Хозяин дома — будем в рамках нашего рассказа временно считать, что это мужчина, — обычно в таких случаях каменеет, потому что большинство родственников, как-то уж так получается, прибывают со стороны женщины. И вот ему такой тяжёлый уют переносить сложно. Вообще, уют для женщины — это когда что-то есть, а для мужчины — это когда чего-то нет. А тут очевидно, что в наличии уют женского типа.

Но Новый год — это не только еда. Это ещё и ёлка, на которую тоже могут повлиять родственники. Мы с Мариной несколько лет довольствовались лёгкими имитациями ёлок в виде трафарета на стеночке, отдельной нехвойной ветви в вазе или маленькой жестяной ёлочки-подсвечника.

Но как-то раз к нам приехали, встали в позу сахарницы и сказали, что имитация ёлки не подойдёт. И даже полноценная искусственная ель не подойдет, поскольку пахнет она только пластмассой и отсутствием проблем. Поэтому нам точно — и показали пальцем на каждого из нас и воздели руки к небу, — точно нужна живая ёлка. Но не срубленная — планета нам не простит, если узнает.

И тут все посмотрели на меня, как на охотника и добытчика мамонтов, товаров по списку в супермаркете и новогодних деревьев. Выбор остался один — брать живую в горшке. Потому что так природа не губится! Но тут тоже возник вопрос: ёлку можно купить, а можно арендовать.

Кажется, что аренда — идеальный вариант. Сплошная экология и осознанное потребление, сами посудите: живое дерево ставится в пластмассовое ведро, пакуется в пластиковую пленку, всё это везёт бензиновая машина. А ты месяц, пока она стоит, пытаешься справиться с ощущением, что по деньгам выходил примерно гектар леса, а привезли одно дерево.

Короче, аренду ёлки мы не потянули, решили просто купить. Марина вывернула интернет слизистой наружу и нашла ёлочную ферму, мы приехали, а там тыща горшков и нужно выбирать. Как хвойный охотник, я ходил и тщательно делал вид, будто одна ёлка нравится мне больше другой. Нашёл самую лучшую! Потом оказалось, что самую лучшую нашла Марина.

На следующий день нам привезли выбранную ёлку, поздравили и уехали. Мы с Мариной посмотрели на дерево и переглянулись: «Не та ёлка, да?». «Не та». Молча решили стерпеть обиду. Но ёлку нельзя так просто поставить и всё — это нам уже родственники сказали, они прекрасно разбираются в том, что можно делать с ёлками и другими людьми. До Нового года ещё две недели, а ей в квартире жарко. Надо ставить на холодный балкон и только перед самым праздником доставать. Ведро с ёлкой весит килограммов сорок, оставляет за собой грязный земляной след и потом у тебя вся голова в иголках.

Когда мы её достали и украсили, гадская ёлка начала сыпаться. Ты же живая! Мы же поливаем тебя водичкой и опрыскиваем каждый день! Я о себе так не забочусь! Расти давай! Тварь колючая. Но пахнет, конечно, вкусно, в этом ей не откажешь.

Весь праздник ёлка источала запах хвои и мрачные перспективы высадки её... где? Как? Я уже представлял, как буду в вечерних сумерках долбить лопатой мёрзлый грунт. «Вывезу и закопаю тебя в лесу», — зло думал я в сторону ёлки, несмотря на то, что она символизировала перед семьёй мою добытчицкую сущность.

Но тут повезло. Мы хвастались знакомым своей экологической осознанностью (ага, вот зачем нам ёлка-то в горшке была нужна, я только сейчас понял) — и знакомая сказала, что заберёт её себе на дачу и высадит там. Ура. Поэтому после Нового года мы с кряхтением вынесли её на холодный балкон и стали ждать эвакуации. На том месте в комнате, где стояло ведро с ёлкой, ламинат слегка почернел и потрескался, как будто мы тут жгли праздничные костры.

Короче, план сработал. Точнее, сработал именно так, как я заранее знал, как он сработает: никакая знакомая ничего не забрала, а ёлка окончательно сдохла на том балконе и простояла там до осени. Зато это был первый раз, когда уже ноябрь, а я не выбросил новогоднюю ёлку. Чувствую, как что-то во мне удовлетворенно улыбается этому факту.

Я чего вообще об этом вспомнил-то. Подходит ко мне на следующий год Марина и говорит: «Глеб, я хочу купить ёлку». «Конечно, — говорю, — давай. А ка-ку-ю?..» — и чувствую, как во мне снова поднимает голову добытчик и хватается за эту голову руками.

А Марина отвечает, мол, ну такую — две веревки, восемь поперечных палочек, гирлянда и фанерные снежинки. Вешается на стену и занимает места ноль. Кажется, Марина поняла про ёлки и семью что-то бесконечно важное, хотя родственники приедут и нам это ещё аукнется.

За окном моросил дождь, и серые капли стекали по стеклу, как слёзы, которые Катя сдерживала. Их маленькая двушка в спальном районе города была их первым настоящим домом. Они с Игорем три года копили на первый взнос, брали ипотеку, выбирали обои, спорили из-за цвета дивана. Это было их гнёздышко. А теперь, с каждым визитом Галины Ивановны, оно всё больше походило на её территорию.

Катя бросила губку в раковину и повернулась к мужу.

– Ты хоть раз спросил, как я себя чувствую, когда она приходит и начинает всё переделывать? – её голос был тихим, но в нём звенела сталь. – Хоть раз задумался, что мне это не нравится?

Игорь нахмурился, словно она задала ему задачку, на которую он не знал ответа.

– Ну, она же старше, опытнее, – начал он, но Катя перебила.

– Опытнее? – она шагнула к столу, упёрлась руками в столешницу. – Она приходит в мой дом и учит меня, как резать лук, как стирать твои рубашки, как расставлять посуду в шкафу! Это не опыт, Игорь. Это… это как будто я тут никто!

