Данил бродил у границы Черного леса, без особой надежды высматривая козу. Подходить ближе он не решался, еще никто из простых жителей не вернулся с той стороны. В лесу бывали только дровосеки, но даже они никогда не ходили по одному и к ночи.
Деревья стояли плотной стеной, неподвижные, высокие, холодные. Ни единого птичьего крика не доносилось оттуда, ни единого комариного писка — только тишина, от которой в груди что-то тревожно шевелилось.
Данил знал, что найти козу он не сможет. Никто уже не сможет, в лесу не было места живому. Еще он знал, что домой без козы возвращаться нельзя, вот и бродил вокруг, надеясь сам не зная на что. При одной мысли об отце сводило скулы, слишком свежа в памяти была последняя порка. Еще нескоро Данил дорастет до того времени, когда сможет дать отпор, сейчас оставалось только терпеть. В деревне никому не было дела до воспитания чужих детей, отца уважали, никто бы не осмелился его жизни учить. Так и вышло, что после смерти матери Данил остался один на один с отцовской яростью. Хлипкого Ваську отец никогда не наказывал, срывая всю злость на старшем сыне. Данил часто размышлял, за что отец так его ненавидит, и в конце концов пришел к выводу, что дело в их непохожести. Черноволосый и черноглазый Данил был полной противоположностью кучерявому, коренастому Матвею. Не пошел он и в мать, рыжеволосую, полнотелую Елену. Зато Васька взял и от нее и от отца понемногу, да так удачно, что с первого взгляда поймешь чей это сын.
Мать при жизни украдкой говорила, что Данил похож на деда. Украдкой, потому что отец таких разговоров не выносил. Дед считался колдуном, а ведовство теперь в деревне крепко осуждалось.
— Сучий сын! — окрик отца заставил Данила дернуться на месте. Вынырнув из мыслей, он не сразу понял, что всё еще стоит у края Черного леса, а солнце почти скрылось за горизонтом.
Отец держал в руке плеть, взгляд его полыхал злобой, и никакая темнота не могла этого скрыть.
— Это не я, батя, не я... — Данил сам себя презирал за севший голос, но не мог с собой совладать, накрепко вбитый с детства ужас делал его перед отцом слабым и безвольным.
— Сучий сын, — повторил отец, шагнув к Данилу. — Я...
Он со свистом рассек воздух плетью.
Он не торопился, шаг за шагом продвигаясь по направлению к сыну.
— Я её найду! — вставая на колени, сам не зная, на что надеясь, ведь это никогда не помогало, закричал Данил.
Свист, плеть разорвала кожу на щеке, боль обожгла лицо, Данил повалился на землю, закрывая голову руками.
— Найдешь, сученыш, еще как найдешь! — взревел отец, снова замахиваясь.
Но вместо удара плетью он рывком поднял сына на ноги и развернул к лесу.
— Без козы не возвращайся! — приказал он и пинком отправил Данила прямо в черные ветви.
Данил прежде не понимал, что значит "оглушительная тишина", но сейчас, поднявшись на ноги по ту сторону границы с Черным лесом, не просто понял — прочувствовал. Тишина действительно оглушала. Не было слышно даже собственного дыхания. Он вытянул перед собой руки, чтобы удостовериться, что не умер и не превратился в духа.
— Отец? — позвал он, но не услышал своего голоса.
Сглотнув, Данил оглянулся. К его удивлению, в лесу не было темно. Сумрачно, но все же отчетливо видно голые ветви и тропки между деревьями. Непонятный свет отражался от всех поверхностей как свет свечи отражается от спинки жука. Он смог разглядеть даже черную, каменистую землю под ногами.
Кустарник за спиной сомкнулся плотной стеной. Данил дотронулся до него, в надежде выйти обратно и как-нибудь умилостивить отца, но тонкие веточки стали тверже камня. Он водил ладонями по переплетениям, давил и даже колотил по ним кулаками, однако стена не дрогнула. Тогда он пошел вдоль нее, ощупывая каждый выступ, но сколько бы он не шел, ничего не менялось.
Осознав, что его усилия ни к чему не приводят, Данил испугался, что уйдет слишком далеко и совсем не сможет вернуться в деревню. Тогда он сел на неожиданно мягкую землю и облокотился о стену.
"Дровосеки приходят сюда каждое утро воскресенья," — размышлял он, — "и выходят после полудня, а значит, проход должен будет снова открыться уже завтра, нужно только подождать. Всего одна ночь и я отсюда выйду." Про то, почему проход открылся сегодня для него, он предпочел не думать.
