Внимание! Это фишинговый сайт, не вводите в нем свои личные данные!

Это перевод истории с Reddit

Я купил старый дом и распечатал дымоход, заложенный десятилетиями. Это была роковая ошибка⁠⁠

2 часа назад

Когда чуть больше года назад мы с женой перебрались из Лос-Анджелеса в небольшой городок в Огайо, многие крутили пальцем у виска. Большинство ведь мечтает о солнце, пляжах, изысканных ресторанах и бесконечных развлечениях Калифорнии. Так?

На самом деле причин для переезда было две. Во-первых, жизнь в Калифорнии стоит баснословных денег, а моя карьера никогда не приносила золотых гор. А во-вторых, мы нашли дом своей мечты.

По крайней мере, мне так казалось.

Мы прожили в браке почти десять лет, прежде чем разговоры об отъезде из Калифорнии переросли в реальные планы. Решение далось мне нелегко. Пришлось оставить всю родню на другом конце страны. К тому же я коренной калифорниец, никогда не жил в других местах и понятия не имел, каково это — начинать всё с нуля в незнакомом городе, где у тебя ни единой живой души.

Окончательно меня убедило объявление о продаже дома в Огайо, от которого сердце буквально пропустило удар. Мне до смерти надоело листать страницы с типовыми, безликими коробками, и я решил поискать что-то старинное и необычное. Мы с женой всегда грезили о доме, в котором мог бы поселиться настоящий вампир, и это здание идеально попадало в образ.

Местные называли его «Замок».

Формально это был не замок, а особняк, но архитектор щедро наделил его крепостными чертами. Построенный в 1908 году для местного лесопромышленника, этот трехэтажный исполин щеголял фасадом из серого камня, который местами пошел странными черными пятнами — видимо, результат многолетнего воздействия непогоды.

Крыши из красной черепицы под разными углами, слуховые окна, шпили, колонны, великолепные витражи и башенка, чей пик уходил высоко в небо. А парадное крыльцо было размером больше, чем наш гараж в Калифорнии.

Фотографии интерьера впечатляли не меньше. Почти вся отделка из дерева и элементы начала XX века сохранились в первозданном виде. Если не считать естественного износа, дом был в отличном состоянии.

Я и не надеялся, что нам такое по карману, но, увидев цену, едва не лишился дара речи. Она была неприлично низкой. Судя по скудному описанию, нынешний владелец пытался избавиться от недвижимости десятилетиями, постоянно сбивая цену.

Почему его до сих пор никто не купил?

Я показал объявление жене, и она тут же забронировала билеты. В те же выходные мы вылетели в Огайо. Как только мы увидели дом вживую, сомнений не осталось — это любовь с первого взгляда.

В просторном холле нас встретил огромный камин, облицованный зеленой плиткой. Он доминировал над всем пространством, расположившись прямо под главной лестницей.

Стоя перед ним и рассматривая кладку, я вдруг задумался: лестница уходит наверх прямо над камином. Куда же тогда идет дым?

Так я узнал о существовании «ведьминого колена». Риелтор объяснил, что в старых домах дымоходы иногда делали с изгибом, чтобы обойти архитектурные препятствия и вывести трубу на крышу.

— А причем тут ведьмы? — спросил я.

Оказалось, это старое суеверие. Якобы такие изгибы не дают нечисти проникнуть в дом, потому что ведьмы могут летать только по прямой. Стоит ей сунуться в трубу — и она намертво застрянет в колене.

Я усмехнулся: забавное поверье. Всегда думал, что байки про ведьм — это фишка Новой Англии. Впрочем, я залюбопытствовал, все ли дымоходы в доме такие «кривые». Неужели в начале 1900-х люди всё еще так сильно боялись колдовства?

Разглядывая камин в холле, мы решили, что труба, скорее всего, уходит назад за лестницу, а уже потом забирает вверх к крыше.

Остальной дом не уступал первому впечатлению. В западном крыле располагалась гостиная с роялем и столовая с отделкой из темного дуба и расписными обоями. На востоке — библиотека, от которой у меня потекли слюнки: стеллажи почти до потолка и уютный уголок для чтения в основании башни. В глубине дома притаилась кухня с кучей старинных шкафчиков и даже оригинальным ледником.

И это был только первый этаж.

С владельцем мы так и не встретились — все дела вели через риелтора, дерганого и нервного человечка. Но нас это мало волновало, мы были поглощены домом. На следующий же день мы сделали предложение о покупке.

Предсказуемо, конкурентов не оказалось.

В сентябре, после слезного прощания с родными, мы переехали. Я, жена и две наши собаки погрузили пожитки и протащили их через всю страну. Всю дорогу меня поровну раздирали восторг и первобытный ужас. Что ждет нас впереди?

Ответ пришел быстро. «Замок» требовал гораздо больше вложений, чем нам казалось поначалу. Влюбленность ослепила нас, и мы не учли, сколько сил и денег сжирает содержание такой махины.

То, что дом пустовал долгие годы, лезло изо всех щелей: допотопная проводка, гнилые трубы... Но больше всего меня озадачило другое: абсолютно все дымоходы были наглухо заделаны чем-то вроде дешевого бетона.

Зачем?

В Огайо зимы бывают суровыми. Лишать себя лишнего источника тепла казалось полным безумием. Решено: дымоходы нужно расчищать.

Примерно через неделю после переезда я проснулся посреди ночи как от толчка. Часы на тумбочке показывали 2:09. Сначала я не понял, что меня разбудило, а потом услышал скрежет. Жена спала рядом, тихо посапывая в наушниках — она привыкла засыпать под музыку, так что шум её не потревожил.

Зато обе собаки не спали. Они лежали между нами и сверлили взглядом открытую дверь спальни, а из их груди вырывался низкий, вибрирующий рык.

После переезда мы врезали в заднюю дверь лаз для собак. Неужели в дом пробрался какой-то зверь? Нехотя выбравшись из постели, я взял телефон, включил фонарик и вышел в коридор.

Скрежет продолжался. Казалось, он шел то из соседней комнаты, то прямо из стен. В одну секунду звук был прямо передо мной, в следующую — за спиной. Локализовать его было невозможно.

Я спустился на первый этаж, всё осмотрел, но к тому моменту шум стих. Несмотря на липкое чувство тревоги в животе, я вернулся в кровать. Не знаю, удалось ли мне поспать, — мозг работал в режиме боевой готовности, ожидая возвращения звуков или прыжка бешеного енота из темноты.

Следующие две недели скрежет повторялся наплывами. И каждый раз я просыпался ровно в 2:09 ночи. Собаки неизменно сидели на кровати, глядя в дверной проем и глухо, злобно рыча.

Октябрь наступил быстрее, чем я ожидал. Похолодало, листва вспыхнула красным и желтым. Красота была неописуемая. Я никогда не видел среднезападную осень вживую, только в кино, и не был уверен, что мой калифорнийский организм к такому готов.

Пора было заняться каминами, пока старый котел не приказал долго жить в самый разгар морозов. Начать решили с главного — того, что в холле.

Для помощи по дому мы наняли Джареда, мастера на все руки. Признаться, ни я, ни жена в ремонте не смыслили, так что он стал для нас спасением.

Мы выбрали его просто потому, что он был единственным, кто согласился приехать. Все остальные ремонтники, едва услышав адрес, находили нелепые отговорки о занятости. Сейчас я понимаю, как это было странно, но тогда я был слишком занят делами, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

В первые выходные октября я попросил Джареда расчистить камин в холле. Его лицо почему-то помрачнело, но он кивнул и сказал, что сделает.