Он открыл было рот, но тут в коридоре хлопнула входная дверь. Оба замерли. Лёгкие шаги, шуршание пакетов, а затем знакомый голос, звонкий, как колокольчик, но с ноткой властности:

– Ребятки, я приехала! Привезла вам яблочек с дачи, а то у вас в холодильнике пусто, небось!

Катя закрыла глаза и медленно выдохнула. Галина Ивановна. Опять. Без предупреждения. Как всегда.

Катя и Игорь поженились два года назад. Свадьба была скромной: ресторанчик на сорок человек, белое платье и клятвы, которые они шептали друг другу под шум тостов. Тогда Катя думала, что главное – это их любовь. Что всё остальное – мелочи. Но мелочи, как оказалось, имели свойство накапливаться.

Галина Ивановна вошла в их жизнь почти сразу после свадьбы. Сначала это были редкие визиты: чашка чая, пара советов по хозяйству, лёгкое подтрунивание над Катиной стряпнёй. Катя терпела. Она хотела быть хорошей невесткой, хотела, чтобы её приняли. Но с каждым месяцем визиты становились чаще, советы – настойчивее, а подтрунивание – всё менее добродушным.

– Катюш, ты картошку-то чистишь неправильно, – могла сказать Галина Ивановна, заглядывая через плечо, пока Катя готовила ужин. – Вот, смотри, надо тоньше срезать, а то полкартошки в мусорку летит. Игорь, скажи ей!

Игорь обычно только пожимал плечами и уходил в другую комнату. Он не любил спорить с матерью. И, кажется, вообще не видел в её поведении ничего странного. Для него это была забота. Для Кати – контроль.

В тот вечер Галина Ивановна вошла в кухню с двумя полными пакетами. Яблоки, банка солёных огурцов, пара батонов – всё это она выгрузила на стол, не спрашивая, нужно ли это Кате.

– Ой, Катюш, а что это у тебя на плите? – Галина Ивановна заглянула в кастрюлю, где тушилось рагу. – Мясо с картошкой? Без морковки? Ну как так можно, это же не вкусно будет!

Катя сжала губы, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Она хотела ответить, но Игорь опередил:

– Мам, всё нормально, Катя вкусно готовит. Давай лучше чай попьём?

– Чай – это хорошо, – Галина Ивановна кивнула, но тут же добавила: – Только заварку надо правильно делать, а то у вас вечно какая-то бурда выходит.

Катя отвернулась к окну, чтобы скрыть, как дёрнулась её щека. Бурда. Её чай – бурда. Её рагу – невкусное. Её дом – неправильный. Сколько ещё она должна это терпеть?

Они сидели за столом: Игорь с кружкой, Катя с пустой тарелкой, на которую она так и не положила еду, и Галина Ивановна, энергично нарезающая яблоки. Её нож мелькал с пугающей скоростью, а голос не умолкал ни на секунду.

– Я тут подумала, – начала она, не глядя на Катю, – у вас в гостиной шторы какие-то… блёклые. Я на рынке видела отличные, бордовые, плотные. И недорого. Может, поменяем?

Катя замерла. Шторы. Её шторы. Она выбирала их три часа в магазине, перебирала десятки тканей, представляла, как они будут смотреться в их гостиной. А теперь они – блёклые?

– Мам, шторы нормальные, – Игорь говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась лёгкая напряжённость. – Нам нравится.

– Вам нравится, а я как в больнице себя чувствую, – Галина Ивановна отмахнулась. – И вообще, я могу сама купить, не переживайте. Привезу, повешу – увидите, как сразу уютнее станет.

Катя посмотрела на мужа, ожидая, что он возразит. Но Игорь только пожал плечами.

– Ну, если тебе так хочется… – пробормотал он.

Катя почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Он согласился. Опять. Без её мнения. Без единого слова в её защиту.

– Я против, – её голос прозвучал неожиданно резко, и оба – Игорь и Галина Ивановна – повернулись к ней. – Это наш дом. И шторы я выбирала. Они останутся.

Галина Ивановна прищурилась, но тут же улыбнулась, словно Катя сказала что-то забавное.

– Ой, Катюш, не горячись. Я же стараюсь, чтобы лучше было.

– Лучше для кого? – Катя встала, её руки дрожали. – Для вас? Потому что мне и так всё нравится!

– Катя, – Игорь нахмурился, – не начинай. Мама просто предложила.

– Просто предложила? – она посмотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы. – А ты просто согласился. Как всегда.

Она вышла из кухни, не сказав больше ни слова. В спальне она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится в груди. За дверью послышались голоса: приглушённый говор Игоря и звонкий, уверенный – Галины Ивановны. Катя не хотела их слушать. Она хотела тишины. Хотела покоя в своем доме. Но вместо этого у неё было чувство, что она теряет контроль над собственной жизнью.

На следующий день Катя проснулась с тяжёлой головой. Ночью она долго не могла заснуть, прокручивая в голове вчерашний разговор. Игорь спал рядом, тихо посапывая, и ей вдруг захотелось разбудить его и сказать всё, что накопилось. Но вместо этого она встала, умылась и пошла на кухню.

Галина Ивановна уже была там. Она стояла у плиты, помешивая что-то в сковородке. Запах яичницы с луком заполнял кухню, и Катя невольно поморщилась – она терпеть не могла лук по утрам.

– Доброе утро, Катюш! – свекровь обернулась с улыбкой. – Я тут решила вас побаловать. А то вы всё мюсли какие-то едите, это же не еда.

Катя кивнула, не найдя в себе сил спорить. Она налила себе кофе и села за стол, стараясь не смотреть на сковородку.

– Я вчера с Игорем поговорила, – продолжила Галина Ивановна, не замечая её молчания. – Он согласился, что шторы надо поменять. Я сегодня на рынок съезжу, выберу что-нибудь подходящее.

