Я не выбираю своих обитателей. Они приходят сами.

Их приводит любопытство. Или отчаяние. Или обещание, данное в тумане давно минувших сумерек. Я впускаю их. Позволяю расставить мебель, разжечь камин, повесить портреты в золочёных рамах. Они думают, что владеют мной.

Но это я владею ими.

Я не убиваю. Я не нападаю. Это слишком грубо, слишком примитивно. Я делаю то, что умею лучше всего — я жду.

Жду, когда они забудут, что дверь была открыта. Жду, когда они перестанут замечать, что тени в углах стали длиннее, чем должны быть. Жду, когда они привыкнут к моему дыханию и перестанут вздрагивать от скрипа половиц — потому что это значит, что они уже не хотят уходить.

В моём саду цветут чёрные лилии.

Их нет ни в одном каталоге. Их не выращивают в оранжереях. Они появляются сами — там, где земля помнит слишком много. Их лепестки — бархатные, угольно-чёрные — впитывают свет, не отражая его. Их пыльца окрашивает сумерки в цвет старой крови.

Они — мои глаза. Они видят всё.

Они видели, как Томас стоял у алтаря с кинжалом в руке и говорил о вечности. Они видели, как Эммелин падала на каменный пол, и её платье цвета слоновой кости становилось алым. Они видели, как Амелия сжимала в руке осколок фарфора и шептала: «Я остаюсь».

Они видели всё. И они молчат.

Но ты уже чувствуешь их запах? Тяжёлый, приторный, сладкий до тошноты. Он просачивается сквозь закрытые окна, сквозь запертые двери, сквозь стены, которые, как тебе кажется, защищают тебя от внешнего мира.

Если ты чувствуешь его — значит, ты уже близко.

Ты уже стоишь на пороге.

И вопрос не в том, войдёшь ли ты. Вопрос в том — заметишь ли ты, что дверь за тобой уже закрылась?

Я угукал, листал Пикабу и судорожно считал в уме. Поднять пол на балконе площадью 3 квадрата на 25 сантиметров? Обычным пескобетоном? Это же, на секундочку, почти три четверти куба бетона. Весить эта махина будет больше полутора тонн! Да у меня балконная плита к соседям снизу улетит вместе с моим бельем. Плюс таскать мешки на четвертый этаж без лифта... Ну уж нет.
- Нормальный порог, Маш. Ноги выше поднимай, - отнекивался я. Конфликт зрел.

Первая волна: Тесть выходит на тропу войны

Через неделю Маша зацепилась тапком за этот чертов барьер и выронила новенький айфон. Экран вдребезги, у жены - истерика. Вечер прошел в гробовом молчании.

Масла в огонь подлили приехавшие на выходные родители жены. Тесть, строитель со стажем времен позднего застоя, вышел на балкон покурить, едва не сломал лодыжку и выдал вердикт:
- Эх ты, зять. Инструмента полный шкаф, а бабе порог выровнять не можешь. Руки из золота, да растут из...
В общем, атмосфера в квартире накалилась до предела. Я ушел в глухую оборону. Балкон стал зоной отчуждения.

Кульминация: Великое борщевое побоище

Катастрофа случилась в воскресенье. Теща сварила свой фирменный, наваристый борщ. Огромная семилитровая кастрюля, кипяток, аромат на весь дом. Поскольку в холодильник такую бандуру горячей ставить неправильно,  было решено вынести её остывать на балкон. Теща, гордо неся кулинарный шедевр перед собой, двинулась к цели.

Я до сих пор помню это как в замедленной съемке.
Шаг. Правая нога наступает на порог. Теща пытается нащупать левой ногой пол балкона, но там... пустота в 35 сантиметров. Равновесие потеряно.

Раздался грохот, за ним - пронзительный крик. Семь литров горячего борща веером взлетели в воздух, раскрасив белые пластиковые рамы балкона и новенькие стены в сочный свекольный цвет. Кастрюля с грохотом покатилась по бетону, а сама теща рухнула на пол, зажав ногу.

Итог: скорая, приемный покой, у тещи сильнейший вывих и трещина в лодыжке. Маша в слезах, тесть смотрит на меня как на врага народа. Я сижу на коленях на балконе, отмываю со стен капусту и понимаю: всё, приплыли. Если я прямо сейчас не решу проблему с полом, меня из этой квартиры выпишут вперед ногами.

Развязка: Спасительный ПСФБ

Задача стояла жесткая: поднять пол на балконе на 25 см, сделать это быстро (пока теща в больнице), не перегрузить балконную плиту и желательно не сойти с ума от грязи. Керамзит с полусухой стяжкой? Долго, и всё равно тяжеловато. Деревянные лаги? Хлопотно, на неотапливаемом балконе со временем заскрипят и сгниют от влаги.

И тут на Пикабу в одном из строительных постов я натыкаюсь на упоминание ПСФБ - полистирол-фибробетона. Стал курить матчасть и понял: это оно.

ПСФБ - это, по сути, легкий бетон, где вместо тяжелого щебня используются гранулы вспененного полистирола (пенопласта), а для прочности замешана полипропиленовая фибра.

Почему это стало моим спасением:

Вес. Плотность я выбрал D180. Один кубометр такого материала весит всего около 180 кг! Мои 25 сантиметров слоя на балконе потянули всего килограмм на 140. Для балконной плиты это вообще ни о чем - легче, чем двое упитанных гостей.

Логистика. Я не нанимал грузовик. Купил сухую смесь в мешках, закинул в багажник своей легковушки и спокойно привез. За несколько раз поднял всё в квартиру, даже спину не сорвал, мешки-то легкие – один мешок весит около 9 кг.

Простота и чистота. Замешивал прямо на балконе в большом пластиковом тазу строительным миксером. Никакого адского грохота и тонн жидкой грязи. Залил всё за один вечер единым монолитом. Фибра в составе сразу сработала на удержание формы, смесь легка в укладке и не растекалась как вода.

Бонус - тепло. Полистиролбетон работает еще и как отличный утеплитель. Пол на балконе перестал быть ледяным куском бетона.

Через пару дней, когда ПСФБ набрал прочность, я нанес тонкий выравнивающий слой плиточного клея и бросил сверху симпатичный кварцвинил.

Эпилог

Тещу выписывали через неделю. К нам домой она заходила с опаской, опираясь на костыль. Когда Маша распахнула балконную дверь, теща замерла.

Вместо каньона глубиной 35 сантиметров её ждал аккуратный, комфортный шажок всего в 10 см (как обычная ступенька в подъезде). Пол на балконе был идеально ровным, чистым и - самое главное - теплым.

Тесть молча подошел, потрогал ногой покрытие, посмотрел на меня и крепко пожал руку:
- Ну, зять... Технология, матьеё. Уважил.

Маша сияла. Жизнь вернулась в мирное русло. А я теперь сижу на балконе в кресле-мешке, пью кофе (ноги в тепле, спасибо теплоизоляции ПСФБ) и пишу этот пост. Если у вас такой же «привет от застройщика» - не изобретайте велосипед и не перегружайте плиты. Полистирол-фибробетон рулит.

Возвращение в наш мир оказалось менее торжественным, чем я ожидал после встречи с существом, которое помнило времена, когда людей ещё не было. Никаких золотых вспышек, грома и разверзшегося неба не случилось. Меня просто выбросило из тени между гаражами, причём лицом вперед. Хоть и успел выставить руки, но всё равно проехался коленом по асфальту. Следом появилась Хюррем, потом женщина из больницы, а уже за ними из прохода вырвался короткий порыв холодного воздуха, поднял с земли фантик и тут же исчез. Тень между гаражами схлопнулась. Ирина Сергеевна, всё это время стоявшая рядом с Верочкой, первой бросилась к женщинам. Верочка помогла подняться Хюррем, потом посмотрела на меня, на порванную штанину и покачала головой.

