – ответил мужик, - это Иваныча кот. Так просто он бы не прибежал.

Федор погладил кота.

- Я понял. Сейчас оденусь. Лида, напои его! – скомандовал он жене.

Женщина налила Тарзану молока. Кот лакал, пока люди собирались.

-Ну, веди! – велел мужик коту.

***

- Спас тебя кот, вовремя привел нас, - улыбнулся Федор, навещая лесника в больнице. – К себе пока взял. А этих найдем.

Нашли напавших на Иваныча или нет, Тарзан не знал. Он пока жил у Федора в деревне, периодически проверяя, не вернулся ли лесник.

Но Иваныч после больницы сам приехал за Тарзаном. Кот увидел своего человека и неспешно подошел. Потерся об ноги и направился в сторожку.

С тех пор Тарзан лесника одного не отпускал, пока не появился и не вошел в ум пес Султан. Да и потом они часто вместе сопровождали лесника. А уж когда Султан был ранен, отгоняя кабана, то снова начал бегать в обязательно порядке.

- Идем, Тарзан. Я все.

Кот забрался человеку на плечи.

"Трава еще мокрая, а я только высох", - подумал он, крепко цепляясь за одежду.

Лесник засмеялся и отправился домой, выбирая дорогу так, чтобы на кота поменьше капало с непросохших еще до конца деревьев.

Всё это вылилось в третье последствие — депрессию. Поначалу это проявлялось в ежедневном подавленном настроении. Затем падением интереса к жизни. И наконец к мыслям о самоубийстве.

Уинстон много раз пытался поговорить о своём намерении убить себя с близкими родственниками, друзьями и коллегами. Однако никто из них не были в силах ему помочь.

Некоторые не воспринимали его намерение всерьёз, считая что Уинстон пытается привлечь к себе внимание. Кое-кто даже считал, что он тронулся головой.

Как бы там ни было, но Уинстон вскоре перестал заводить разговоры на эту тему. Депрессия же никуда не исчезла, как и суицидальные мысли. Однажды Уинстон приобрёл пистолет с одной обоймой, который с тех пор хранил в выдвижном ящике своего письменного стола.

Утром Уинстон пребывал в очень хорошем настроении, что было на него совсем не похоже. Таким счастливым его никто не видел наверное с самого выпуска из университета.

На работу он пошёл, как на праздник. По пути он со всеми здоровался и в целом был даже излишне вежлив.

На работе Уинстон также выделился. С одним из своих коллег он завёл непродолжительный, но искренний диалог:

— Томас, извини меня!

— За что? — удивлённо спросил Томас, который понятия не имел за что у него просят прощения.

— За всё, — просто ответил Уинстон и удалился в свой кабинет.

В своём кабинете Уинстон никогда не убирался, поэтому здесь всегда царил хаос. Сегодня Уинстон ни с того ни с сего, решил навести порядок.

Взявшаяся, помогать Уинстону секретарша полюбопытствовала:

— Что такое с вами? За столько лет, вы ни разу не убирались здесь.

— Со мной всё в порядке, — ответил Уинстон. — Просто я хочу, чтобы здесь наконец-то был порядок, убирая пыль с потолка.

— И вообще вы сегодня не такой, как обычно, — заметила секретарша, поправляя свои круглые очки.

Уинстон не знал, что на это ответить и решил оставить эти слова без внимания.

К вечеру настроение Уинстона стало гораздо лучше. Впервые он согласился проводить девушку-коллегу домой, которая была в него тайно влюблена и давно просила его проводить её.

Проводив, девушку, Уинстон поспешил в бар, где его ждали друзья.

В баре все его друзья были приятно удивлены, когда увидели повеселевшего Уинстона. Такой Уинстон нравился им больше вечно мрачного.

Из бара Уинстон вернулся в одиннадцать ночи. Он был пьян, но мыслил абсолютно трезво. Он смог признаться самому себе, что не ждёт от жизни абсолютно ничего.

Достав, пистолет Уинстон впервые посмотрел на него, как на друга, способного в одну секунду избавить его от боли. Боль, которую он носил всё это время была теперь в его власти. Это была боль и разочарование от неудавшейся жизни.

Мечтая, лишь о том, чтобы эта боль стихла, Уинстон приставил дуло пистолета к голове, спустил крючок, и сделав глубокий вдох нажал на курок. Его тело упало на пол. Уинстон был мёртв.