Катя замерла, её пальцы стиснули кружку. Игорь согласился? После всего, что она сказала вчера? После того, как ясно дала понять, что против?

– Он не говорил мне, – её голос был холодным, как утренний воздух за окном.

– Ой, да он, наверное, забыл, – Галина Ивановна махнула рукой. – Ты же знаешь, какой он занятой. Но я ему показала каталог, и он сказал: «Мам, делай, как считаешь нужным».

Катя почувствовала, как внутри всё закипает. Она поставила кружку на стол и встала.

– Галина Ивановна, – начала она, стараясь говорить спокойно, – я вчера ясно сказала, что шторы менять не будем. Это мой дом. Мои шторы. И я хочу, чтобы моё мнение уважали.

Свекровь посмотрела на неё с удивлением, которое быстро сменилось лёгкой насмешкой.

– Катюш, ну что ты так переживаешь? Это же мелочь. Шторы – не конец света.

– Это не мелочь, – Катя шагнула ближе, её голос дрожал от сдерживаемых эмоций. – Это мой дом. И я устала от того, что вы приходите и решаете за меня, как мне жить!

Галина Ивановна открыла рот, но тут в кухню вошёл Игорь. Его волосы были растрёпаны, а глаза ещё сонные.

– Что за шум с утра? – он посмотрел на жену, потом на мать. – Опять что-то не поделили?

Катя повернулась к нему, её взгляд был твёрдым, как никогда.

– Игорь, ты сказал своей маме, что согласен поменять шторы?

Он замялся, почесал затылок.

– Ну… мы вчера говорили, и я сказал, что если ей так хочется, то пусть попробует…

– Попробует? – Катя смотрела на него, не веря своим ушам. – А меня ты спросил? Хоть раз подумал, что я могу быть против?

– Кать, это же просто шторы, – он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. – Не стоит из-за этого так раздувать.

– Просто шторы? – её голос сорвался. – А то, что я чувствую себя чужой в своём доме, – это тоже мелочь?

Она развернулась и вышла из кухни, хлопнув дверью. Игорь хотел пойти за ней, но Галина Ивановна схватила его за руку.

– Пусть остынет, – сказала она твёрдо. – Перебесится и вернётся.

Но Катя не собиралась остывать. Она сидела в спальне, глядя на свои шторы – бежевые, лёгкие, с тонким узором, который она так любила. И вдруг поняла, что дело не в шторах. Дело в том, что её никто не слышит. Ни муж, ни свекровь. И если так будет продолжаться, она просто не выдержит.

День прошёл в напряжённой тишине. Катя ушла на свою работу, Игорь – на свою. Галина Ивановна осталась в квартире, и когда Катя вернулась вечером, её ждал сюрприз. На кухне пахло свежей выпечкой, а на столе стояла тарелка с пирожками. Но это было не самое странное.

В гостиной, на полу, лежали её шторы. Снятые. Вместо них висели новые – бордовые, тяжёлые, с золотистыми кистями. Катя замерла в дверях, чувствуя, как кровь приливает к вискам.

– Нравится? – Галина Ивановна вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. – Я сегодня успела на рынок, выбрала самые лучшие. А старые твои я постираю, не переживай.

Катя не ответила. Она медленно подошла к окну, коснулась бордовой ткани. Она была холодной, чужой. Как и весь этот дом, который вдруг перестал быть её.

– Где Игорь? – спросила она, не оборачиваясь.

– В магазин пошёл, – Галина Ивановна улыбнулась. – Сказал, что хочет тебя побаловать ужином.

Катя кивнула. Она повернулась, посмотрела на свекровь, и в её глазах было что-то новое – не гнев, не обида, а холодная решимость.

– Галина Ивановна, – сказала она тихо, – вы перешли черту.

Свекровь нахмурилась, но не успела ничего ответить. Катя прошла мимо неё, взяла сумку и начала собирать вещи. Она не знала, куда пойдёт. К подруге? К сестре? Это было неважно. Важно было одно: она больше не могла здесь оставаться.

Когда Игорь вернулся, неся пакеты с продуктами и бутылку вина, он застал Катю в прихожей. Она стояла в пальто с сумкой на плече, её лицо было спокойным, но пугающе чужим.

– Кать, ты куда? – он поставил пакеты на пол и шагнул к ней.

– Я ухожу, – сказала она просто. – Не знаю, надолго ли. Но я не могу больше жить в доме, где моё мнение ничего не значит.

– Кать, подожди, – он схватил её за руку, но она мягко высвободилась.

– Мы поговорим, Игорь. Но не сейчас. Мне нужно время.

Она открыла дверь и вышла, оставив его стоять посреди прихожей.

Источник на Дзен: Жена выдвинула ультиматум: или свекровь перестанет командовать в их доме, или развод

- Стоимость данного образца - сто душ, оплата на месте, расписки не принимаются.

- Может быть, уступите за девяносто…

- У нас тут серьёзное заведение, торг неуместен, - эльф презрительно фыркнул.

Что ж, пришлось раскошелиться. Запасы душ у Иоганна изрядно прохудились, зато домой он отправился уже на собственном драконе. В подарок ему дали седло с фирменным логотипом.

На обратном пути Пфефферкорн был остановлен на таможне между измерениями. Толстый, усатый чиновник со скучающим лицом осмотрел дракона.

- Ящер летающий - одна штука, стандартная пошлина - пять душ, но он у вас… 

Таможенник достал рулетку.

- Он у вас больше сорока метров, значит, ещё четыре души. Плюс экологический налог…

- Какой ещё экологический налог?!

- Он у вас будет огнём дышать, дым из ноздрей пускать, в общем, всячески портить атмосферу. Гадить опять же будет. Экологический налог — семь душ. Итого с вас шестнадцать душ, оплатить можно вон в то окошко.