Взяв молоток и зубило, Джаред принялся за бетонную пробку. Я оставил его за работой и ушел наверх, в кабинет. У меня было отличное настроение: я уже представлял, как мы с женой будем уютно сидеть на диване перед весело полыхающим очагом.

Не прошло и двадцати минут, как снизу донесся тяжелый глухой удар, а за ним — отборный мат. Собаки, дремавшие у моих ног, подскочили и зашлись в безумном лае.

Когда я выбежал из кабинета к лестнице, в нос ударил такой чудовищный смрад, какого мне еще не доводилось вдыхать. Я натянул футболку на нос; глаза защипало, зрение поплыло.

Внизу я увидел, что Джаред разбил бетонную заглушку, и её обломки валялись на дне камина. Собаки подлетели к самому очагу, шерсть на загривках стояла дыбом, лай перешел в истерику. Мне не удалось их успокоить, пришлось запереть в ванной, стараясь при этом не дышать. Помогало плохо.

Когда лай за дверью поутих, я спросил Джареда, что случилось. Он стоял на пороге дома, его буквально выворачивало наизнанку. Он сказал, что за свою жизнь повидал немало дохлых животных в трубах, но никогда еще мертвечина не смердела так невыносимо.

Включив фонарик на телефоне, я встал на колени и заглянул в камин. Вонь была адская.

Вверх уходила зияющая черная дыра. Видно было немного: закопченная кирпичная кладка метра на полтора вверх, а дальше — тот самый сорокапятиградусный изгиб, за которым начиналась тьма, словно пожирающая свет моего фонаря.

Я бросился открывать все окна и двери на первом этаже, пытаясь выветрить эту мерзость. Спустя час, когда жена вернулась домой, запах почти не уменьшился. Она едва не упала, когда этот амбре ударил ей в лицо прямо с порога.

Джаред позвонил своему знакомому трубочисту, Питу. Камин в любом случае нужно было прочистить перед использованием, да и убрать то, что там сдохло и разлагалось.

Мастер вышел на крыльцо, чтобы поговорить. Через открытую дверь я слышал обрывки приглушенного разговора — Пит то спорил, то чуть ли не умолял о чем-то. Вернувшись, Джаред сказал, что трубочист будет завтра.

К ночи запах немного притупился. Засыпая, я заметил, что собаки так и не расслабились: они сидели начеку, навострив уши, будто прислушиваясь к чему-то. Я ничего не слышал и списал всё на какую-нибудь живность во дворе.

Ночью я снова проснулся. 2:09.

На этот раз скрежета не было. Собаки всё так же сидели, навострив уши. Они вообще спали?

Тут я почувствовал, какой в комнате холод. В доме было как в морозильной камере. Наверное, внизу осталось открытым окно или дверь после нашего «проветривания».

Я спустился проверить. Всё было заперто наглухо. Но что странно: холоднее всего было именно перед камином в холле. Еще одна проблема, которую придется решать.

Утром приехал Пит. С собой он притащил кучу лестниц и камеру на длинном гибком кабеле — чтобы рассмотреть, что там застряло в глубине.

Я предложил помощь, так как Джаред сегодня не пришел, но Пит отказался. Я вернулся на кухню расставлять посуду.

Не успел я убрать и пары тарелок, как услышал крик, а через долю секунды увидел в кухонном окне промелькнувшее тело Пита.

Звук, с которым он ударился о землю, я не забуду никогда.

Мы с женой выскочили на улицу. Пит был в сознании, но на мои слова не реагировал. Пока жена звонила в службу спасения, я пытался говорить с ним, не давая отключиться.

На траве вокруг его головы расплывалась красная лужа.

Скорая приехала быстро. Когда Пита грузили в машину, он посмотрел на меня и что-то забормотал. Я наклонился к нему, но разобрал только два слова, вылетевших вместе с хрипом: «глаза» и «волосы».

Жена была сама не своя, да и меня трясло до глубины души.

Позже, когда коллега Пита приехал забрать его фургон, мы узнали, что бедняга не выжил. Врачи сделали всё возможное, но травма головы оказалась слишком серьезной. Пит скончался.

Той ночью я не мог сомкнуть глаз. Сидел в кровати, уставившись в телефон, пытаясь хоть на что-то отвлечься. Образ Пита в луже крови выжегся на подкорке. В животе поселился тяжелый холодный ком, к горлу подступала тошнота при каждой мысли о случившемся.

Захотелось пить. Я спустился вниз, но стоило мне сойти с последней ступеньки и щелкнуть выключателем в холле, как со стороны камина на меня дунуло ледяным ветром. Я резко обернулся. Не знаю, что я ожидал там увидеть.

Лампочки в люстре были тусклыми, их света не хватало, чтобы пробить тьму внутри камина. Тени там казались такими густыми, будто они были материальны. Медленно, шаг за шагом, я подошел ближе, пока не коснулся носками зеленой плитки очага. Телефон остался наверху. Я мысленно выругал себя за это.

Я стоял и пытался разглядеть хоть что-то. Меня колотил озноб. Холодный воздух вырывался из темноты толчками. Ритмичными толчками, как я вдруг осознал.

Я встал на колени на край очага, подался вперед, щурясь в сумраке. То ли глаза мне врали, то ли в глубине камина действительно что-то шевелилось — медленно, вязко, словно сама тьма превратилась в густую жидкость.

Что-то заставило меня протянуть руку. Не знаю, что это было. Холод из трубы уже просочился, кажется, до самого мозга.

Я уже почти засунул дрожащую ладонь внутрь, когда резкий звук по бокам привел меня в чувство.

Собаки спустились вниз. Они обе замерли, глядя в камин, и утробно, громко рычали.

Я вскочил на ноги, и мы втроем бросились наверх. В спальне я нырнул под одеяло, пытаясь согреться, и глянул на телефон.

Цифры сменились с 2:09 на 2:10.

На следующий день я отправился в местное историческое общество. Я сам не знал, что именно ищу, но мне было жизненно необходимо узнать хоть что-то о нашем новом доме.

Увы, женщина за стойкой сообщила, что в семидесятых случился пожар, уничтоживший большую часть архивов. Но стоило мне назвать адрес, как улыбка мгновенно сползла с её лица.

«Замок» был местной достопримечательностью, причем дурной. Старых документов не осталось, но она пересказала мне городскую легенду.

Дом построили в 1908 году для лесопромышленника Джозефа Мюррея. Он въехал туда с женой Маргарет, двумя маленькими сыновьями, Мэтью и Дэниэлом, и пожилой матерью Энид.

Они жили счастливо лет пять, пока однажды ночью — как позже Джозеф рассказывал полиции — он не проснулся от того, что напольные часы в холле пробили два часа. Он попытался уснуть, но почувствовал, что в комнате стало невыносимо холодно и запахло тухлым мясом.

Через десять минут дом огласил истошный визг.

Той ночью Дэниэл и его бабушка Энид бесследно исчезли. Никаких следов так и не нашли.

Второй сын, Мэтью Мюррей, унаследовал дом в 1926 году после смерти отца. В том же году он женился на Лили Абнер, медовый месяц они провели в Париже. Но в день их возвращения трагедия повторилась.

Мэтью утверждал, что проснулся в начале третьего ночи. Комната была похожа на ледник, в воздухе висел смрад. Лили в постели не было.

А потом начался адский крик.