— Я правильно понимаю, что ты действительно нашёл Великого Змея, договорился с ним, спас двух женщин и всё равно умудрился вернуться так, словно тебя выставили из пивной?

— Там скользко было, — ответил я, поднимаясь и осторожно проверяя, сгибается ли колено. — К тому же меня никто не предупреждал, что обратная дорога резко заканчивается.

— Тебя вообще предупреждали туда не ходить.

— Это было ещё до того, как я понял, что вход открыт и внутри находятся люди, которых нужно вытаскивать, поэтому предупреждение несколько потеряло актуальность.

— Разумеется, — сказала Верочка таким тоном, каким обычно разговаривают с человеком, который полез чинить розетку мокрой вилкой и теперь пытается доказать, что действовал согласно обстоятельствам.

Ирина Сергеевна тем временем внимательно рассматривала Хюррем. Та стояла прямо, хотя заметно дрожала, и обеими руками держалась за край куртки Верочки. Седина исчезла, лицо снова стало молодым, знакомым, но в её глазах осталось что-то такое, чего раньше не было, и что невозможно было списать ни на усталость, ни на пережитый страх. Вторая женщина выглядела на свои пятьдесят восемь, хотя ещё час назад врач уверял нас, что внешне ей не меньше восьмидесяти. Она медленно ощупывала собственное лицо, проводила пальцами по щекам, волосам, шее и словно не верила, что вернулась к себе .

— Как вас зовут? — спросила Ирина Сергеевна, присаживаясь перед ней.

Женщина посмотрела на неё, потом перевела взгляд на меня, будто ожидала разрешения ответить, и только после этого тихо произнесла:

— Надежда Павловна Соколова. Я живу на улице Пархоменко, дом восемь, квартира двадцать три, у меня дочь Светлана и внук Миша, который в этом году должен идти в первый класс, хотя читать он уже умеет и поэтому считает школу совершенно ненужной.

Она замолчала, а потом неожиданно рассмеялась и закрыла лицо ладонями.

— Я всё помню. Господи, я действительно всё помню.

— Это хорошо, — сказала Ирина мягче, чем обычно. — Только пока не пытайтесь вспоминать всё сразу. Сейчас вас осмотрит врач, а после мы свяжемся с родственниками.

— Только не говорите дочери, что я опять пропала, — попросила Надежда Павловна, убирая руки от лица. — Она после прошлого раза забрала у меня ключи, паспорт и банковскую карту, словно я не мать ей, а невменяемая старуха, которую нельзя одну выпускать дальше подъезда.

— После прошлого раза? — переспросила Ирина.

Надежда Павловна нахмурилась.

— Я уже пропадала?

Она посмотрела на нас по очереди, и радость на её лице стала медленно исчезать.

— Наверное, да. Иначе почему я сказала «опять»?

— Ничего не вспоминайте насильно, — повторила Верочка и опустилась перед ней на корточки. — Иногда память возвращается не целиком, а кусками, и если начать тянуть один из них слишком сильно, можно потерять то, что уже вернулось.

Надежда Павловна кивнула, хотя было видно, что совет ей не понравился. Люди вообще редко любят, когда им запрещают копаться в собственной голове, особенно после того, как кто-то уже успел там похозяйничать.

— Олег, — позвала Ирина Сергеевна, не оборачиваясь. — Теперь, когда все находятся с этой стороны и, насколько я понимаю, непосредственной опасности больше нет, вы можете спокойно и желательно без метафор объяснить, что произошло внутри?

— Спокойно могу, а вот без метафор будет сложнее, потому что там была бесконечная дорога между гаражами, огромный золотой Змей и Хюррем, которая стояла за дверью гаража с номером сорок семь, хотя самого гаража за дверью не было.

Ирина медленно повернула голову.

— Давайте ещё раз, но теперь начните с той части, которая звучит хотя бы немного правдоподобно.

— Тогда придётся начать с того, что я упал.

— Это я видела.

— Значит, половину рассказа уже знаешь.

— Я давно подозревала, что сотрудничество с вами однажды заставит меня писать рапорт, который никто не захочет подписывать, но всё-таки надеялась, что это произойдёт не в первую же неделю.

— Напишите, что женщины были обнаружены в гаражном массиве.

— Где именно?

— Между гаражами.

— В каком состоянии?

— В разном.

— Каким образом Хюррем за несколько минут стала моложе лет на тридцать?

Я немного подумал.

— Вот здесь можно написать, что обстоятельства выясняются.

— Обстоятельства … скоро начальство начнёт выяснять обстоятельства моего психического состояния.

Хюррем неожиданно усмехнулась. Слабо, почти беззвучно, но всё-таки усмехнулась, и это немного успокоило. По крайней мере, она снова понимала шутки, а после увиденного я был готов считать это хорошим медицинским показателем.

— Там действительно был Змей, — сказала она, и голос её сначала дрогнул, но быстро окреп. — Олег говорит правду. Я видела его и слышала, хотя не уверена, что он разговаривал так, как разговариваем мы. Его голос просто появлялся в голове, и в тот момент невозможно было думать ни о чём другом.

Ирина Сергеевна посмотрела на неё внимательно.

— Вы помните, как туда попали?

— Нет. Я помню вокзал, потом человека рядом со мной, хотя лица у него не было, затем дорогу, которой раньше там не существовало, а после уже только то место. Наверное, между этими воспоминаниями прошло какое-то время, но внутри всё ощущалось иначе, и я не смогла бы сказать, были это часы, дни или несколько лет.

— А собственное имя?

Хюррем медленно кивнула.

— Теперь помню.

— Как вас зовут?

Она назвала имя. Не Хюррем. Настоящее, обычное женское имя, которое я раньше от неё не слышал. Ирина ничего не сказала, но я заметил, как изменился её взгляд. Она сразу запомнила ответ и, скорее всего, уже сопоставляла его с документами, показаниями родственников и всем тем, что мы успели узнать за последние дни.

— Почему раньше вы называли себя Хюррем? — спросила она.

— Потому что так меня называли другие, а собственного имени я не чувствовала. Оно было записано в паспорте, его произносили люди, но ко мне оно не относилось, словно речь шла о другой женщине, которую я когда-то знала.

— Теперь относится?

Хюррем прижала ладонь к груди и ответила не сразу.

— Да. Теперь это снова я.

Издалека донеслась сирена. Ирина ещё по пути к гаражам успела вызвать врачей и дополнительный наряд, не объясняя диспетчеру подробностей, что, вероятно, было мудрым решением. Попробуй она сообщить, что возле отдела полиции открылся проход в другую реальность, откуда могут вернуться две резко помолодевшие женщины и слегка повреждённый экзорцист, первой приехала бы совсем другая бригада.

— Ну что, доволен? — спросил Лукавый.

После возвращения он почти не говорил. Я чувствовал его где-то внутри, но обычно даже молчание у него было насмешливым, а сейчас оно давило тяжёлой, неприятной пустотой.

— Женщины вернулись, так что в этой части я вполне доволен.

— А в другой?

— В другой части мне очень хочется узнать, почему Великий Змей назвал тебя искушением и почему ты всю дорогу делаешь вид, что ничего особенного не произошло.

— Я ничего не изображаю.

— Именно это ты обычно говоришь, когда изображаешь особенно старательно.

— Не сейчас, Олег.

— А когда? После того как Змей потребует исполнить его желание, о котором ты заранее предупреждал, но всё-таки не смог предложить ни одного другого способа спасти людей?