Немного успокоив себя этими мыслями, Данил снова огляделся. Про Черный Лес он знал немного. Детям строго-настрого запрещалось подходить близко, что, конечно, привело к тому, что каждый ребенок хоть раз побывал у границы. Лес появился еще до рождения Данила, из обрывков разговоров, что велись шепотом между взрослыми, он знал, что создали Лес колдуны, и его дед в том числе. Раньше колдовство было в почете, дедам подносили подарки и просили милостей для семьи. А потом пришла большая засуха. Два неурожайных года подряд, начался голод и жители обвинили во всем колдунов. Их было двое, Данил не знал их имен, даже имени собственного деда, произносить их в деревне запрещалось, чтобы не привлечь новую беду.
Колдунов сожгли, привязав к сухому дереву на краю деревни, у самой кромки леса. Костер получился большой и жаркий, старики умирали долго и мучительно под хор проклятий от деревенских. Когда огонь, наконец, потух, сухое дерево осталось стоять как и стояло, только стало черным, гладким и твердым, словно камень. От тел не осталось даже праха. Никто не догадался уничтожить и дерево, и утром за ним вместо привычного леса стоял черный, мертвый лес, в котором пропадало все живое.
Несколько добровольцев, которые отважились войти туда, так и не вернулись. Позже их обугленные кости нашли дровосеки, но побоялись возвращать их в деревню, так и оставив неупокоенными в бесовском месте.
Дровосеки появились случайно, пятеро смельчаков, что решились пойти в лес после первых пропавших. Они обвязали себя веревкой, конец которой держали самые крепкие мужчины, в числе которых был и отец Данила, Матвей. Вернувшись, они принесли с собой обломки каменных ветвей, которые староста приказал немедленно сжечь. И оказалось, что ветви те горят долго-долго, куда дольше обычных дров, и жара дают в три раза больше. Сначала деревенские испугались адова огня, но подошедшая зима и нехватка дров сделали свое дело, и скоро за колдовские дрова торговались, закрыв глаза на их происхождение.
Так и повелось, что каждое утро воскресенья все те же пятеро дровосеков отправлялись в Черный Лес за добычей. Каждый раз приходилось идти все дальше на поиски обломков, ведь ни топор, ни пила не причиняли деревьям никакого вреда, рубить их было бесполезно, и приносили их всё меньше.
Данил не заметил, как задремал под эти мысли. Ему снился дед, которого он совсем не знал. Черный, худощавый, он смотрел на него черными глазами и одобрительно кивал, обугленной рукой подзывая ближе. И Данил шел. Не хотел, но шел, шаг за шагом, обливаясь потом от страха, чувствуя как запах горелого мяса от деда забивает нос и оседает в горле. Вот черные пальцы легли на плечо и притянули к шипящей красными угольками груди.
— Не бойся, мой мальчик, не бойся, — шептал дед, и обнимал Данила, укутывая в кокон из черных, голых ветвей.
Угольки в его груди тлели, уютно потрескивая и грея Данила. Глаза закрывались и он провалился в сон во сне.
Теперь он видел Ваську, бестолкового братца, которому отец позволял все, в то время как с Данила готов был содрать шкуру за малейшую провинность. Васька вел на веревке Бяшу и манил Данила за собой. Он подвел козу к Черному Лесу и хлестнул ее палкой. Бяша взбрыкнула и скрылась среди черных веток, а Васька хитро посмотрел на Данила, а потом провел ладонью под горлом и рассмеялся.
— Ах ты гаденыш! — завопил Данил, бросился к братцу, а тот кинулся бежать.
Данил споткнулся и упал лицом в мягкую, как перина, землю, и закрыл глаза.
Когда он их открыл, рядом стоял отец. Довольная улыбка обнажала кривые зубы, он перехватил плетку двумя руками, накинул ее на шею Данилу и потащил. Данил хрипел, дергал за плетку, сучил ногами, но отец невозмутимо тащил его к корыту с водой. Схватил за волосы и окунул в мутную воду.
— Матвей, убьешь ведь! — спасительный голос молочницы Варвары отвлек отца и Данил закашлялся, без сил распластавшись у корыта.
— Иди куда шла! Не твоего ума дело! — весело отозвался отец.
Варвара улыбнулась, подмигнула:
— И пойду! А ты уж знаешь, куда.
И убежала, подняв юбку больше чем было нужно.
Отец обернулся к Данилу, задумался о чём-то на миг, махнул рукой вслед Варваре и снова засунул сына в воду.