Мэтью бросился вниз, но, по его словам, как только он ступил в холл, крик оборвался. Лили исчезла. Поиски полиции и соседей ничего не дали.

Годами Мэтью жил в доме один. Горожане шептались, что он тронулся умом. Он наотрез отказывался уезжать или продавать дом, отказывался верить, что Лили просто сбежала от него.

Теплой июльской ночью 1938 года соседи услышали выстрелы около двух часов ночи. Когда приехала полиция, в «Замке» никого не было. Только пучки длинных жестких волос и брызги крови на очаге в холле.

Версии строили разные: от сумасшедших маньяков и бешеных зверей до монстров и злых духов. Мэтью так и не нашли.

Выходя из исторического общества, я не знал, что делать с этой информацией. Теперь-то стало ясно, почему дом стоил копейки и никто его не брал. Но сколько в этом правды, а сколько баек?

Я ничего не сказал жене. Зачем её пугать? Сначала нужно было всё обдумать.

Я никогда не прощу себе того, что не воспринял это всерьез и не увез её оттуда в ту же минуту.

Этой ночью я снова проснулся от скрежета, который шел отовсюду и ниоткуда. Телефон показывал 2:09.

И в этот миг моя жена закричала.

Я никогда не слышал, чтобы она так кричала, но это была она.

Её не было рядом. Собак тоже. Я слышал их яростный лай, перемешанный с её визгом, и буквально вылетел из кровати, перепрыгивая через ступени. Весь дом пропитался знакомым смрадом, холод обжигал легкие.

Влетев в холл, я ударил по выключателю.

Свет вспыхнул, и я успел заметить, как что-то темное втягивается вверх, в трубу. Маленькое черное пятно, за которым в пустоту камина бросились собаки.

Что это было? Нога? Рука? Не знаю.

Оно оставило после себя комок темных сальных волос, пахнущих гнилью. Это были не волосы моей жены. Собаки даже не притронулись к ним.

Я обыскал весь дом, пока ждал полицию, но жены нигде не было. Пятеро полицейских прочесали всё поместье — пусто.

Прошла неделя. Полиция разводит руками. Я стараюсь не терять надежды, но чувство вины и страх раздавливают меня.

Каждую ночь в 2:09 я сажусь перед камином и жду. Сам не знаю чего. Я готов на всё, чтобы вернуть её, но что я могу сделать?

Каждую ночь в 2:09 дом вымерзает, камин выплескивает гнилостный запах, и я слышу скрежет.

Но появилось кое-что новое.

Теперь вместе со скрежетом из глубины трубы доносится едва уловимый звук. Клянусь, это шепот, хотя слов не разобрать. А иногда — тихий, приглушенный смех. Может, это воображение. А может, и нет.

Я записываю это, потому что чувствую, что схожу с ума, и хочу, чтобы осталось свидетельство.

Вчера вечером, когда я пришел к камину, я нашел на очаге обручальное кольцо моей жены. Оно было обмотано прядью тех самых грязных, омерзительных волос.

Я собираюсь лезть в трубу. Я обязан это сделать. Даже если до смерти боюсь того, что там найду.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Показать полностью 2 1

[моё] Ужасы Reddit Перевод Перевел сам Nosleep Страшные истории Рассказ Мистика Триллер Фантастический рассказ Страшно Длиннопост CreepyStory Видео Видео ВК

Baiki.sReddita Спи крепко...

Ужасающие переводы с Reddit каждый день

Это перевод истории с Reddit

Эпизод №1564⁠⁠

3 часа назад

Мне пришлось спать в одной кровати с родителями гораздо дольше, чем другим детям. Они будили меня почти каждую ночь — по крайней мере, пока я не научился делать это сам. Никаких ночевок у друзей: родители панически боялись, что случится непоправимое. Когда меня накрывало, они приводили меня в чувство, с силой растирая мне подмышки и подколенные впадины. Невролог предупредил: если гипервентиляция и дальше будет провоцировать припадки, я могу потерять речь, память и способность жить самостоятельно. Им пришлось подстроиться, и это стоило мне большей части детства.

Когда я наконец научился просыпаться по своей воле, сонный паралич стал в чём-то легче, а в чём-то — намного страшнее. Дыхание я взял под контроль, но галлюцинации стали агрессивнее. Маленький мальчик с маской из изуродованной лошадиной головы. Девушка, висящая в углу моей комнаты: шея сломана так, что подбородок вдавлен в грудь. Мой отец — без глаз и без рта.

Человек-Аист появлялся всё чаще. В моменты, когда я впадал в ступор, он нависал над самым моим лицом. Он шептал что-то на языке, который я никак не мог разобрать, и казалось, что это длится часами.

Но когда становилось совсем плохо, я вспоминал свой план из пяти шагов:

Шаг 1: Осознай, что ты спишь. Ты не можешь двигаться, и ты видишь то, чего нет. Это не реальность. Шаг 2: Сохраняй спокойствие. Если поддашься панике, будет только хуже. Шаг 3: Шевелись. Начни с пальцев ног. Они всегда бодрствуют, как и твой разум прямо сейчас. Пошевели ими. Ты двигаешься, паралича больше нет. Переходи к лодыжкам. Затем колени и бедра. Шаг 4: Сядь, как только сможешь. Садись. Не паникуй, просто сядь. Шаг 5: Ты проснулся. Запиши всё, что помнишь. Это опыт, и он тебе пригодится.

Прошло около 17 лет с тех пор, как я впервые применил этот план. На сегодня я задокументировал более 1500 эпизодов. Некоторые длятся пару секунд. После большинства из них уснуть снова почти невозможно.

В последнее время единственное, на что я могу опереться — это моя жена. Когда рядом есть кто-то, кому доверяешь, становится легче. Она — мой якорь. Галлюцинации при ней не такие яркие, и часто она помогает мне проснуться без моей привычной процедуры. Тяжелые ночи всё еще случаются, но она всегда рядом, чтобы успокоить меня, когда всё закончится. Она помогает мне вести журнал наблюдений, добавляя детали, чтобы я мог отслеживать прогресс.

Она пытается докопаться до сути моей проблемы, хотя психиатр лишь подтвердил диагноз, поставленный неврологом много лет назад. Третичная нарколепсия. Я не похож на тех нарколептиков, о которых вы могли слышать: я не отключаюсь посреди дня, как те козы, что падают в обморок от испуга. Днем я вообще спать не хочу, устаю как обычный человек (если только ночной приступ не вымотает). Главное отличие моего диагноза в том, что, когда я вхожу в фазу быстрого сна, мой мозг работает так, будто он под ЛСД.

У нормальных людей фаза быстрого сна вызывает яркие сновидения: мозг активен, но эти процессы регулируются. Это называется парадоксальным сном. Мой же мозг, входя в эту фазу, срывается с цепи. Он работает на износ, активнее, чем при бодрствовании, и никаких тормозов нет. Я чувствую всё, что происходит вокруг, будто сливаюсь с комнатой. Я вижу кошмарные галлюцинации, а скачки жизненных показателей — реальная угроза, и всё это на фоне полной мышечной атонии. Если я не смогу проснуться, если застряну в сонном параличе, мое сердце может просто разорваться от перегрузки. Я захлебнусь собственной кровью во сне. Врачи в один голос твердят: то, что я до сих пор жив — настоящее чудо.

Несмотря на диагноз, жена считает, что корень зла — Человек-Аист. Что он что-то значит для моего подсознания.