Лукавый не ответил. Верочка посмотрела на меня, и по её лицу я понял, что мой очередной внутренний спор со стороны выглядел достаточно заметно.

— Он молчит? — спросила она.

— Хуже. Просит отложить разговор, а это значит, что разговор ему очень не нравится.

— Иногда разговор действительно лучше отложить, особенно если вокруг скоро будет полиция, врачи и человек двадцать свидетелей, которым придётся объяснить, почему две пропавшие женщины появились между гаражами вместе с мужчиной, которого здесь пять минут назад не было.

— Меня не было пять минут?

Ирина посмотрела на часы.

— Четыре минуты и тридцать семь секунд с того момента, как вы вошли в тень, и до того, как вы из неё вылетели.

Я перевёл взгляд на Хюррем.

— А внутри прошло значительно больше.

— Насколько больше? — спросила Верочка.

— Не знаю. Минут сорок, может быть, час, хотя рядом со Змеем время ощущалось странно, и вполне возможно, что мы разговаривали несколько минут, а мне просто очень хотелось, чтобы всё закончилось быстрее.

— Ты дал ему слово, — напомнил Лукавый.

— Я помню.

— Нет, пока ты только знаешь, что произнёс его. Помнить начнёшь потом.

— Можешь выражаться понятнее или хотя бы не так зловеще?

— Не могу.

Я почувствовал под рубашкой слабое жжение, сначала решил, что поцарапался при падении, но ощущение быстро усилилось. Пришлось расстегнуть верхние пуговицы и оттянуть ткань. На коже чуть ниже ключицы появилась тонкая золотая линия. Она была совсем небольшой, длиной с фалангу пальца, и выглядела так, словно кто-то провёл по коже кончиком нагретой иглы. Боли почти не было, только неприятное тепло, которое постепенно уходило глубже.

Верочка заметила её первой.

— Не трогай.

— У вас сегодня с Лукавым удивительное единодушие.

Она подошла ближе, осторожно отвела край рубашки и посмотрела на метку, не прикасаясь.

— Это не ожог.

— Я догадался, потому что обычные ожоги редко появляются после сделки с древним Змеем.

Ирина Сергеевна тоже подошла, посмотрела на золотую линию и устало закрыла глаза.

— Даже спрашивать не хочу.

— Правильное решение.

— Но всё равно спрошу. Что это?

Я мысленно повторил вопрос Лукавому. Он ответил не сразу, и когда заговорил, в его голосе уже не было ни раздражения, ни желания уйти от разговора.

— Знак обещания. Теперь, когда Змей позовёт, ты услышишь его независимо от расстояния, места и собственного желания.

— Очень удобно для него.

— Он вообще неплохо устроился.

— Снять можно?

— Нет.

Верочка будто услышала ответ по моему выражению лица.

— Нельзя?

— По словам нашего внутреннего специалиста, нет, хотя его компетентность после сегодняшнего вызывает у меня некоторые вопросы.

— Моя компетентность спасла тебе жизнь.

— Моя жизнь сейчас отмечена золотой полосой, принадлежит обещанию Великого Змея и всё ещё содержит тебя, поэтому я пока не определился, какую часть считать спасённой.

Лукавый усмехнулся. Совсем тихо.

— Вот теперь ты снова похож на себя.

Врачи уже входили во двор, следом подъехала полицейская машина, люди возле подъезда начали поворачиваться в нашу сторону, и я понял, что следующие несколько часов пройдут в объяснениях, осмотрах и попытках сделать вид, что всё происходящее можно уложить в обычный протокол. Хюррем вдруг подошла ближе и взяла меня за руку, ее пальцы были холодными.

— Олег, мне нужно будет поговорить с вами без остальных.

— О чём?

Она посмотрела на Верочку, потом на Ирину Сергеевну, а после снова на меня.

— О том, что Змей сказал, когда вы его не слышали.

Лукавый внутри меня замер.

— Что именно? — спросил я уже серьёзнее.

Хюррем чуть сжала мою ладонь.

— Он сказал, что однажды попросит вас открыть дверь, и тогда вы поймёте, зачем всё это началось.

Я почувствовал, как золотая линия под рубашкой стала горячее. Где-то далеко, хотя рядом не было ни одного движущегося механизма, раздался тяжёлый металлический скрежет, словно медленно открывалась старая гаражная дверь. Лукавый услышал его вместе со мной.

— Вот теперь, — сказал он, — тебе действительно не показалось.

Я уже собирался ответить, когда из здания отдела вышел дежурный и направился к нам.

— Олег, вас там спрашивают.

— Кто именно?

— Женщина одна. Она сначала хотела написать заявление, потом потребовала участкового, потом сказала, что участковый уже приходил и больше не придёт, потому что в прошлый раз его из квартиры веником выгнали.

Я посмотрел на Верочку.

— Мы вроде собирались в больницу.

— Собирались, но Хюррем и Надежду Павловну уже увезли, Ирина поехала с ними, а тебя с таким коленом врачи всё равно сначала отправят делать снимок, поэтому пять минут мы, наверное, можем потратить на женщину с веником.

— Веник, насколько я понял, принадлежит не женщине.

Дежурный кивнул.

— Вот именно поэтому я и пришёл за вами.

— Ты становишься известным, — заметил Лукавый. — Скоро у тебя появится собственная очередь из покойников, одержимых чайников и людей, которым просто не с кем поговорить.

— Надеюсь, хотя бы талоны выдавать начнут, потому что без записи я больше никого не принимаю.

В отделе нас ждала невысокая женщина лет шестидесяти в аккуратном синем костюме, с большой сумкой на коленях и папкой документов, которую она держала обеими руками. С виду она совершенно не походила на человека, способного выдумать потустороннюю историю, зато очень походила на человека, который хранит все квитанции за квартиру начиная с девяносто восьмого года и в любой момент может доказать, сколько именно кубометров воды потратил в марте. Увидев нас, она сразу поднялась.

— Вы Олег?

— В зависимости от того, что произошло. Если кому-то должны деньги, то вы, возможно, ошиблись этажом.

Она даже не улыбнулась.

— Мне сказали, что вы разбираетесь в необычных случаях, хотя сотрудник на входе выразился значительно грубее и назвал вас человеком, которого зовут, когда нормальные объяснения закончились.

Я посмотрел на дежурного. Тот сделал вид, что очень занят журналом.

— В целом характеристика верная. Рассказывайте.

— Меня зовут Галина Петровна, я председатель товарищества собственников дома номер семнадцать по улице Красноармейской, и у нас уже третью неделю возникают проблемы с квартирой сорок восемь, хозяйка которой умерла в январе.

Верочка села рядом.

— Квартира сейчас пустая?

— Официально пустая. Наследник живёт в Екатеринбурге, приезжать не хочет, коммунальные платежи перечисляет вовремя, поэтому сначала мы туда вообще не вмешивались. Только потом из квартиры начали поступать жалобы.

— Кому? — спросил я.

— Всем подряд. Сначала диспетчеру управляющей компании позвонили и сообщили, что сверху течёт вода. Сантехник приехал, открыл квартиру вместе с участковым, всё проверил и ничего не нашёл, потому что сверху вообще технический этаж. На следующую ночь из сорок восьмой квартиры вызвали полицию и пожаловались на шумных соседей, хотя соседи снизу были на даче, а квартира сверху, как я уже сказала, отсутствует по архитектурным причинам.

— Может, телефон покойной остался в квартире, а кто-нибудь получил доступ к номеру?

Галина Петровна раскрыла папку, достала лист и положила передо мной.

— Номер стационарный. Телефон отключили ещё в феврале за ненадобностью. Кабель обрезан в щитке, я лично присутствовала, потому что наследник попросил оформить акт.