- Послушайте, - сказал Иоганн шёпотом, — может, мы с вами договоримся? Ящик золота, и вы нас пропускаете.

- Что вы себе позволяете! - сказал таможенник громко, а шёпотом добавил: - Три ящика и по рукам.

Пфефферкорн постоял, подумал, почесал затылок, затем дал команду дракону. Тот с радостью проглотил усатого чиновника, и они полетели дальше.

Продолжение...

9

На следующий день я позвонил Софии после четырёх. Как раз тогда, когда, по моим расчётам, она должна была приехать из института.

Трубку взяла её мама:

— Алло.

— Здравствуйте, а София дома?

После небольшой паузы я услышал:

— Да, она дома, но она нездорова.

— А что случилось? — я забеспокоился. — Это Артём, София Вам про меня говорила.

— Да, Артём, здравствуй! Софья вчера пришла с прогулки и у неё начался жар. — Голос мамы был тревожен и печален. — Всю ночь ей было плохо, она бредила и была высокая температура. Мы даже вызвали скорую.

Я не знал, что сказать. Я был в шоке от этой новости.

— А как она сейчас себя чувствует?

— Температура упала, но она весь день спит. Ничего не ест и не пьёт. Артём, что вчера произошло? — голос мамы был добрым и в нём чувствовались только участие и забота.

— Ничего, мы просто поговорили немного, — ответил я.

— Она ничего не рассказывает, пришла вчера, вся взволнованная, села делать уроки, а через полчаса говорит: «Мама, можно я прилягу, у меня что-то голова разболелась», я руку приложила к её лбу, а он как кипяток. Легла она в постель и всю ночь бредила и потела. Скорая приехала, сделала укол, и она уснула. А сегодня лежит, ничего не ест. Я ей: «София, поешь что-нибудь», а она: «Спасибо, мама, я ничего не хочу». Ой, я не знаю, что и делать, — голос мамы был очень беспокойным. Она была в расстроенных чувствах и растерянности.

Я не знал, что ответить, я сам был растерян. И видел вою вину в этом.

— А я могу её увидеть? — спросил я, хотя понимал, что надежды мало.

— Я даже не знаю, — в голосе мамы чувствовалось, что ей тоже неудобно. — Её лучше, наверное, не беспокоить пока, и я же тебя совсем не знаю. Вот что, Артём, позвони лучше завтра. Я надеюсь, ей станет полегче.

— Хорошо, спасибо, завтра я наберу. И… передайте, пожалуйста, что я звонил.

— Хорошо, Артём, передам. До свиданья!

Я ещё долго стоял и слушал гудки в трубке. Мне было грустно из-за того, что София заболела, но ещё мне было жалко самого себя. Я чувствовал, что стал причиной её болезни, но я понимал, что, поправившись, она скорее всего уже не захочет со мной дружить. И вообще не захочет даже знать меня.

По сути, я только сейчас осознал по-настоящему, какая большая между нами пропасть. Но завтра я обязательно ей позвоню, по крайней мере для того, чтобы поинтересоваться, как её здоровье.

Позвоню, спрошу, как дела, как здоровье — и всё. При этой мысли мне даже полегчало. Не нужно обманывать и подстраиваться, не нужно менять себя. Я вспомнил её лицо, её испуганные глаза, пылающие щёки и алые губы. И мне так сильно захотелось её увидеть.

На следующий день я проснулся после обеда. И сразу подумал о том, что нужно позвонить Софии и узнать, как дела. Я хотел, чтобы её мама сказала, что всё хорошо и она идёт на поправку, или уже выздоровела и уехала учиться. Тогда я скажу: «Хорошо, передавайте ей от меня большой привет», положу трубку и больше не буду звонить.

Мне было грустно от этой мысли, но мне казалось, что это был единственный правильный выход из этой ситуации. Между нами даже ничего нет — мы просто погуляли вместе несколько раз. Мы не целовались и даже не объяснялись. Это вообще даже не отношения, а просто знакомство. И раз не получилось сразу, то и потом, скорее всего, ничего не получится.

Но как было бы здорово идти по улице и говорить с ней о том, о чём я не мог говорить больше ни с кем. О литературе, поэзии, философии, жизни в целом. Рассуждать о судьбах героев книг. За всю жизнь я уже привык, что никто не разделял моих взглядов и не сочувствовал моим откровениям. Услышав пару раз насмешки в свою сторону, я закрыл эту дверь насовсем — никто не мог ничего узнать, что у меня на сердце.

А ещё она такая красивая… Я представил её улыбку и добрые глаза. Ну тут же я вспомнил её лицо в тот момент, когда я рассказал правду про себя. Её взгяд, полный какой-то страсти и сострадания.

Мне стало ужасно грустно от этого воспоминания. Мне казалась эта ситуация незавершённой, но я также понимал, что от меня зависит, будет ещё один контакт с ней или нет. Единственная нить, которая нас связывала, — этот тот факт, позвоню я или нет. Я могу просто выкинуть из памяти её номер телефона, и мы больше никогда не увидимся. От этой мысли я загрустил ещё больше. Я представил, как она идёт по аллее с собакой, опустив голову.

Через полчаса я подходил к телефону-автомату. Перед тем как набрать номер Софии, я задумался на минуту. Сейчас трубку возьмет её мама. Я спрошу, как здоровье Софии, и попрощаюсь. Я набрал её номер и после нескольких гудков услышал голос Софии:

— Алло?

Я не ожидал её услышать. Мое сердце взволнованно забилось и участилось дыхание. Я молчал.

— Алло, вас не слышно, — повторил её голос тихо и спокойно, внезапно я представил её лицо.

— Привет, София! — наконец промолвил я.

— Привет, Артём!

— Как ты себя чувствуешь?

— Уже лучше, спасибо!

— А где твоя мама?

— Мама на работе, она вернется через час.