Я не верил в эту теорию до той ночи… когда он заговорил на другом языке. Разница была едва уловимой, но исчезли гортанные щелчки и тяжелые выдохи, к которым я привык. Звук стал чище, человечнее. Рууу нууу шиии. Я безбожно исковеркал произношение, когда в холодном поту дернулся и очнулся, тряся жену за плечо, чтобы сообщить новость. Ей это слово показалось знакомым, похожим на латынь. Мы просидели до утра, шерстя словари, пока сомнений не осталось. Renasci. Латинский корень современного слова «Ренессанс». Глагол, означающий «возродиться».

Логично, да? Аист говорит мне о рождении? О переменах? Сейчас странно вспоминать, почему я вообще назвал его Человеком-Аистом. Я был совсем ребенком и знал от силы пару названий птиц. Он не то чтобы похож на конкретную птицу. Клюв у него длинный, как у аиста или цапли, но это скорее мясистый отросток, чем твердый хрящ. Глаза широко посажены по бокам головы и всегда злобно таращатся. А самое жуткое прячется под его тонкой, похожей на вуаль накидкой. Пару раз он мне это показывал. Его конечности, несмотря на двухметровый рост существа, легко касаются пола. Костлявые, иссохшие, перекрученные узлами. Каждый уродливый сустав обрамлен пучками бесформенных перьев, разделяющих голые кожистые лапы. Его отвратительные крылья. Они часто трутся о меня, когда он выдыхает свои щелчки и бульканье мне в застывшее лицо. Каждая встреча с ним — травма, но это уже рутина.

После того эпизода недельной давности мы с женой развили её теорию о моем заклятом враге и подсознании. То, как я его назвал в детстве, должно иметь смысл… и спустя столько времени он говорит это? Мы гадали: может, это «возрождение» связано с тем, что симптомы отступили? До этой встречи у меня не было серьезных галлюцинаций 94 дня — самый долгий перерыв в моей памяти. Жена предположила, что Человек-Аист угрожает мне, обещает новую волну видений. Вдруг его голос — это боевой клич против моего спящего «я», предупреждение, что болезнь вернется с новой силой? Я возразил. Вполне возможно, всё наоборот. Может, я наконец-то побеждаю, перерождаюсь, и Человек-Аист просто прощается.

Но в этих рассуждениях мы… я… забыл кое-что важное. Первый шаг моего плана. Напоминание о том, что я имею дело не с реальными существами, у которых есть свои цели. Это галлюцинации. Человека-Аиста не существует. Он не приходил, чтобы передать послание моему подсознанию. Он и есть мое подсознание, как и любой другой морок, который я видел. И от этой мысли нас накрыла паника.

Нашему сыну исполнилось пять лет в ту ночь, когда Человек-Аист заговорил. Столько же было мне, когда я впервые его увидел — по крайней мере, так говорили родители. Ужасная правда в том, что я носитель рецессивного гена и мог передать эту проклятую болезнь нашему мальчику. Мое подсознание готовило меня к новым годам кошмара, сообщая, что болезнь возродится в моем ребенке. Оно предупреждало меня годами. Моей бедной жене теперь предстояло жить в вечном страхе, просыпаться от панических атак посреди ночи. Не зная, проснутся ли два самых любимых ею человека. Не зная, умрет ли один из нас, или оба сразу. Скованная ужасом.

Нам оставалось только ждать.

Жена стала спать в детской каждую ночь. Ждала. Она знала, что я умею будить себя сам. Знала, что наш сын не сможет сделать то же самое, если это случится с ним впервые. Ночь за ночью она сторожила его сон, как охранник пустой склад.

И она была права насчет новой волны. За это время я пережил одни из самых страшных эпизодов в своей жизни. Каждую ночь мои самые темные видения наваливались скопом.

Мальчик-лошадь карабкался по мне, как по шведской стенке. Он ржал, а его окровавленный капюшон хлюпал и трясся при каждом резком, возбужденном движении.

Моя мать, умершая от передозировки, когда я был подростком, рыдала навзрыд, стоя на коленях в ногах моей кровати. Молила о прощении.

Висельница. Теперь прямо надо мной. Так близко, что я чувствовал запах её гниющих ступней, болтающихся перед моим лицом. Её сломанная шея была вывернута вниз так сильно, что мертвые глаза смотрели мне прямо в душу, а рот был неестественно разинут. Будто она хотела мне что-то сказать.

Всё закончилось сегодня. Эпизод №1564.

Человек-Аист вошел в комнату как обычно. Он просочился сквозь стену прямо передо мной, клювом вперед. Склонил голову набок, показывая мне сначала левый глаз, потом правый. Взгляд широкий, сфокусированный. Накидка упала, обнажив его мерзкие конечности. Когти заскребли по паркету, он дернулся вперед, двигаясь рывками, как залагавшая видеозапись, подражая птичьим повадкам. Он шептал и трещал, но слова были разборчивы. Renasci. он возвышался над моей тушей. я пытался пошевелиться, я знал, что происходит. ничего не работало. он сгорбился надо мной, слюна капала из его неплотно сомкнутой пасти. он снова прохрипел. renasci. я смотрел прямо ему в глотку. она была чернее самой тьмы. он наклонился еще ниже, теперь ближе, чем когда-либо. он раскрыл пасть так широко, что я познал, что такое слепота. я не видел даже черноты, только пустоту. я почувствовал, как он заглатывает мою неподвижную голову своим хоботком. мокро и холодно. запах гнили. его горло сокращалось. а потом раздался грохот. RENASCI.

Ослепленный им. Оглохший от него. Я всё ещё чувствовал его. Время потеряло смысл, казалось, это длится вечность. А потом я проснулся.

В своей детской кровати.

И вот я сижу здесь, записываю всё это. Я не могу объяснить самому себе, что только что произошло. Я оглядываю комнату, вспоминая вещи, о которых не думал годами.

Стопка моих дисков для PS4 всё так же лежит в углу на полу. Моя нераспечатанная фигурка Бамблби (второе издание) смотрит на меня с полки, которую мы с папой сделали специально для него. Интересно, он что-нибудь видел?

Мама тихо скулит, как она часто делала. У меня чувство, что они знают, что я здесь. Почему они меня не разбудили? Может, стоит проверить, как она там.

Но я всё ещё изо всех сил пытаюсь вспомнить. Эпизоды — вот что врезалось в память ярче всего. Возможно, это всё, что у меня осталось.

Я помню нашу свадьбу в Новом Орлеане, помню медовый месяц в Италии. Помню нашу ссору из-за ребенка.

Я помню, как первый раз повел его на родео. Помню, в каком он был восторге — совсем как я когда-то. Я помню её депрессию после его рождения. Кажется, я забыл забрать её рецепт из аптеки.

Я вспомнил всё, что смог.

Но я не могу вспомнить их имена.

Я не могу вспомнить их лица.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs

Показать полностью 2 1

Генератор ужасов

На жмура (часть 9)⁠⁠

[моё] CreepyStory Страшные истории Ужасы Тайны Авторский рассказ Мистика Мат Текст Длиннопост

6 часов назад

Ногу от колена до самого бедра пронзила такая боль, словно её кто-то откусил. Ромка захрипел, пытаясь нащупать травмированное колено, но руки не дотягивались.

- Прости. Прости, - услышал он откуда-то сверху бормотание и с трудом разлепил один глаз. Мимо плыл серый потолок, и мелькали взмокшие тёмные пряди волос. В воздухе вокруг чувствовалось что-то... необычное.