— Тогда откуда поступали звонки?

— Из квартиры сорок восемь.

— Я понял, что из квартиры, но технически откуда?

— Молодой человек, если бы я знала технически откуда, то позвала бы связиста, а не вас.

Лукавый одобрительно хмыкнул.

— Мне она нравится. Оставим её.

— Не начинай.

Галина Петровна чуть наклонила голову.

— Простите?

— Я сказал, продолжайте.

Она достала ещё один документ.

— Позавчера ночью приехала газовая аварийная служба, потому что женщина сообщила об утечке. Газовики проверили весь стояк, перекрыли подъезд, разбудили сорок две квартиры, а утром обнаружили, что в сорок восьмой квартире плита электрическая и газа там никогда не было.

— Уже интереснее, — сказала Верочка.

— Это ещё не интереснее. Интереснее было вчера, когда туда привезли продукты.

Я посмотрел на Галину Петровну.

— Кто заказал?

— Покойная хозяйка.

— Курьер её видел?

— Нет. Он позвонил в домофон, ему открыли, потом дверь квартиры оказалась приоткрыта, а на тумбочке лежали деньги и записка с просьбой поставить пакеты на кухне. Курьер всё сделал, ушёл, а через час вернулся, потому что вместо современных денег ему оставили советские рубли.

— И он только через час это заметил?

— Молодой человек был занят телефоном и, судя по записи с камеры, смотрел на банкноты примерно столько же, сколько обычно люди смотрят на правила пользования лифтом.

— А продукты?

— Остались в квартире. Мы вызвали участкового, открыли дверь, и обнаружили, что продукты аккуратно разложены по шкафам, молоко стоит в холодильнике, хлеб — в хлебнице, а на плите варится суп.

Я помолчал.

— Сам варится?

— Видимо, покойная хозяйка не дождалась, когда управляющая компания займётся её проблемой, и решила сначала поужинать.

Верочка отвернулась, но я заметил, что она улыбается.

— Вы сами входили в квартиру?

— Входила вместе с участковым и слесарем. Никаких людей внутри не было, окна закрыты, балкон заперт, а на кухонном столе лежала записка.

Галина Петровна достала из папки прозрачный файл и осторожно вытащила небольшой листок в клетку. Почерк был неровным, старческим, но вполне разборчивым.

«Галя, скажи этим бездельникам, чтобы вернули батареи. Ночью холодно».

— Она вас знала? — спросил я.

Галина Петровна впервые растерялась.

— Конечно. Антонина Семёновна прожила в нашем доме сорок три года, а я была председателем последние двенадцать. Мы постоянно спорили из-за отопления, мусора, лавочки перед подъездом и голубей, которых она кормила с балкона, хотя я просила этого не делать.

— Может быть, записка старая?

— На обратной стороне написано сегодняшнее число.

Я перевернул листок - дата действительно была сегодняшняя. Рядом стояла ещё одна короткая приписка:

«И приведи того мужчину, который разговаривает сам с собой. Он мне нужен».

Лукавый перестал посмеиваться.Я прочитал записку ещё раз, хотя от повторного чтения она понятнее не стала.

— Откуда покойная хозяйка могла знать обо мне?

— Я надеялась, что это вы мне объясните, потому что лично я до сегодняшнего дня о вашем существовании тоже не знала.

— Может, у старушки хороший круг общения, — сказал Лукавый. — Потусторонний мир тесен, новости расходятся быстро, а после сегодняшнего ты вообще главная тема всех загробных сплетен.

— Там сказано, что я разговариваю сам с собой.

— Она наблюдательная.

— Она умерла семь месяцев назад и никогда меня не видела.

— Тем более наблюдательная.

Верочка взяла записку, поднесла к свету, провела пальцем над бумагой, не касаясь её, и нахмурилась.

— Это писала не мёртвая женщина.

Галина Петровна шумно выдохнула, и по её лицу было заметно, что эта новость должна была успокоить, но почему-то не справилась.

— Тогда кто?

— Кто-то, кто очень хорошо её помнит или хочет, чтобы мы решили, будто помнит.

— Значит, в квартире кто-то прячется?

— Не обязательно человек.

Галина Петровна медленно убрала лист обратно в папку.

— Я двадцать лет работала главным бухгалтером на заводе, двенадцать лет руковожу товариществом собственников и однажды добилась перерасчёта за отопление сразу за три зимы, поэтому напугать меня довольно сложно. Но если вы сейчас скажете, что в квартире живёт не человек, я всё-таки попрошу уточнить, платит ли это существо коммунальные услуги.

Я посмотрел на неё с уважением.

— Вот это правильный подход.

— И ещё один момент, — добавила она. — Сегодня утром Антонина Семёновна подала заявку на установку новых счётчиков.

— Покойная?

— Да.

— В пустую квартиру?

— Да.

— Зачем?

— В заявке написано, что старые считают неправильно и после смерти расход воды почему-то увеличился.

Лукавый расхохотался так громко, что мне пришлось закашляться, чтобы скрыть собственную улыбку.

— Хорошо, — сказал я. — Мы съездим и посмотрим квартиру.

— Сегодня?

Я взглянул на часы, затем на своё разбитое колено, на золотую метку под рубашкой и на Верочку, которая уже поняла, что нормального вечера опять не будет.

— Лучше сегодня, пока Антонина Семёновна не оформила субсидию и не избралась новым председателем вашего товарищества.

Галина Петровна собрала документы и поднялась.

— Этого я как раз не допущу. При жизни она уже пыталась.

— Из принципа?

— Из-за лавочки. Я хотела поставить новую, а она утверждала, что старая ещё хорошая и простоит дольше нас всех.

— Судя по происходящему, — сказал Лукавый, — у неё были основания так думать.

Мы вышли из отдела минут через десять. Галина Петровна пошла впереди, крепко прижимая папку к боку, Верочка шла рядом со мной, а я пытался не прихрамывать слишком заметно.

— Как думаешь, это призрак? — спросил я.

— Нет. Обычный призрак не вызывает газовую службу в квартиру с электрической плитой и не просит установить счётчики.

— Может, она при жизни была очень хозяйственная.

— Может, но записку писало живое существо.

— Живое в каком смысле?

Верочка посмотрела на меня.

— Вот это мы и выясним.

Лукавый некоторое время молчал, потом задумчиво произнёс:

— Интересно, что именно сидит в пустой квартире, притворяется покойной женщиной и зачем ему понадобился человек, который разговаривает сам с собой?

— Ты мог бы хотя бы один раз сказать, что всё совершенно безопасно и мы зря беспокоимся.

— Мог бы, но тогда соврал бы слишком очевидно, а у меня всё-таки есть профессиональная гордость.

Я посмотрел на машину Галины Петровны, возле которой она уже нетерпеливо махала нам рукой. После Великого Змея, чужой реальности и обещания открыть неизвестную дверь поездка к покойной пенсионерке, занятой коммунальными вопросами, действительно казалась почти отдыхом.По крайней мере, до тех пор, пока мы не подъехали к дому и не увидели, что в окне пустой квартиры горит свет, а на балконе женщина в ночной рубашке спокойно кормит голубей. Галина Петровна остановила машину прямо посреди двора и медленно повернулась ко мне.

— Вот теперь, молодой человек, можете начинать разговаривать сами с собой. Потому что Антонину Семёновну я хоронила лично.

Как оказалось, ему было больно. Больно от того, как он видел всех насквозь, но в то же время не понимал их поступков. Он не мог найти себе места в этом мире. Он искал таких же людей, как он сам, но так и не мог найти.