— Я тебя не отвлекаю? Ты наверное ещё не очень хорошо чувствуешь себя?

— Нет, не отвлекаешь, — голос Софии был очень спокойным, — я читаю книгу.

— Что за книга?

— Маркес, рассказы.

— Ну как тебе?

— Очень грустные, — сказала она тоже грустно и, как мне показалось, задумчиво.

— Ты уже дошла до рассказа про парня и девушку, которые виделись во сне, а наяву не могли никак встретиться?

— Да-а… — сказала София растянуто, — ужасно грустный рассказ.

— А тебе бы как хотелось, чтобы он закончился?

— Мне бы хотелось, чтобы они встретились, поженились, родили детей и жили долго и счастливо вместе, — София говорила всё таким же спокойным голосом.

— Но тогда бы не было драмы, да и самого рассказа бы тоже не было. И вообще твой сценарий — это жизнь миллионов людей, про которых рассказы не пишут.

— Неужели хорошо, когда люди страдают?

— Нет, это плохо. Но я думаю, только в муках рождаются творения, которые заслуживают внимания. Про банальные вещи никто читать не будет.

— Наверное ты прав. Но мне это не нравится — я хочу, чтобы все были счастливы.

— Да ну этого Маркеса, — у него всё заканчивается плохо, хоть и красиво. Ты главное сама не грусти, не будешь? — мне хотелось её как-то подбодрить.

— Постараюсь, А у тебя как дела, Артём?

— У меня всё хорошо, — мне захотелось сменить тему, мне хотелось рассказать что-то интересное, чтобы отвлечь её от грустных мыслей. — Я знаю одну такую историю, которая закончилась хорошо.

— Да? Какую?

— Эта история произошла в Америке в XIX веке, там один человек после серьёзного ранения на войне жил один в прерии и подружился с волком. Слышала эту историю?

— Нет, не слышала. Расскажешь?

— А ты никуда не торопишься? — спросил я в ответ.

— Нет, никуда.

И я начал рассказывать длинную историю из одного американского фильма. София слушала внимательно и не перебивала, лишь иногда переспрашивала, когда было плохо слышно. Прошло около получаса.

— … и, как ты любишь, жили они долго и счастливо в единении с природой. И нарожали кучу детей, — закончил я свой рассказ.

— Очень красивая история, — сказала она после небольшой паузы. — Спасибо, что рассказал.

— Я рад, что тебе понравилось. У меня много таких историй, но не все они заканчиваются хорошо.

— Ну если вдруг захочешь рассказать, я буду рада послушать ещё, — голос Софии заметно повеселел. Я решил сказать ей об этом:

— Кажется, у меня получилось немного поднять твоё настроение. Если это так, то я рад.

— Да, Артём, спасибо тебе. Мне действительно стало лучше.

— А почему тебе было грустно? — зачем-то решил уточнить я и тут же пожалел об этом.

— Не знаю. Я думала о том, что ты мне сказал тогда, при нашей последней встрече — всё это очень печально.

— Хм, почему ты так думаешь?

София ответила после небольшой паузы:

— Ну как же можно так жить? Ни к чему не стремиться? Ты думал поступить куда-нибудь, получить профессию?

— А разве это важно? — сухо спросил я в ответ.

— Ну, мой папа говорит, что очень важно получить высшее образование…

— Для чего? — так же сухо и нетерпеливо перебил я.

— Чтобы сделать карьеру, хорошо зарабатывать…

— А-а, понятно…

— Ну зачем ты так, Артём? Ведь так нельзя жить!

— Ну я же так живу. И я счастлив!

Мы немного помолчали.

— Ладно, София, извини что я рассказал тебе всё это — это была ошибка. Нам вообще не стоило встречаться — и это моя вина.

— Нет, не говори так. Ты ни в чём не виноват. Ты так много знаешь и так интересно рассказываешь!

— Ну ладно, не будем обо мне. Ты завтра учишься?

— Нет, мама сказала, чтобы я на этой неделе сидела дома.

— Если хочешь, я могу завтра позвонить.

— Да, хочу, — её голос был оживлён. — Артём, пришла мама, позвони завтра, я буду ждать!

— Хорошо, позвоню. Пока! Маме привет!

— Хорошо, передам. Пока, Артём!

Я повесил трубку. У меня было приятное чувство после общения с Софией. Какое-то чувство вдохновения и душевного подъёма. Я никогда ещё не чувствовал себя так легко, общаясь с девушкой. Не было ощущения, что мне приходилось играть, притворяться — общаясь с ней, я как будто был самим собой.

Я шёл по улице в сторону дома, и у меня было спокойное радостное настроение. Ощущение чего-то нового витало в воздухе. Хотелось радоваться и петь песни. Хотелось встретить знакомого и поделиться с ним этой радостью. Но я перебрал в уме всех и не нашёл никого, с кем бы я мог поделиться.

Я думал: что меня так цепляет в ней? То, что она красивая, добрая, чистая? Неверное ещё то, что она умная и с ней можно поговорить о серьёзных вещах. И ещё у неё прекрасное чувство юмора, и она умеет вовремя, к месту пошутить.

И, наверное, потому что я нравлюсь ей. Ей хочется общаться со мной, несмотря на все мои недостатки — отсутствие образования, работы, какой-то перспективы в жизни. Я думал, что, наверное, это главное: что воспитанная девушка из приличной семьи обратила на меня своё внимание.

Подойдя к своему дому, возле подъезда я остановился и понял, что домой идти не хотелось. Подумав, куда податься, я решил идти к Максу. Он был дома, мы покурили, он поставил новые кассеты с рэпом, которые недавно где-то достал, рассказал, что у них с Светкой вроде всё налаживается, что он вроде нашёл хорошую работу. Я хотел ему рассказать о Софии, но потом передумал. Когда стало совсем поздно, я попрощался и пошёл домой.