Он открыл второй глаз и понял, что они находятся в том самом невозможном зале-трубе с развевающимися занавесками. Только теперь он был освещён не звездами, а предрассветной, синей мглой.

- Чт.. с... ной? – промямлил он, сам не вполне понимая, имеет ли в виду общее или частное состояние.

- Я тебя уронила с лестницы. Совсем немного! Всего-то несколько ступенек! - дрожащим голосом произнесла девушка, но по ее интонации Ромка заключил, что она страшно рада, что он вообще подал голос, - Ты сможешь попробовать идти?

Перед глазами всё кружилось. Во рту и глазах – пустыня, спина – извергающееся жерло вулкана, а ноги – безвольные и бесполезные рудименты...

- По...рбую..., - он перевернулся на живот, кое-как встал на четвереньки и колено сразу взорвалось новой болью. Он вскрикнул, засучил руками, ища опору, и тут же почувствовал подставленное плечо. Вцепился в марины волосы, как в гриву лошади, и подтянулся. Она застонала, но не сбросила его, принимая на себя его вес.

Шаг. Еще один...

- Быстрее, пожалуйста! – молила Мара, почти таща юношу на себе, - Я уже слышу его...

- Сколько времени? – пробормотал он, с трудом шевеля губами, - Опоздали?

- Раз живы, значит, еще не опоздали. Ты не говори, не трать на это силы. Ты..., - а следом звуки опять запрыгали, поплыли, превращая Тамарину речь в какие-то обрывки, словно кто-то крутил колёсико громкости, то выключая её, то снова ставя на максимум, - Самый лу...! Получится.... не додумалась сра... Всего пятна... Хотя... Дура...

Послышался женский вскрик, и Ромка снова обрушился куда-то вниз. Но больно уже не было, даже немного приятно, словно катаешься в стогу сена. Мягко и... очень сонно. Мимо поползло что-то очень знакомое, почти родное, и Ромка никак не мог понять, почему ощущения родного у него вызывают идиотские стойки для зонтиков...

Колено снова пронзило болью, потом еще раз. Предчувствуя новый всплеск боли, он захрипел, пытаясь сопротивляться, но вдруг вывалился на что-то мягкое и одновременно почувствовал, как измученное тело обдало чудодейственной прохладой. Он попытался втянуть её носом, но тот был забит свернувшейся кровью. Тогда он открыл рот. На вдохе в рот полилось ледяное, и он забился, закашлялся, но тут же понял, что это всего лишь вода из сложенных перед лицом узких ладоней, и начал жадно глотать.

- Успели! – хрипло воскликнула Мара, ладошки пропали из виду. Он поднял к глазам тяжёлую, трясущуюся руку, пытаясь разглядеть в предрассветных сумерках циферблат часов...

- Еще три минуты..., - прохрипел он, - Ты не боишься, что...

- Нет, уже светает. Он еще может выйти, но не выйдет. Не будет рисковать. Думаю, он уже ушёл вниз, к своим.

Она принесла ему ещё немного воды. Ромка начал было пить, но вдруг поперхнулся, оттолкнул её руки и указал на окошко второго этажа - туда, где, по всей вероятности, находилась придуманная им спальня с клавесином. К оконному стеклу липла грустная детская мордашка. Такая трогательная и безобидная издалека. И явно не собирающаяся продолжать погоню.

Ночь закончилась.

Послышалось бренчание, и Рома с вялым удивлением посмотрел на девушку, которая, нарочито размахивая своим помоечным «хвостом», отплясывала на пластмассовой лужайке «Цыганочку».

Вода явно придала ему сил. Он нашел взглядом бассейн, подполз к нему и, опустив в ледяную темень лицо, долго пил. Потом посмотрел на девушку, которая уже закончила свой победный танец, и начал стаскивать с себя свитер, чтобы предложить ей тёплое.

- Не трогай, - прикрикнула она, - Раны снова откроются, а ты и без того потерял много крови. Неужели не помнишь, как он тебя располосовал?

Ромка помнил, но плохо, будто потасовка с демоном произошла во сне. Но сейчас, когда силы возвращались, возвращалась и боль. И это его радовало. Значит, помирать он пока не собирается...

- Ты лучше возьми, - промямлил он, стащив, наконец кофту, - Потому что... сама понимаешь... скоро останешься без платья.

Мара не сразу поняла, о чем речь, а когда поняла, забавно покраснела и торопливо отобрала у него джемпер.

- У меня в общаге есть кой-какая одежда на этот день... Я верну..., - смущенно пробормотала она, застегивая молнию до самого подбородка.

- Слушай, - вспомнил он, - Есть кой-какая мысль, как остановить эту свистопляску. Когда селяне проснутся?

- Они не спят, поверь. Примерно через час им придется выйти из домов, потому что скоро тут ничего не останется. Они пойдут в общагу, чтобы переодеться. А потом матери потянутся в Святилище и начнут петь...

- Тогда нам надо идти...

- Что ты задумал? – с интересом спросила девушка.

- Еще не уверен. Мне сперва надо увидеть Склеп... Изнутри.

Мара подставила Ромке плечо и он снова благодарно навалился на неё. Он не знал, что творится с его спиной, но ощущения были, словно ее изрезали ножами. Колено при каждом шаге вспыхивало резкой болью, сломанный нос так раздулся, что маячил перед собственными глазами огромной перезрелой сливой.

Перед тем, как выбраться на Мейн Стрит, Ромка оглянулся на окно второго этажа. Там было пусто. Демон ушел.

...

На главной улице Мара тут же замахала кому-то. Рома увидел на лужайке напротив потрепанного деда, умывающегося, как кот, одной клешней в бассейне. Дед тоже вскинул руку и помахал в ответ.

- Рада видеть тебя, дядя Антон!

- И я тебя, Томушка! – прокряхтел тот, - Цела?

- Как обычно! А ты?

- Весь ущерб – три пальца и разбитая морда. Жить буду! – дед помолчал, потом кивнул на Ромку, - А этого жеребчика я что-то не припомню. Залётный что ль?

Мара неопределенно хохотнула, и они продолжили путь, время от времени обнаруживая новых выживших. Все они были измучены, окровавлены, на лицах не читалось ни радости, ни победного куража...

- Снова многие уцелели... Боюсь, кой-кому это скоро надоест. Если вытянувшие жребий научатся выживать, то Первые Мати потеряют половину выгоды от сделки. Бог знает, чем это обернётся. Быть может, поднимут цену, а может, и что похуже...

Мара заметила на одной из лужаек длинную палку с широкой сетчатой насадкой - сачок для очистки бассейнов. Минуту повозилась, стянула насадку и протянула юноше.

- Такой себе костыль, конечно...

С костылем идти стало гораздо легче, и Ромка благодарно посмотрел на девушку, которая шагала, запрокинув лицо к светлеющему небу, и чему-то мягко улыбалась. Он в который раз поразился, какая же она красивая, сильная и... настоящая! Клоунское платье с помоечными побрякушками, не только не умаляло её красоты, но даже подчеркивало её. Юлька, за которой он от нечего делать волочился последние месяцы, казалась на её фоне нашпигованной стереотипами, какой-то штампованной и неинтересной...

«А сам-то ты кто?» – внезапно встал на Юлькину защиту возмущенный внутренний голос, и юноша стыдливо потупился.

Он прав! Они с Максом оба не отличались красотой. Тусклые, со странной формы носами – мечтой карикатуриста – и ногами буквой «хлеб». Но Макс, в силу ли возраста или характера, всё же пользовался успехом у девчонок, а вот он, Ромка, нет. Да, чего уж греха таить... Кажется, и Юлька не была от него в восторге и просто терпела его ухаживания, пока не подвернется более достойный кандидат.