В конце концов он не стерпел. Он вывалил все свои страдания прямо мне в лицо. Не сразу, конечно, — через пару месяцев после знакомства. Я сразу его принял. Я понял, что ему тяжело и больно. Принял его таким, какой он есть.

Он писал мне каждый божий день, рассказывал истории — как из своего опыта, так и те, что случались на тот момент. Я его не осуждаю за это, конечно. Я был готов к тому, что он захочет, чтобы я стал похожим на него. Вернее, я сам ему предложил.

Радости не было предела. Он так же рассказывал мне разные истории, но с глубокими скрытыми подтекстами. Я их искал. В конце концов дошёл до его уровня.

Примерно через год я уже осознал всё, что он хотел бы, чтобы я осознал. Мы вместе оценивали ситуации, предлагали выводы, находили скрытые мотивы людей.

Мы встречались и в реальной жизни. Правда, редко. Оказалось, что он живёт очень близко — в ближайшем городе, точнее, в пригороде.

А в честь года нашей дружбы нас куда-то свозили развлечься. Но я уже не помню куда. Помню только, что было весело. Мне не нужно было ничего больше. Он рядом — и это было главным.

Всё было более чем идеально. Я считал его лучшим другом. Знал, что его никто и никогда не заменит. Ценил его. Но всё прекратилось ровно через два года после знакомства.

За пару дней до смерти он часто говорил о том, что этот мир не наш. Что мы попали не в тот мир. «Может быть, это ошибка?» Он был переполнен чувствами. Как вдруг сказал мне: «Может, пойдём уже отсюда? Попробуем… умереть?» Эти слова становились всё весомее. Я наотрез был против. Я заверял его, что в этом мире есть прекрасное, что-то достойное нашего взгляда. «Ты ещё молод и не знаешь мира», — говорил я. Он понимал, но отвергал моё мнение. Впервые. Тогда мы серьёзно поругались.

3 октября. 13:23. Он пишет: «Я больше не могу. Если хочешь со мной — жду через полчаса у моего дома». Я сразу побежал к родителям, чтобы они отвезли меня как можно скорее.

Мы мчались, как могли. Но было поздно.

По приезде, в начале улицы, я увидел его у его же дома. С ножом в руках. Я вылетел из машины на ходу. Я бежал к нему. Но он будто не видел и не слышал меня. Он воткнул этот нож себе в живот. Да ещё и провернул. Я подбежал к нему, сразу обхватив его тело руками. Он заливался кровью. Родители вызывали скорую. И вдруг пошёл дождь.

«Меня услышали. Ты ведь помнишь мои слова про смерть?… Пообещай мне, что ты продолжишь совершенствоваться в этом направлении. Я оставляю тебе эту тайну. Если не умрёшь, у тебя целая жизнь, чтобы подумать, почему я хотел умереть именно в дождь».

Он не давал мне ни секунды перебить его. Мне даже казалось это грубым. Он бормотал ещё долго, но уже не о том. Некоторые слова были непонятны.

Через пару минут приехала скорая, мы вместе с ними доехали до больницы. Мы ждали примерно час. Позже сказали, что он не выжил — потерял слишком много крови. До этого момента он уже был ранен, порезал вену случайно, по его же рассказам. Видимо, кровь не восстановилась до конца.

Я хотел побыть один. На свежем воздухе. Я просидел у больницы до вечера, а потом мы уехали.

Позже нас вызвали в полицию как свидетелей — опросили, быстро отпустили. Нож был в его руке, а на мне — его кровь. Следов борьбы не было.

Но вот что странно: я даже его имени не знал.

А загадка его смерти мной пока не разгадана.

Вообще, я, конечно, рад, что Ра жив, но ни хуя не рад, что вопросов больше, чем ответов, один из них — что за чемоданчик в руках у Ра, который он ставит на стол? Зачем туда президент вставляет ключ и вводит код, перед активацией открытия кейса? Для чего выбирать спутник с расположенным в космосе оружием и захватывать, в лесах Сибири, далёких от мегаполисов, цель: тяжёлый боевой вертолёт, с кроссовыми мотоциклами на борту? В поток моих вопросов, с некоторыми ответами вклинился президент.

— Это Бур и его команда, спешат забрать вас у меня и доставить к брату. — Палец клацает по клавиатуре. — Спешил. В компании ребят из военизированного подразделения партии «Чёрная Россия», ЧВК «Чё». Грубая физическая сила из отборных вояк, при партии, классика жанра. Если тебе вдруг интересно, я давно знаком с Буром, и он давно зарекался, цитата: «Набить ебальник при первой встрече». Сомнений в том, что он осуществит намерение, нет, посему я предпочту его ликвидировать, прежде чем он до нас доберётся. — На экране вертолёт начал давать залпы фейерверков, и мне, далекому от военного дела чуваку, откуда-то стало понятно, что так вертолёт отработал атаку тепловыми ловушками. Палец президента повторно бьёт по клавиатуре, приговаривая:

— О его подходе к решению задач слагают легенды. Мастер диверсий, бескомпромиссный боевик, сеющий террор и панику, только в бою с моей охраной ему ничего не светит, да и здесь он лишним будет, незачем отвлекать нас от посиделок в узком кругу близких друзей, кстати, о друзьях, вы ведь не против, если я приглашу сюда друга вашего детства Малика? А то вы всё один, да один, в кругу малознакомых людей, а ведь для скорейшего выздоровления вам нужны комфорт и уют.

Малика? Он-то тут при чём? И вообще, откуда он про него узнал? Мы уж лет так цать, как не поддерживаем контактов, с похорон общего друга и наставника, Аскета.

На мониторе кейса видно, как ракеты, выпущенные по вертолёту, снова отработали тепловые ловушки. Слышен, тяжёлый, раздосадованный выдох президента и очередное нажатие клавиши для новой атаки на вертолёт. Из того же чемоданчика президент достаёт телефонную трубку, перебирает визитки, находит нужную и вводит, с неё, номер. Короткая пауза ожидания в три телефонных гудка, прерывается протяжно-вальяжным голосом из динамика с сильным кавказским акцентом:

— Ааалёёу.

— Здравствуйте, с вами президент Российской Федерации разговаривает, представьтесь, пожалуйста.

— Ну, Малик Я!

— У меня друг ваш Иван находится, на восстановлении, не хотели бы вы его навестить?

— Слишь. Шутник, за именэм шисэтёрки обчества ситых палитариев, чё нада тибе? Еси Ивано навестить нада, ты иму там тай трупачку, пуст сам мине фсё раасскажит. Нам не нужен передаст.

— На данный момент у него отсутствует возможность вербальной коммуникации.

— Вер… Ебальной коммутации? Эээ? Ти зачем так гаварищь? Слишь, ти чё так воаще базарищь? Па харашему тибе гаварю, тэльефон Ванко дай.

— Он сейчас говорить не может, по естественным причинам. На его скорейшее выздоровление и реабилитацию пущены все доступные ресурсы, мы предпринимаем необходимые меры по обеспечению комфортных условий восстановления и…

— Меры, мэры, эс эс сэ эры… Еси сам ни можешь вилечить, мине вези тада иго, как нада стелаю, он блисский мой, понял? Бистро Ваньку трубку дай к губам, пусть дышит в неё.

— Уверяю вас, он в полной безопасности, скоро вы сами в этом убедитесь. Собирайтесь. Вскоре за вами придут люди и доставят к нам.

— Слишь ти, чмурло с дирявым тузом. — Перебивает Малик, сильно повысив голос. —  «Собирайтесь» это ваще чё? Сучкам зваим бутешь указывать чё делать. Табе чё значимость собственная пказалась? Сперма с куя хасяина в голову утарил? Пока ти будешь атчёт тля профсаюзного собирания делать, я твой очко далбить буду, если ты с Ванюхой чё то сделал. Ти понял?