Тысячи игл влились через нос и пронзили голову, Данил сжимал края корыта руками и задыхался под отцовской рукой, которая все давила и давила.
— Всё, вернись! — хриплый голос вырвал из кошмара.
Перед ним снова стоял мертвый дед.
“Еще сплю?” — подумал Данил.
Вокруг Черный Лес, тишина, и дед с тлеющими углями в груди.
Данил боялся, что его голоса снова не будет слышно, но дед услышал и закивал.
— Но я тебя вижу. Почему?
Данил обдумал эту мысль. Она его не пугала, скорее, наоборот, казалась приятной.
— А может, — продолжил дед, — я хочу тебе помочь. Только ты должен выбрать.
— Что выбрать? — спросил Данил.
— Где Данилка? — спросила Варвара, надевая сарафан.
Матвей брезгливо поморщился.
Варвара ахнула, замерев на пороге.
— Не твое дело! — бросил Матвей, оттолкнул ее и вышел первым.
В деревне творилось неладное, народ толпой бежал в сторону леса.
— Эй! — поймал Матвей соседа. — Что случилось?
— Ты не знаешь? Данил мешки с дровами из леса вынес! Раздает просто так!
У леса и правда стоял Данил и раздавал всем чёрные обломки. Матвей подлетел к сыну и залепил ему затрещину.
— Ты что это удумал, сученыш?
Но Данил даже не согнулся, только глянул исподлобья так, что у Матвея мороз по коже пошел.
— Набрал много, раздаю, чтобы всем хватило, — ответил ровным голосом сын.
— Да я тебя! — Матвей снова замахнулся, но его руку перехватили.
— Спокойно, Матвей, доброе дело сын твой придумал, не надо, — сказал староста, положив тяжелую руку на плечо.
— Ты меня не учи как с сыном разговаривать, — Матвей небрежно передернул плечом, схватил Данила за шею и потащил домой.
Толпа зароптала, но вмешиваться больше никто не стал. Мешки были почти пусты, каждый уносил с собой запас колдовских дров, которых хватит на всю зиму.
Данил безропотно шел за отцом, лицо его было спокойным, взгляд отстраненным.
Матвей завел его в дом и пихнул за стол, сам сел напротив.
— Ты что же это, козу мою потерял, и вместо того, чтобы дрова продавать и денег на новую козу добывать, просто так добро раздаешь?
Данил посмотрел ему прямо в глаза и неторопливо ответил:
— Бяша дома, я ее вернул.
Матвей недоверчиво покосился в окно, там, во дворе, за Васькой и правда ходила коза.
Не зная, что сказать, Матвей встал и заходил по комнате.
— А дрова? Ты про нас подумал, мы чем греться зимой будем? Всё раздал, бестолочь!
Данил указал на угол, где лежал мешок.
— Подумал. Нам хватит. А не хватит, я еще достану.
— Могу. Я теперь много могу, — ответил Данил да так, что у Матвея в груди что-то неприятно зашевелилось и расхотелось оставаться с сыном в одной комнате.
Вечером потянулись гости, каждый нес с собой подарок, каждый благодарил Матвея за щедрость и доброту, молча кивал Данилу и уходил восвояси. Матвей заметил, что сын смотрел на каждого гостя, словно ждал чего-то, и с каждым посетителем все явственнее проступала складка между его бровей.
К ночи он растопил печь, закинув колдовских дров, и обратился к Матвею.
— За что ты меня не любишь, отец? Чем я перед тобой провинился?
Матвей поперхнулся квасом и уставился на сына.
— За что тебя любить, гаденыша?
— За то, за что родители любят своих детей. Просто потому что они их дети, — ответил Данил. Помолчал задумчиво поворошив дрова, и продолжил: — Я встретил деда там, в лесу.
У Матвея сердце захолодило.
— Он сказал, что я должен выбрать. И дал мне время, до сегодняшней ночи. И я знал, что выберу, с самого начала знал. Но боялся. Думал, вдруг ошибусь, вдруг это неправильно. Вдруг я хоть кому-то нужен, хоть кому-то не всё равно. Дед сказал, что я должен проверить, чтобы не жалеть. И я проверил. И теперь точно знаю что выбрать.
У Матвея пересохло в горле, он с трудом выдавил:
Данил не ответил. В последний раз поворошил дрова и шепнул что-то в огонь.
Уютно пахло гарью, угольки в груди потрескивали, руки стали гибкими и сильными. Данил смотрел на свою пылающую деревню и впервые за много лет чувствовал настоящее тепло.