А тут такая девушка... И она не ушла, не оставила его. Что-то ему подсказывало, что промедли он тогда еще несколько минут, она пошла бы назад, чтобы выручить его... и, скорее всего, погибнуть вместе с ним – совсем не знакомым ей парнем...

Он невольно покрепче прижал её к себе. И не подумав отстраниться, она подняла на него глаза и мягко улыбнулась. Ромке показалось, что она скажет сейчас что-то удивительное, романтичное, ласковое, но она произнесла:

- Единственный день, который мне здесь по душе – это первый день Года. Сегодня. Только в этот день – когда двери открываются настежь - становится очевидно, кто есть кто. Никаких отговорок и оправданий. Можешь забрать оставшихся детей и уйти. Риелторы, конечно, попробуют уговорить остаться, но без напора. А ближе к вечеру даже автобус приедет, чтобы отвезти в город...

- И как? Уходят?

- Ну, в позапрошлом году таких семей ожидалось семь. Не ушёл никто. В прошлом – около двадцати, но ушли всего три семьи. Я очень ими гордилась! В этом году, если верить пересудам, твёрдо собиралась убраться... всего одна семья. Может... ты их даже помнишь. Молодая пара, льющая крокодиловы слезы над дочкой...

Ромка кивнул. Та пара врезалась ему в память. Не похожи они были ни на алкашей, ни на маргиналов и, казалось, единственные, кто искренне горевал...

- Всего одна пара? Но почему?!

- Время такое, видимо. Люди готовы на всё, лишь бы больше не биться лбами в глухие стены. Устали выживать, хотят просто жить... Любой ценой.

Мара указала куда-то в бок, но Ромка, проследив за её взглядом, увидел разве что очередной особнячок и две машины на подъездной дорожке. Одна – здоровенный чёрный джип, другая – бежевая копейка с ржавой задней дверцей.

- Их дом. На жигуле они сюда и приехали. Вот и поглядим на их решимость сегодня...

Они завернули на улицу, в конце которой маячил пустырь, напоминающий гнойный прыщ с черной головкой склепа. При ярком утреннем свете он казался еще более неуместным здесь – в центре благополучного, зажиточного поселения, но при этом и удивительно метафоричным – как раковая опухоль в здоровом, на первый взгляд, о́ргане.

Они подошли к Святилищу и заглянули вниз, на уходящую в сумрак каменную лестницу. В лицо им пахнуло чадом и сыростью...

- Что ты всё-таки задумал? – спросила девушка, подворачивая платье и наматывая на локоть свой консервный шлейф, - Устроить тут засаду и не пускать матерей в склеп? Боюсь, из этого ничего не выйдет... Набегут риелторы и затопчут. Их всегда в этот день много. Уговаривают решивших уйти остаться, выселяют бездетных, подвозят пополнение...

- Нет... у меня другая идея. Если твой рассказ, конечно, правдив и не оброс за пару столетий надуманными деталями, - Он замялся, - Пойдем скорее, пока твои риелторы не появились.

...

Ромка не ожидал, что лестница окажется такой длинной, крутой и опасной. Расстояние между ступенями явно превышало обычный человеческий шаг, кроме того, они были стёрты, скошены и осклизлы, и он постоянно оступался впотьмах. Если бы не крепкая хватка девушки, которая каждый раз ловила его за шиворот, он бы непременно скатился кубарем и свернул последнюю шею.

Положение немного спасали факелы, через равные промежутки воткнутые в допотопные крепления на стенах, но они почти прогорели, и их света хватало ровно настолько, чтобы не спускаться совсем уж в кромешной тьме.

Казалось, они преодолели миллиард ступеней, когда, наконец, пол выровнялся, крутанулся короткой тёмной кишкой и вывел их в просторный зал. Здесь было светлее из-за бо́льшего количества факелов, но они тоже догорали, грозя в скором времени оставить ребят в стылом и дымном мраке.

Роман невольно разинул рот, обозревая древнее сооружение. Метрах в пяти над головами колыхались и подрагивала густая, нарощенная веками паутина. Каждый миллиметр состоящих из каменных блоков стен был испещрён письменами и рисунками.

Не знай он историю этого места, никогда бы не догадался, что значат эти схематичные до примитивизма, но обладающие неясным, каким-то неземным очарованием, рисунки. Сейчас же в беспорядочной пляске черточек, палочек и волнистых линий он вполне отчетливо мог проследить страшную и печальную историю истребления целого народа. Эти длинные, волнистые, и очень отдаленно напоминающие человеческие, фигурки казались такими хрупкими, растерянными и беззащитными рядом с коренастыми и явно воинственно настроенными коротышками. Коротышки дули в трубы, размахивали ятаганами, подпрыгивали и, казалось, бешено орали.

- Золото... всё с него и началось, да? А отнюдь не с исполнения желаний... – зачарованно пробормотал он, касаясь кончиками пальцев резьбы, - Они убили их детей, потому что в них текло золото... Но кто эти волнистые?

- Во времена Демьяна ответа на твой вопрос ещё не нашли, а сейчас всем пофигу, - ответила Мара. Голос её дрогнул и она торопливо продолжила, - Хватит глазеть по сторонам! Скоро сюда паломничество начнется. Если задумал что-то – делай сейчас!

Ромка огляделся, нашел круглую дыру, напоминающую раззявленный в крике рот, и заглянул в неё. Каменная труба уходила под крутым уклоном вниз. Около метра еще можно было различить, остальное терялось во тьме. Споднизу в лицо тянуло чем-то подскисшим и мясным. Так же пахло из холодильника, когда раз в месяц Ирка затевала его разморозку и счищала со стенок снежную шубу.

Рядом стоял высокий каменный чан, наполненный голышами.

- Если я его туда сброшу... они же не придут за мной? – неуверенно спросил он, взвешивая на руке камень. Тонкая, в волос толщиной, гравировка представляла собой несколько ничего не значащих линий и точек.

- Тебе ничего не грозит, пока здесь нет твоего кровного родственника ребёнка... И его матери, готовой его проклясть... И клейма на груди.

Юноша помедлил, сунул руку в трубу и осторожно разжал пальцы.

Он ожидал непременного удаляющегося стука, но не услышал вообще ничего, словно камень пропал в ту же секунду, как был отпущен. Он снова заглянул внутрь, проверяя, не застрял ли тот на входе, но труба была пуста.

- Помоги мне снять джинсы! – возбужденно воскликнул тогда он и засуетился, возясь с ремнем.

- Что? – растерянно спросила девушка, приблизилась и застыла в нерешительности, наблюдая за его мучениями.

Он кое-как справился сам. Скатал из джинсов тугой ком и, смутно стыдясь своих застиранных трусов, стал пропихивать его в трубу. Когда длины руки перестало хватать, он стал орудовать «костылем». Толстый ком продвигался всё туже, словно труба постепенно сужалась, но это даже было ему на руку.

- Ты думаешь..., - Мара озадаченно дёрнула плечами, - Думаешь, Мати так не услышат песнь?

- Нет, не думаю, - кряхтел он, молясь, чтобы палка не сломалась. Потом снял ближайший факел и, подсвечивая им дыру, попытался различить в глубокой темени сооруженную им пробку, - Но, уверен, когда верхние поймут, что дыра закупорена, будет уже поздно. Эта пробка не даст камням достичь нижних, жребий не будет брошен, и они все тут просто... предо́хнут. Включая риелторов...