Я шёл не спеша по ночному городу и думал о том, что в этом городе совсем нет романтики, что эти бетонные коробки домов не способствуют ни высоким чувствам, ни поэзии, ни стремлению к чему-то возвышенному. Люди ходят на работу, после работы идут по магазинам, покупают продукты и идут в свои квартиры, садятся на кухне, готовят еду, потом смотрят телевизор… и ничего не знают о далеких странах, о фантастических мирах, о высоких чувствах, о любви. О том, что есть такая девушка София, и у неё такое чистое доброе сердце. Мне так хотелось, чтобы она всё время была весела и никогда не грустила.

Продолжение следует...

Роман Псы Улиц. Автор Андрей Бодхи.

Вот тогда и запаниковала Настя - чем кормить детей? На работу выйти можно конечно, но рядом ни бабушек, ни тёток... Это еще ладно -дочери Юльке четыре годика, в садик ходит, а сынок Миша еще только ползать научился, совсем малыш, а в ясли берут только с двух лет...

Решила попытаться в садик устроится, сына в ту же группу взять- считай и ребенок под присмотром и получка какая-никакая.

Уж как плакала Настя от радости, что придумала такой поворот, утром следующего дня направилась к заведующей с предложением своим, зная наперед, что место свободное в яслях. На руках ребёнок, сама полуголодная, несмело так по ступенькам шла в сторону начальницы будущей, внутри всё дрожит...

Заведующая, крупная женщина в дорогом кашемировом костюме, как раз в кабинете с воспитателем говорила из той самой группы - вальяжно выслушав Настю посмеялись, отпустили пару колкостей, переглянулись.

-Это чего же мужик сбежал от тебя, вроде не урод совсем? От нормальных не уходят... Ладно, поглядим что выйдет. Первое предупреждение - вылетишь, поняла? На декретное место тебя беру. Спасибо скажи. что добрая я сегодня. Леонидовна, завтра считай ты с нянькой своей.

Мария Леонидовна, попросту Маша, отчего-то сразу невзлюбила Настю, старалась сделать её трудный путь еще более тернистым, ухабистым, с самого первого дня словно придумывала повод как досадить бедной женщине и выжить её из садика.

Позже уже, спустя годы, спрашивала Настя у постаревшей Марии Леонидовны - чего всех собак спустила на женщину беззащитную? Не смогла толком ответить, виновато качала головой - вроде как безнаказанность почуяла, власть, хотела показать, что лучше, красивее...

При любой возможности тыкала ей тем что её бросил муж, такую непутёвую, тем что дети Насти недалёкого ума и их судьба - ковыряться в горшках, точно так же как и их мамаша. Смеялась на мыслями нянечки о том, как в будущем она постарается дать образование детям и поможет им как-то обустроится в жизни. Воспитатель с отвращением ухмылялась, махала рукой на откровенности Насти.

-Чего ещё выдумала... Какое им образование ты сможешь дать? Посудомойщица и грузчик, вот их предел при таких генах!

Говорила это специально, желая задеть Настю, понимала, что не ответит ей она, не станет защищаться.

Однажды, Мария приметила на одном из малышей футболку красивую, яркую, явно привозную. Недолго думая стянула её с ребенка и спрятала себе в сумку, взамен напялив ему сменную, попроще. На удивлённый взгляд Насти жутко рассердилась, возмущенно отправила по своим делам.

-Чего уставилась? Заняться нечем? Ничего не обеднеют...

Родителям мальчика сказала, что нянечка переодевала детей и куда-то дела хорошую вещь. Те не стали скандалить, но между людьми пошла молва про Настю, что нечиста на руку, может и присвоить одёжку.

Обидно было женщине, но даже пискнуть боялась, потерять своё рабочее место, пусть и не большая получка, но лучше чем с пустым карманом сидеть...

Перед новым годом несмотря на безденежье, суета приятная началась, хочешь-не хочешь в чудеса поверишь. Настя ещё в начале декабря порадовалась, что её в списки на подарки включили, для работников детсада. Не ждала такой удачи, все же числилась неофициально, по месту декретницы. Дочь свою старшую, Юльку порадовала заранее, что дед мороз в этом году будет обязательно, сладостей принесёт им с Мишкой.

Юля в радостном ожидании стала на пальчиках считать сколько осталось дней до нового года, а Миша, глядя на радостную сестру слюняво улыбался и хлопал в ладоши.

В день вручения заветных коробочке, доверху набитых хорошими конфетами "Красная шапочка", "Ромашка", "Пилот" и другими веселыми названиями, Настя поднялась в кабинет заведующей. Вышла оттуда в недоумении - начальница сказала, что все уже раздала.

-Приходили воспитатели, забрали и своё и под нянек, нечего мне тут дверьми хлопать по сто раз!

Каково же было разочарование Насти, когда воспитательница нагло заявила, что Насте не полагается ни одной конфетки, из-за неофициального положения. На слова, что она видела себя в списках, Мария ухмыльнулась и посоветовала молчать в тряпочку.

-Ты думаешь заведующая не в курсе? Радуйся, что тебе деньги платят, ещё замахнулась на халяву! А не нравится - уходи, у меня подруга сегодня же на твоё место придёт.

В этот вечер Настя плакала от своей беззащитности, безнаказанности людей и их наглости... Возвращаясь домой не могла толком объяснить дочери, которую вела за руку, почему подарков не будет...

После этого случая, не могла и смотреть на бесстыжую коллегу, но деваться некуда...

Мария очень удивилась, что Настя вышла на работу, наплевала на обиду и как ни в чем не бывало, сейчас меняет белье у всей группы... От досады, женщина хлопнула дверью спальни, в расстроенных чувствах, что не удалось освободить место для своей знакомой. Весь день ходила задумчивая, а вечером сообщила о пропаже крупной суммы из кошелька.