— Рекомендую вам воздержаться от излишней эмоциональности.

— Давай, давай… без анальности, смари в роте своём хуем нэ подавись. — Притворный смех, отыграть, якобы, удачность шутки. — И эт самое пошёл на хуй, без объяснений в любви и вот этого вот «рикамендую». Хех. Мужу сваиму рикамендавать будэшь, клоун билять. Я тебе, гандон, мамой клянусь, твой день рожденья ибать тебя, если братишке трубку не передашь.

— Судя по лексике, вы принципиально игнорируете переговорный этикет и общепринятые нормы о дозволенном и запрещенном в устной речи, заверяю вас, Иван, в безопасности. — Тональность голоса приняла тяжелые окраски окаменелой властности и беспощадности. — Сами знаете, жизнь штука такая, сегодня есть, завтра нет, настоятельно рекомендую тщательнее подбирать слова при личном общении. До скорой встречи.

Президент кладёт трубку и обращается к Ра:

— Распорядись от моего имени, чтобы по пути ему манеры поправили. — Отмахивает его рукой, в знак приглашения к исполнению сказанного и продолжает общение со мной:

— Иван! Я ничего не хочу сказать, но вот из праздного любопытства поинтересуюсь, вас вообще адекватные люди окружают? Малик, конечно, не братец ваш, но и он на меня впечатление произвёл, специфичное, но впечатление, мало у кого духа хватает так со мной разговаривать, меня это даже слегка раззадорило. Отвыкс.

Отвык? Когда привыкнуть-то успел? Поймал себя на мысли что никогда ранее не думал, о нём как о человеке из плоти и крови, я всегда воспринимал правителей только как образы, транслируемые с экранов, а тут вот он, щёчки румяные, ебало довольное, стоит чего-то вещает и подозрительно тщательно осведомлён обо мне и моей жизни, но что-то мне подсказывает, что это такой себе повод для радости, а тем временем он продолжает односторонний диалог.

— Знаете, Иван, как бывает, вас что-то озадачило, и вы начинаете жить поисками ответов, чтобы ничего не отвлекало думать, абстрагируетесь от суеты и едете подальше в лес. Руководствуясь такой логикой, я направился, в аномальные зоны тунгусского метеорита, во время своего официального отпуска. В мою программу мероприятий входили местные мастера охоты, рыболовства и шаманы, что ищут пути к себе в мистике, на уровне духов, но изначальный интерес, кроме поиска ответов, был в моём хобби, поиске упавших метеоритов. Вы, например, знали, что падение метеорита стало причиной изменения экосистемы планеты, от чего многие прежние виды живности умерли, только вот не умерли бы динозавры, не получили бы свой шанс млекопитающие. Метеориты продолжают падать на Землю, и в нашу эру, что начинается от рождения Христа, уже прилетело несколько тысяч астероидов. Изначально я, тут, искал живых очевидцев падения «Тунгусского метеорита», кстати сказать, нашёл, они уже старенькие, но поведали мне алгоритм его поиска, и он оказался возмутительно простым: взвешивать шарики, которые можно обнаружить в земле, напёрсток таких шариков может весить больше сорока килограмм, и чем они тяжелее, тем метеорит ближе, только вместо поиска метеорита, меня преследовали сигнальные огни в местах, где обычно нет людей, сначала мы нашли Ра, а спустя время и вас.

Официальный отпуск? Я об этом никогда не думал и относился к президенту, как к титулу, а не как к занимаемой должности, у него, если подумать, и заработная плата есть, интересно, а больничный ему сколько процентов от оклада оплачивают и что вообще входит в соцпакет правителя России? Не то чтобы мне это прямо сильно интересно, но мысли об этом меня занимают больше, чем-то, что он говорит, этот бедолага, похоже, где-то потерял листок, со списком интересных мне тем и очень хреново импровизирует:

— Открою вам секрет, который мне открылся в провидениях на сеансе с духами, у местного шамана, когда я искал вариант максимально счастливого будущего для нашей страны. В видениях я увидел выборы, только выборы те были не человека, а способа организации власти: парламент, монархия, или то что предложит придурковатая оппозиция с их вечно раздутым недовольством и призывами к очередной революции. Я неспроста заговорил с вами о моей симпатии к монархии. Кандидат, от монархии, что потенциально может стать правителем, должен породниться со мной через совместное потомство, это условие беспрепятственного допуска к надвигающимся выборам. Лично я буду представлять старую власть, но агитировать стану за монархию и уверен, что, если народу дать свободу выбора, люди охотно вернуться к передаче власти по наследству, нужно только правильные тезисы, с нужной стороны подсветить. Народ привык ко мне, доверяет, люди знают, что я им плохого не желаю, обещания выполняю и не имею привычки врать попусту, потому пришедшие на выборы, без отторжения примут, что внук мой, будет гарантом безболезненного перехода от одной системы к другой. На том сеансе с духами я узнал, что вас двое, что вы как две капли воды, я до сих пор не могу поверить в столь поразительное сходство.

Президент смотрит на меня и мотает головой, словно отказывается во что-то верить. Мол, нет, не может быть, это не может быть правдой.

— В провидении, мне встретился ваш с братом образ. Сначала я ничего не понял и удивился, до сильного возмущения, когда узнал человека с громкими заявлениями на фоне потревоженной могилы, удивился настолько, что был готов возмутиться или оспорить увиденное, только вот откровения местных духов не то, с чем можно спорить, отказаться или вернуть отправителю. Такую информацию надо принимать полностью и безусловно. Шаман, проводивший ритуал, посоветовал обратиться за помощью в понимании и принятии, к хранителям вашей генетики…

Бля… Опять эти селекционеры-распиздяи, он мне сейчас тоже будет втирать, про гены всех правителей мира и ребят из учебников по истории? Лучше бы он решал проблемы государства, а не вёл диалоги о своих приходах со странными ребятами и полудохлым чуваком, которому это всё сильно фиолетово.

—… От них я узнал, что вас двое, что вы абсолютно одинаковы снаружи, но совершенно разные внутри, вы не иначе чем квинтэссенция баланса добра и зла, каждый со своим одним изъяном. У тебя есть один грех, у него есть одна благодетель. Твой грех — это уныние, он же лень, а его добродетель — трудолюбие. Было бы славно, если бы ему было лень заниматься всякой дичью, а ты бы взял и реализовал свои мечты и потенциал, но, увы, всё так, как есть, включая обстоятельство, что в любом из вас, гены кишат правителями всего мира. При всей моей симпатии к вашему брату, именно вы мой ответ в вопросе третьего кандидата и преемника, по передаче власти. Вы мой золотой ключик, вы будущий отец моего внука и первый монарх…

Хорошо устроился, сказали бы мне некоторые люди, ведь фактически ко мне президент свататься пришёл, о возможных детях с его дочерью говорит, должность хорошую предлагает, но на такое «хорошо устроился», я бы ответил, что лучше ещё поработаю.

—…Я вас искал, но не мог найти, все нити обрывались в заводском цеху с большим количеством трупов криминальных авторитетов. Я отчаялся в поисках, и пребывал в глубочайшем унынии, но вот вы сами приплыли ко мне, к моему секретному бункеру в Сибири, о существовании которого знает «полтора землекопа», и вижу в этом знак свыше, эта встреча была нам предначертана, самой судьбой. Признаюсь, мне было трудно из вас выбрать, ведь, как показывает история, среди правителей, наиболее влиятельными были либо очень высокоморальные, либо исключительно аморальные личности, по итогу вы высокоморальный монарх, а брат исключительно аморален, но именно счастье моей дочери предопределило вашу дальнейшую судьбу, возможно, если бы не она, я бы основательнее подумал о втором кандидате и сделал иной выбор… Раз мы теперь потенциальные родственники, предлагаю перейти на «ты». Ты, когда-нибудь обращал внимание на то, что люди слишком привыкли к добрым правителям?