Глаза у Мары загорелись.

- Тогда пошли! – заторопила она его, - Если нас засекут здесь, то твоя афера быстро вскроется, а тебя самого... ну, ты понимаешь... Я пойду в общагу и устрою там разнос. Пока будут меня усмирять, ты выиграешь время, чтобы спокойно уйти.

- С ума сошла?! – Ромка аж задохнулся, - Ты пойдешь со мной!

Девушка закусила губу и покачала головой.

- Не могу... Здесь у меня остался последний брат... Ваня. Я, конечно, ничем не могу ему помочь, но... я должна хотя бы быть рядом с ним этот год.

- Значит, мы пойдем в общагу вместе, отвоюем Ваню и заберем его с собой! – порывисто воскликнул юноша, хватая ее за руки и смутно опасаясь, что она рассмеется ему в лицо. Воин из него такой себе... особенно после весело проведенной ночки!

Но Мара не рассмеялась, долго и молча всматриваясь в его лицо. Потом снова покачала головой.

- Ты знаешь сам, что мы против них бессильны. Но...,- она храбро улыбнулась, - Быть может, мы даже ещё увидимся. Если ты приедешь на будущий год на этого своего «жмура»... Приезжай, пожалуйста!

Ромка отвернулся, почувствовав, как в носу защекотало от слез. Глаза его снова заскользили по рисункам. Они дышали болью, яростью, отчаяньем и... местью. Кем бы ни были эти волнистые фигуры – инопланетянами ли или просто параллельной разумной расой, жившей некогда на земле – они, действительно сумели отомстить за мученическую смерть своих детей. Но, увы, не своим непосредственным обидчикам, а многим и многим поколениям их потомков... ни в чем не повинных... Факелы догорели, оставив их почти в полной темноте. Разве что из закутка-кишки едва подсвечивало бледным светом занимающегося утра.

- Надо достать джинсы, - быстро проговорил он, озираясь, - Я что-нибудь придумаю и вытащу тебя отсюда. Привезу полицию, прессу, медиков, опе́ку! Макс поможет... Надо только вытащить джинсы!

- Чем вытащить? – Мара, кутаясь в его драный джемпер, двинулась к выходу, - Да и не к чему это. Ты всё правильно сделал и здесь некого спасать. Все мы – пропащие души.

- Я заткнул дыру только потому, что был уверен, что мы уйдем вместе! – он ухватил ее за рукав, но она мягко вывернулась и начала подниматься.

Она скрылась на лестнице, почти полностью перекрыв просвет, а Ромка смотрел ей вслед и лихорадочно искал выход для них обоих. Сжечь! Можно попробовать сжечь джинсы! Чертовы факелы погасли! Он безнадежно похлопал себя по трусам в поисках спичек и с горько усмехнулся. Те остались в кармане джинсов...

Он чуть было не завыл от отчаянья, но внезапно его осенило, и он, улыбаясь, заковылял вслед за девушкой.

Спустя несколько минут они выбрались на поверхность, и, стуча зубами на влажном ветру, обозревали изменившуюся до неузнаваемости местность. Особняки и поместья исчезли, словно их никогда и не было. Пропали бассейны, беседки и коллекционные автомобили у гаражей. Вокруг раскинулся голый, осенний луг, заросший сухостоем, слабо шелестящим на ветру. Кое-где проглядывали каменные столешницы дольменов, да у кромки леса виднелись несколько казенного вида добротных строений.

- Тебе нужно в ту сторону, - она кивнула на едва виднеющуюся за высокой травой синюю будку КПП, - А мне туда – в бараки. У меня там есть кой-какая одежда, а вот ты, боюсь, околеешь в своих трусах с мартышками.

Ромка стыдливо натянул подол футболки на трусы и, посмотрев на девушку, нервно хихикнул. Её помоечное платье, действительно, пропало, и она стояла перед ним – бродяжка бродяжкой, облаченная лишь в его рваный джемпер, болтающийся до колен.

- Ты пойдешь со мной! – твердо сказал он, а когда Мара начала отворачиваться, положил руки ей на плечи и заглянул в глаза, - Это единственный способ спастись и тебе, и твоему брату!

- О чем ты? – девушка смотрела на него с усталым снисхождением.

- Да, как ты сама не понимаешь! Когда твоя мамаша поймет, что ты сбежала, то не пойдет петь, и Ваня не будет забра́нен!

Мара недоумевающе приоткрыла рот, а потом ее глаза зажглись пониманием.

- А, ведь, правда! Он последний! Если мать поймёт, что от расплаты ей уже никак будет не отвертеться, она соберёт манатки, Ваню и уедет!

- Я поговорю с Максом. Мы придумаем вместе, как забрать потом у неё твоего брата... Главное, что ему не будет грозить смерть от старости на этом проклятом поле!

Почувствовав надежду, Мара засуетилась, озираясь.

- Тогда быстрее! Если они меня поймают...

Но поле было пусто. Давно уже риелторам и их предшественникам не приходилось бродить поутру и собирать скорбные останки жертвенных агнцев. Те оставались в неведомых пространствах за ложными дверьми...

Чисто и опрятно.

- До нашей машины около часа быстрой ходьбы. Солнце скоро начнет пригревать. Не околеем, - успокоил он её, стуча зубами и стараясь не думать о том, что «быстрая ходьба» - это явно не про него.

Мара вдруг остановилась и вгляделась в густые заросли.

- Что там? – настороженно спросил Ромка.

- Кажется..., - девушка бережно сняла его руку с плеча и припустила в поле, откуда вскоре послышался её возбужденный голос, - Это машина Тете́риных... тех самых!..

Ромка глядел на бежевую «копейку» с ржавой дверцей, которая еще совсем недавно, как бедная родственница, стояла на подъездной дорожке шикарного особняка. Теперь вокруг не было ничего, кроме зарослей сухого борщевика и замшелой будки дольмена...

- Значит, решили остаться ещё на год..., - пробормотал он.

Мара пожала плечами, по очереди заглядывая в окна.

- Если и решили, то в последний момент. Тут сумки с вещами...

Она на удачу дёрнула дверцу, и та открылась.

Ромка невольно отшатнулся, увидев, что весь салон забрызган кровью. Увидел и лопнувшее лобовое стекло, заляпанное мясными ошмётками.

- Ура! Тут одежда! – воскликнула Мара, ничуть не смущаясь крови. Покопалась на заднем сидении и выволокла наружу большую клетчатую сумку. Скрипнула молния, - Надевай кардиганчик! Женский, зато тёпленький!

Она кинула в Ромку какую-то объемную вязанную тряпку, а сама села на траву и стала торопливо натягивать рейтузы и носки.

- Как это... могло получиться? – несмело пробормотал Ромка, прижимая к груди кардиган.

- Я не знаю... Мы с ними почти не общались, - ответила Мара, продолжая деловито копаться в сумке и откладывая в сторону приглянувшиеся вещички, - Они как раз были из тех людей, которые просто попали в беду. Быть может, долги или потеря работы, или рекетиры. Растерянные и заблудшие – они оказались легкой добычей риелторов. Быть может, в конце концов, они пришли в себя и решили, что не будут играть по правилам.

Она покрутила перед глазами и кинула Роме спортивные штаны с лампасами и варежки, а потом до кучи водрузила на голову розовую шапку с помпоном.