Обвиняла в этом только Настю, налегая на то, что больше никого не было в группе, а заведующая на следующий день предложила обойтись без скандала, уйти прямо сейчас и больше не приходить нянечке на работу...

-Уходи лучше без споров. Детей уложите спать и свободна. Ворованное отниму из твоей грядущей получки.

-Но мне ничего не остаётся получать после вычета!

-Ни тебе, ни мне скандалы не нужны. Да и потом, я бы сто раз подумала - тебе ещё сына в этот сад отдавать, подумала об этом? Какой за ним будет присмотр при таком отношении?

Настя даже плакать не могла, молча проклинала двух женщин, в отчаянии раздумывая, как ей быть через неделю, когда останется она без копейки в кармане? Плюхнулась на скамейку возле подъезда, желая унять дрожь в ногах и поглядывая на детей, что залезли на снежный сугроб перед домом, тихонько заплакала.

В ушах звенело и не вызвали улыбку умиления слова дочери, которая предложила полутрагодовалому брату копать снег и найти там ромашки, чтобы скорее наступило лето.

Сквозь пелену слёз смотрела как они нашли палки и усердно ковырялись в заледенелом снегу, искренне веря, что дело именно в этом и сейчас, преодолев лёд они доберутся до цветущих цветов и сразу станет тепло, солнечно...

Волей неволей улыбнулась, достала носовой платок и вытерла глаза - кажется и правда выглянуло солнышко... Вот, бегут её малыши к маме, несут какой-то снежный комочек в руках словно сокровище. Всё им ни почём, не понимают ещё в каком положении оказались...

-Мама! Мы клад нашли!

Женщина улыбнулась дочери, решила ей подыграть, в конце концов ребёнок не виноват и не должен постоянно видеть угрюмое лицо матери...

-Ух, ты, Юленька, давай-ка поглядим! Богачами наверное станем!

Настя взяла в руки грязный свёрток и её тут же бросило в жар - в её руках было несколько толстых пачек денег, перевязанные лентой и завернутых в пакет... Судя по яме, что вырыли дети, и деньги лежали там уже не меньше месяца...

Схватив подмышки сына и дочь за руку, Настя не дожидаясь лифта посеменила на свой шестой этаж. Сердце стучало с такой силой, что ей становилось плохо, было очень страшно услышать за собой шаги и крики с просьбой вернуть находку.

Нет, кругом было тихо, только слышно сопение Юльки, которая едва поспевала за мамой...

Денег им хватило продержаться целый год, до выхода Насти на вполне хорошую работу. В какие-то моменты, сидя в уютной квартире, наблюдая за довольными детьми, играющими в игрушки, она в душе благодарила злодеек, что выжили её и считай, подарили ей возможность целый год посвятить себя детям, немного отдохнуть перед выходом на работу...

Когда волнуясь, отводила сына в садик в первый же день узнала, что заведующую сняли, а Мария Леонидовна уволилась сама, облегченно вздохнула, со спокойной душой и лёгким сердцем вошла в рабочую колею. Спустя несколько лет работы в мужском коллективе встретила супруга своего нынешнего, доброго, спокойного мужчину, Тимофея из отдела снабжения.

Дети выросли, отучились, завели свои семьи, все у них хорошо, живут в одном городе с мамой, радуют её внуками. Вот и сегодня, дочь собирается приехать с ночевой, с новорождённым сыночком, пока зять на дежурстве. Хороший ей муж попался, добрый - сразу же Юльку правом отучил, машину ей купил, чтобы по маршруткам не тряслась и не скучала дома одна.

Настя наказала Тимофею пропылесосить перед приездом малыша, а сама вышла пораньше, купить масла свежего, конфет, порадовать ребёнка, ну и себя заодно.

Никак не ожидала лицо знакомое увидеть, бывшей коллеги, постаревшее, серое. Хотела мимо пройти, чего им сейчас обсуждать? Но Мария Леонидовна догнала её, сама заговорила...

-Чего скрывать сейчас, Настя... Муж, как только проблемы пошли, сбежал, сверкая пятками. Сынок-то наш единственный все нервы измотал... Чего только не было, и судимость, и долги огромные... Уже мужик сорокалетний, а мою жизнь в ад превратил - пьёт с самой школы, ни семьи, ни работы... Я ж тогда из-за него ушла с работы , думала смогу удержать... Дай хоть номер сотовый свой, чего сейчас враждовать?

Быстрым шагом ушла Настя от места их встречи, не дала номера своего. Зла не желала этой женщине, но отчего-то совсем не жаль её сейчас ни капельки...

Игнат, стоявший за спиной Веры, внезапно тихо, почти неразличимо, выдохнул.

— Что? — шепнула Вера.

— Судья, — пробормотал Игнат, глядя на Исправника.

— Николай Егорыч. Мы с ним служили вместе… в охотном полку. Лет пятнадцать назад.

Эта неожиданная связь, тончайшая ниточка в мире абсолютного хаоса, на мгновение остановила дыхание Веры. В Заречье всё было связано: спасение Сеньки-конокрада, свадьба Степана и Дарьи, даже теперь — её приговор зависел от старого сослуживца Игната.

— Дело Бельских, Веры Игнатьевны, — начал исправник, он же Николай Егорыч, без тени узнавания в голосе, хотя его глаза быстро пробежались по фигуре Игната. — Обвинение в ненадлежащем проведении операции, повлекшем смерть Акулины… Свидетель обвинения, Евдокия Петровна.

Бабка Евдокия, с лицом, полным праведного гнева, начала говорить. Её голос был высоким, дрожащим, но уверенным:

— Я её лечила травами. Чистыми. Идущими от Бога. Я говорила: не тронь, дитятко, не режь, а она, лекарка заморская, приехала и нож достала. Язва у неё была, говорит. Я говорю: порча, вот что у неё было! А эта, с ножом, только кровь пустила, и душа ушла. Язва — это просто слово, а кровь — это смерть!