К добрым? А как насчёт ебанутых? Может, среди властолюбцев все такие? Нормальному человеку ведь не придёт в голову делать из обычного прожигателя жизни, на хую вертевшего власть, президента или монарха с опцией оплодотворения родной дочери. Они оба точно ебанутые, и совсем не хотят понимать, что нормальному человеку всё вот это управление страной на хуй не нужно. Я искренне не понимаю какой, прикол с утра до вечера заниматься всякой скучной хуетой, бумажки разные подписывать, слушать отчёты, награждать кого-то, иногда пиздеть с другими президентами о всякой там экономике или ещё чём скучном для человека, которому прикольно похавать в фастфуде, забухать в случайном баре, поиграть онлайн, кинцо какое попялить или с утра, сидя на унитазе, потупить в телефон, угарая с мемов и мудаков в комментариях, я не готов отказаться от этого во имя того, чтобы жить в музее и везде таскаться с охраной, мне на хуй такая жизнь не нужна. Эти двое, своими планами на счёт меня, пиздец как заебали, какого хуя никто не говорит: «Братан, ты, наверное, знатно подзаебался, давай катнём катку другую, покури вдоволь сижек, похавай нормально, расслабься, приди в себя». Они молча интегрировали меня в свои планы, даже не попытавшись объяснить, а мне-то это нахуя надо? Тем временем президент продолжает бубнить на фоне:

— Если разобраться в вопросе, то у нас только добрые правители и были, даже Рюрик Иван IV Васильевич, он же Грозный, сильно проигрывал в кровожадности европейским правителям тех времён. А Грозным стал величаться, потому как умел производить нужное впечатление, если угодны англицизмы, шоумейкер конца средних веков. Он со скромным показателем в 4000 казней и 20 000 от рук опричников, стал эталоном тирании и деспотии, недотягивая даже до жертв одной Варфоломеевской ночи, где миролюбивые католики за одну ночь убили порядка 30 000 протестантов. Но то умирал обычный люд, мутивший воду, их жалко только когда мало.

Президент прикуривает сигарету. Истерично клацает кнопку, несколько раз, выпуская соответствующее количество залпов ракет, и нервно выдыхает дым из правого уголка губ, продолжая исторический экскурс.

— Однажды в районе Поганой лужи, известной сегодня, как Чистые пруды, Иван Грозный помиловал более ста преступников и казнил более ста представителей знати. Вопиющее событие по своей сути, где перед законом все оказались равны. О законе! — Поднял указательный палец, подчёркивая важность. — При Иване Грозном появился первый нормативно-правовой акт, регламентирующий наказания, при нём появились первые тюрьмы, но, наверно, лучше стоит упомянуть, что при нём появилось книгопечатание, что он первый царь, производное от «Цезарь», ранее были князья, первый правитель, присоединявший не только русские земли, но и ханства Казанское, Астраханское и Сибирское, Башкирию, он увеличил территорию почти в два раза и сделал Россию самым крупным государством Европы. При нём появлялись и укреплялись многие города, среди которых Самара, Уфа, Воронеж, сегодня города-миллионники, а по критерию городов с населением больше миллиона, на начало третьего тысячелетия, Россия единственная европейская страна в топ-10 и занимает 4 место в мире, уступая Китаю, Индии и Бразилии, у нас таких городов 16, например, в США их всего 9, и место их десятое. Но при всех выдающихся достижениях первого царя люди помнят только сюжет картины из Третьяковской галереи, которая не имеет никакого отношения к действительности. Грозный не убивал своего сына! Топил ли он незаконнорожденных отпрысков? Да. Казнил ли он двоюродного брата? Да. Рука не дрогнула в расправе даже над митрополитом, но убивал ли он сына? Нет. На картине вымысел.

В отличие от притязаний на мою свободу выбора своего будущего, исторический экскурс у меня не вызвал внутреннего отторжения, даже, наоборот, как-то поуспокоил, и я, вымотанный всплеском внутреннего несогласия с происходящим, закрыл глаза, рассчитывая уснуть и проспать до моего появления в цивилизованном обществе.

Комнату в общежитии нашла, далеко, правда, от школы и садика, но дёшево. Собрала по сусекам, заняла у соседки, продала ковёр, что свекровь когда-то подарила. Но как только Ира начала складывать вещи, всё пошло прахом. Именно сегодня...

Сначала Колька. Только пришёл из садика и сразу показал кроссовки. Подошва отвалилась так, что носок торчал наружу. Мальчик смотрел на неё своими большими глазами и молчал, а она внутри всё сжималось - что теперь делать? Без обуви никак... Может можно пошить?

Потом Светка прибежала с прогулки. Добила. Залезла на забор за кошкой и испачкала единственные приличные штаны зелёной краской. Краска была масляная, едкая, и Ира знала, что отстирать её невозможно.

- Мам, ну прости. Я нечаянно...

Вроде ерунда. Но Ира тогда не выдержала. Выбежала из квартиры и уже в подъезде всхлипнула. Села на скамейку и разревелась уже по-настоящему. Сил не было.. Ни помощи. Никому она не нужна с двумя детьми. Завод закрылся, работы нет...Сейчас все её гроши уйдут на эти непредвиденные траты...

Так и придётся жить с этим извергом...

Ира закрыла лицо руками и завыла, тонко, жалобно, как раненый зверёк.

Темнело...

Она не заметила, как мимо скамейки проплыла женщина. Необычная такая, яркая, красивая, в чёрном платье, с золотой цепочкой на шее, с серьгами, что сверкали даже в сером свете. Губы накрашены красной помадой, волосы уложены волной, как у кинозвезды.

За ней шёл мужчина, здоровый, с бандитским лицом, в кожаной куртке, шагал он, как побитый пёс, плечи опущены, взгляд в пол. Женщина явно злилась.

-Ты меня не уважаешь, Серёж! Дарить мне ношенное... Кольцо совсем мало... Перед людьми было стыдно. Скажи спасибо, что я уж там не стала тебе в лицо кидать. Сам говорил, что у тебя куча денег, а даришь мне цацки бывшей жены! Потому она и ушла от тебя, жмота!

-Это не же не бывшей жены, Мариш... Клянусь...

Мужчина что-то оправдывался, но Ира почти его не слышала, от ее слез и рыданий заложило уши. Женщина прошла мимо, но вдруг остановилась.

Обернулась.

Посмотрела на Иру внимательно, даже как-то жадно, изучающе. Ира подняла голову, встретилась с ней взглядом и сразу же отвела глаза, стыдно было, что её такую видят.

Жалкую, с синяком на щеке...

Женщина подошла ближе. Показательно сняла с ушей серьги, крупные, с камнями, сверкающие даже в темноте. Вытащила кольцо из сумочки- толстое, массивное. И всё это, не говоря ни слова, сунула Ире в руки.

Ира онемела. Руки сами сжались, металл обжёг пальцы. Женщина, обернувшись к мужчине, чуть ли не прокричала.

-Вот так, понял?Будешь знать, как в следующий раз мне дарить цацки, которые носили другие! Мне надо новое! Эксклюзивное! А это я выкину, мне не нужно!

Мужчина раскрыл рот, но не успел ничего сказать, женщина развернулась и пошла прочь, цокая каблуками, гордо вскинув голову. Через несколько шагов остановилась, вернулась и, не глядя на Иру, накинула ей на шею цепочку. Быстро, деловито.

- И это тоже. Хочу тонкую, а эту пусть кто-то другой носит.

И ушла. В сторону дороги, где ждала машина. Мужчина, что-то хотел сказать, но махнул рукой. Поплёлся за ней, виновато вздыхая. Через минуту хлопнула дверца, заурчал мотор, и всё стихло.

Ира сидела на скамейке с открытым ртом. В руках серьги и кольцо. На шее цепочка. Тяжёлая, тёплая, настоящая. Она даже дышать перестала. Золото. Настоящее золото. С камнями, с пробой, с весом.

-Это сон или я сошла с ума???

Она оглянулась - никого. Двор пустой, тихо, только ветер шуршит листьями. Как будто ничего и не было. Как будто привиделось. Но в руках у неё было золото, тяжёлое, тёплое, живое.

Ира не знала, сколько просидела на скамейке. Может, пять минут, может, час. Поднялась. Руки тряслись. Она пошла к ломбарду, который был через три дома. Лысый мужик с цепким взглядом, долго их рассматривал, взвешивал, крутил в руках. Потом назвал сумму.

Ира не поверила ушам. Это была такая сумма, которой ей хватило бы на несколько месяцев спокойной жизни. На комнату, на еду, на одежду детям.

На её новую жизнь.

Она взяла деньги, сжала их в кулаке и вышла на улицу. В лицо ударил холодный ветер, но Ира улыбнулась. Впервые за много недель.

Утром она сняла хорошую комнату, недалеко от школы и садика. Купила Кольке новые кроссовки, не какие-нибудь, а нормальные, крепкие. Светке штаны, красивые, с кармашками, и ещё платье в цветочек, которое та так хотела.

Продуктов накупила сразу на неделю, чтобы дети ели досыта. Даже себе купила новую кофту, давно мечтала.

Собрала вещи, оглядела квартиру, в которой столько лет мучилась, и вышла из дома мужа.

Он пару дней приходил к садику. Орал, требовал вернуться. Ира оба раза вызывала милицию - криком. Прохожие мужики подходили и видя испуганную женщину, обещали его избить. Он испугался, больше не приходил.

Ира устроилась на работу, продавщицей в маленький магазинчик рядом с домом. Дети ходили в школу и садик, привыкали к новой жизни. Они перестали вздрагивать по ночам, а днём боятся за маму...

Ира иногда вспоминала ту женщину. Ту, что шла по двору в чёрном, ругалась на мужа и вдруг остановилась около неё, заплаканной.

Ира так и не узнала, кто она... Случайная прохожая или посланница Божья? Не знала, что на самом деле она думала - пожалела Иру или просто "проучила" мужа...

Но этого было достаточно, чтобы Ира не опустила руки, не пошла ко дну...

А может и вовсе не было никакой женщины и сама вселенная сжалилась над ней?

Как-то раз, спустя год, Ира случайно проходя через тот двор, вдруг почувствовала - кто-то смотрит. Она оглянулась - нет, никого. Только ветер шуршит листьями, да где-то лает собака.

Показалось.

На душе было хорошо. Вот она, та самая скамья. Она взглянула неё и попыталась вспомнить лицо женщины. Не получается. Точно - не спроста всё это... Она подняла голову и улыбнулась.

- Спасибо...

Со старой берёзы на неё посыпались листья - желтые, теплые, озорные... Как будто кто-то сказал - "пожалуйста".

Я нашла его совершенно случайно. Когда убиралась в кабинете мужа, задела рукой стопку старых глянцевых журналов на нижней полке шкафа, и из них на ковер тяжело вывалился черный планшет. Я отлично помнила этот гаджет: года три назад Артем клялся, что потерял его в дальней командировке, когда возвращался из Екатеринбурга. Мы тогда еще безумно ругались из-за дыры в семейном бюджете, ведь технику пришлось экстренно покупать заново взамен утерянной.

Тогда я поверила его честным глазам. Сейчас — почему-то ни на секунду.

Пыли на нем почти не было, значит, лежал он там далеко не первый год. Руки слегка дрожали, когда я нажала на боковую кнопку включения. Экран неожиданно ярко вспыхнул, и... планшет не потребовал никакого пароля. Артем, судя по всему, был абсолютно уверен, что устройство давно покоится на дне какого-нибудь вокзального мусорного бака, или просто в спешке забыл, что полноценный сброс до заводских настроек так и не сделал.

Внутри меня сразу же кольнуло тяжелое, липкое предчувствие. Я судорожно открыла галерею. Первые папки были забиты скучными рабочими чертежами, таблицами и старыми фотографиями с нашего семейного отдыха на море. Но стоило пролистать чуть ниже, в скрытый облачный архив, как пальцы сами собой замерли над сенсорным экраном.

Папка называлась банально и обманчиво: «Ремонт 2023». Но внутри не было ни кафельной плитки, ни рулонов обоев, ни счетов из строительных магазинов.

Там сотенными рядами шли свежие, сочные, пронзительно-счастливые фотографии. На них мой муж — безупречный, любящий, уставший на словах Артем — сиял совершенно другой, незнакомой мне жизнью. Вот он с открытой улыбкой жарит стейки на террасе залитого солнцем загородного коттеджа. Вот бережно держит за руку красивую, ухоженную женщину с мягким, открытым взглядом. А вот они вдвоем весело кружат в воздухе девочку лет четырех с огромными бантами и такими же пронзительно-серыми глазами, как у моего мужа.

В этот самый момент дверь в кабинет резко распахнулась, и в комнату вихрем влетел наш семилетний сын Данил, на ходу пытаясь починить сломанную машинку:

— Мам, смотри, тут у гоночного карыча переднее колесо напрочь отвалилось, ты сможешь по...

Данил на секунду заглянул через мое плечо прямо на ярко светившийся экран планшета и звонко, с детской наивной прямотой выдал:

— Ой, папа! А это что за девочка? Мы же с тобой и с папой в такой парк аттракционов никогда не ходили! И дача какая-то чужая, у бабушки совсем не такая...

Дыхание мгновенно оборвалось, словно меня ударили под дых. Я судорожно, трясущимися пальцами заблокировала экран, прижимая черный пластик к груди так сильно, будто от этого жестокая правда могла раствориться.

— Ничего, сынок, это... это старые рекламные картинки, папа просто работал с дизайнерами по интерьерам, — соврала я дрожащим, чужим голосом, чувствуя, как по щекам помимо моей воли катятся первые горячие слезы. — Беги в свою комнату, я сейчас приду.

Когда за Данилом плотно закрылась дверь, я дрожащими пальцами снова разблокировала устройство и открыла свойства последнего файла, чтобы проверить геолокацию. Адрес находился всего в получасе езды от нашего унылого спального района.

Я медленно поднялась и подошла к зеркалу в полный рост. На меня смотрела бледная, задерганная женщина в застиранном домашнем халате — та самая, которая последние восемь лет тащила на себе весь быт, жестко экономила на каждом визите к стоматологу и искренне радовалась редким дешевым тюльпанам, потому что «Артемка строит грандиозную карьеру, ему сейчас невероятно тяжело».

В тишине резко завибрировал телефон. На экран пришло новое сообщение от мужа:

«Любимая, на работе опять аврал, завал полный, буду за полночь. Даже не жди меня, поужинайте с Данилом вдвоем».

Я посмотрела на замороженный экран планшета, где мой «трудяга-муж» нежно целовал макушку той самой чужой девочки, и тихо, отчетливо произнесла в пустую комнату:

— Ничего страшного, дорогой. Я как раз планировала познакомиться с твоей второй семьей лично.

📚 Читайте ещё:

«— Какая знакомая жена... — улыбнулась мне незнакомка с порога»