Евдокия говорила эмоционально, путая понятия и сваливая вину с помощью метафор, понятных собравшимся. Родственники Акулины кивали, поддерживая её слова.

— Ваше Высокоблагородие, — Вера поднялась. — Обвинение построено на суеверии. Я провела резекцию желудка. Это была прободная язва. Без немедленного хирургического вмешательства пациентка умерла бы в течение нескольких часов от перитонита. Смерть наступила не из-за операции, а несмотря на неё. Если бы ко мне обратились вовремя…

Николай Егорыч прервал её, постучав карандашом по столу.

— Доктор Бельских. Это земство, а не столичная клиника. Вы провели здесь резекцию желудка? Операцию, которая требует стерильных условий и высококвалифицированного персонала? Вы действовали в одиночку? Ваш помощник — это местный мастеровой, господин Игнат?

Вера сглотнула.

— Я действовала с единственным человеком, на которого могла положиться. Игнат — мой помощник. Мы спасали жизнь.

Тут впервые заговорил Игнат. Он сделал шаг вперёд, его голос был глухим и уверенным.

— Николай Егорыч. Вы меня не помните?

Исправник медленно поднял глаза на Игната, и на его лице промелькнула тень воспоминания, смешанная с досадой.

— Я помню многих, Игнат. Здесь это не имеет значения. Мы говорим о законе.

— Мы говорим о долге, — парировал Игнат, глядя прямо на бывшего сослуживца. — Вы помните наш бой под Кашмиром? Когда нам принесли раненого прапорщика? Вы, Николай Егорыч, знали, что ему нельзя давать водки, но дали. Вы боялись его боли, а я тогда держал ему рану, пока полковой лекарь не пришёл. Мы тогда не спрашивали, есть ли у нас дипломы. Мы спасали. Вера Игнатьевна спасала так же. Она не дала ей водки, чтобы та не почувствовала боль. Она дала ей шанс, а я ей помогал. Тогда в Кашмире я Вам долг закрыл. Теперь я прошу Вас вспомнить, что такое долг, когда речь идёт о жизни, а не о бумаге.

Зал замер. Свидетели, включая Евдокию, перестали шептаться. Игнат не защищал Веру, он напоминал судье о человеческом законе, который стоял выше бюрократического.

Николай Егорыч побледнел. Он постучал карандашом, пытаясь вернуть себе официальный тон.

— Прошу не отвлекаться от предмета слушания. Господин Игнат, ваше заявление к делу не относится. Доктор Бельских, несмотря на ваши доводы, смерть пациентки наступила после вашего вмешательства. Учитывая отсутствие квалифицированного персонала, риск был неприемлемым. Я не могу закрыть это дело. Я передаю его на рассмотрение в окружной суд.

Удар был ожидаемым, но сокрушительным.

— Однако, — Исправник поднял руку, прежде чем Вера успела возразить. — Учитывая ваши показания и обстоятельства… и учитывая… некоторые личные соображения… Я не буду до суда накладывать на вас подписку о невыезде. Вы продолжите исполнять обязанности земского врача, пока не получите официальную повестку из окружного суда, но предупреждаю: если вы покинете Заречье, это будет расценено как побег.

Он не оправдал её, но и не посадил. Он дал ей время — самый ценный ресурс в Заречье, и этот ресурс Вера получила благодаря старому, пыльному долгу между солдатами.

Вера вышла из зала, чувствуя себя опустошённой, но свободной. Она посмотрела на Игната.

— Ты заплатил высокую цену за старый долг.

Выйдя из Уездного Суда, Вера чувствовала, что земля уходит из-под ног. Обвинение висело над ней, как дамоклов меч, а Николай Егорыч лишь дал ей отсрочку, а не свободу.

— Время, — повторила Вера, садясь в повозку. — Нужно использовать это время, Игнат. Спасибо тебе.

Отложенное слушание оставило в воздухе тягостную неопределённость. Вера Игнатьевна была на волоске, и все это понимали. Но мир, как это часто бывает, приготовил новый удар — и пришёл он оттуда, откуда не ждали.

На следующий день в Заречье заглянул редкий гость — бродячий коробейник, торгующий иголками, нитками и, что важнее, новостями. Он сидел у Макара Степановича, попивая чай, и болтал без умолку. Его слова были как ржавые гвозди: мелкие, но оставляющие глубокие следы. И среди его баек проскальзывали вещи, от которых кровь стыла в жилах.

— А в N-ском уезде, слышь, — говорил он, жуя баранку, — какое-то благотворительное общество тех самых сирот, что из деревень забирали, на уральские заводы определило. На медеплавильные. Малыши там, сказывают, в шахтах по колено в воде стоят, руду таскают...

Макар, сидевший напротив, побледнел. Его руки дрожали, он едва не уронил чашку.

— Ты это... про каких сирот?

— Да всяких! Кто попрошайничал, кто без родни остался. Общество, слышь, заботу проявляло, бумаги всякие оформляло... а само детишек на вредное производство. Дешевая рабсила, кому она помешает?

У Веры Игнатьевны похолодело внутри. Она вспомнила гладкого господина Сомова, его сытых лошадей, его правильные речи о «светлой обители» и «ремеслах». Вспомнила испуганные лица ребятишек, когда их увозили. Медеплавильные заводы... Дети... Это было чудовищно.

Она вышла из избы, её даже слегка пошатывало. Село жило своей обычной жизнью — женщины полоскали бельё, мужики чинили телеги, дети гоняли кур, но взгляды, которые она ловила на себе, были другими. В них читалось не просто недоверие или страх. Читалось обвинение. Молчаливое, но оттого не менее страшное. Это Вера Игнатьевна не смогла доказать им, что Сомов — зло. Это Вера Игнатьевна не воспротивилась решению схода. Она позволила этому случиться.