- Может, решили, что машина достаточно крепка, чтобы их защитить, - продолжала она размышлять вслух, - А может, наивно вообразили, что прежняя любовь их дочки пересилит любые проклятия, и они смогут вернуться в мир все вместе. А может....

Мара нашла на дне сумки пушистый палантин. Зажмурившись, с наслаждением зарылась в него щекой, а потом закончила:

- А может... они осознали, что натворили. Поняли, что смерть даже одного из детей не стоит жизни семьи. И покончили с собой таким вот изощренным способом – просто не пытаясь спастись. Мне хочется думать, что это было так. Ведь это самый честный исход...

Она оглянулась на бараки, взгляд её потемнел.

- Уже выходят... надо убираться отсюда...

Они сделали несколько шагов в сторону КПП, но Ромка вдруг затормозил, хлопнул себя по лбу и захромал обратно.

- Ты чего? – спросила Мара, наблюдая, как он брезгливо копается в салоне, стараясь не касаться окровавленных поверхностей.

Он вылез и победоносно показал ей ключ, потом добрался до багажника и, немного повозившись с замком, открыл его и радостно вскрикнул.

...

Солнце пригревало совсем недолго, вскоре спрятавшись за тяжелыми, дождевыми облаками, и ребята, покинув Бранный Луг, еще не раз поблагодарили несчастных Тетериных за одежду и... домкрат, который они теперь волочили за собой в той самой клетчатой сумке. Войдя под деревья, оба задышали свободнее. Никто не успел хватиться беглянки, не кинулся в погоню. Рассчитывать на то, что мать решит, что девочка, наконец, не пережила ночь, не стоило, ведь были свидетели, которые видели ее утром. Впрочем, что так, что эдак Ваня был в относительной безопасности.

- Глянь! Там не твои бродят?

Ромка оторвал взгляд от пёстрой лесной подстилки, присмотрелся и тут же радостно замахал руками и завопил: «Макс! Я здесь! Эй, Тоха! Горилла!»

Когда друзья-приятели, очумевшие, злые и растерянные после бессонной ночи, подошли, Ромка со вздохом облегчения обнаружил среди них и Колю Кучера. Тот, заспанный и, после давешних возлияний, не вполне соображающий, что происходит, только хлопал глазами и озирался. Макс же, опираясь на импровизированный костыль из веток, отвесил Ромке заслуженный подзатыльник.

- Что за хрень здесь творится?! Ты где пропадал! Мы весь лес обшарили, но чертов поселок как корова языком слизнула! Сучий забор стоит, блядская проходная на месте, а внутри ничего! Я всю эту ночь предвкушал, как мне старики жопу оторвут!

- Ну..., - начал было Рома, но умолк, когда Макс навалился на него и крепко обнял, ощупывая и убеждаясь, что младший более или менее цел.

- Так что тут за чертовщина, малыш?

- Ну.... – снова неопределенно протянул Ромка, болезненно скривившись, когда Макс задел руками его исполосованную спину.

Брат отстранился и, кажется, только сейчас увидел брата по-настоящему.

- Тебя словно собаки под забором драли! Что с носом? Что за обноски? Где твоя одежда?

- Давай я всё дома расскажу..., - неопределенно промямлил он, потом вспомнил и подтянул сумку, - Ты меня за домкратом отправил. Вот, собственно... он

- Ах, ты красавчик! – заорал Цыганков, услышавший заветное слово и, отпихнув обомлевшего Макса, вырвал у Ромки сумку и потрусил с ней прочь.

- Ладно... Подожду до дома, - медленно произнес Макс, сообразив, что рассказ будет долгим и трудным. Потом покосился на Мару, которую до этого, казалось, не замечал, - Давай, прощайся с подружкой и потопали. Еще надо придумать, как Цы́гана отмазать. Его же линчуют в театре...

- Это Тамара. Она с нами пойдёт, - заикаясь, проговорил Ромка и притянул к себе девушку, - Но она... теперь со мной.

Макс настороженно оглядел сомнительную оборванку, которую мелкий умудрился подцепить в этой глуши, моментально определив и её несовершеннолетний возраст, но заключил, что решение этой проблемы не сиюминутно, и нехотя кивнул.

Он захромал прочь по грунтовке, то и дело оскальзываясь на влажных колеях. Ребята потащились следом. Сил в измученных телах совершенно не осталось, глаза слипались от недосыпа и пережитых потрясений, но на душе было светло и просторно.

- Не думаю, что от твоих финтов с джинсами будет какой-то толк, - произнесла Мара, - Но хочу, чтобы ты знал... Я очень горжусь тобой.

- Правда? – Ромка изо всех сил старался скрыть смущение.

- Все, что ты сделал... И как держался этой ночью... Редкий взрослый мужик способен на такое, а ты ведь совсем..., - она умолкла, не договорив, потом с явным усилием произнесла, - Ты мой... храбрый воин, рыцарь в сияющих доспехах... И останешься им навсегда, что бы ни было дальше...

Ромка слушал, затаив дыхание. Таких слов ему никто и никогда не говорил, и он не знал, как на них отвечать. И стоит ли отвечать? Или нужно просто...

В своих фантазиях он уже остановился, притянул Мару к себе и в вихре опадающей листвы впился страстным поцелуем в её губы. А на заднем плане невидимый оркестр выводил заключительные мажорные аккорды...

- Вон они, - махнула рукой девушка, и он спустился обратно на землю, наблюдая, как за поворотом появляется вожделенный грязно-белый, заляпанный глиной тыл театральной Газели и копошащиеся подле музыканты.

Момент был упущен.

Они забрались внутрь салона, где Кучер на заднем сидении устраивался спать, явно решив ни в чем не участвовать, пока окончательно не проспится.

- Ты как выбрался-то? – спросил его Ромка, стягивая с головы розовую шапку.

- Откуда? – промямлил Коля, потом сообразил, о чем речь и пожал плечами, - А шут его знает. Бродил-бродил, пока обратно к проходной не выгреб. Там и отрубился на какое-то время. Потом пошел машину искать, но, кажется, с дороги сбился. Мужики уже засветло меня из какой-то канавы доставали...

Мара заняла место у окошка, прислонилась к нему головой и закрыла запавшие глаза. Ромка еще несколько секунд наблюдал за копошением снаружи, соображая, стоит ли предложить парням помощь, но рассудил, что львиную долю работы он уже выполнил – достал чертов домкрат. Поэтому демонстративно захлопнул дверцу, сел рядом с девушкой и откинулся на спинку.

«Может... всем этим забраненным малышам не так уж и плохо там... внизу?», - вдруг подумалось ему, - «Ведь после всех земных испытаний они уходят к Матерям, которые погибли, но не предали своих детей?..»

Ему хотелось поделиться этой мыслью с Марой, но та уже уснула. От её дыхания мерно запотевало окно...

«Успеется», - решил он, пристроил поудобнее израненную спину и тоже отключился, а когда в следующий раз приоткрыл глаза, то понял, что они уже на трассе.

Мимо проносились дачные посёлки, по запотевшим окнам змеились тяжелые дождевые капли. Печка жарила, по салону гуляли приглушенные голоса друзей, прерываемые заливистым, беззаботным храпом Коли Кучера и причитаниями Цы́гана, предвкушающего потерю работы. А на плече доверчиво покоилась темноволосая девичья голова.

Все звучало уютной, неспешной и величавой музыкой в его душе.

В темпе «ада́жио».

Показать полностью

Генератор ужасов

На жмура (часть 8)⁠⁠

[моё] Авторский рассказ Мистика Ужасы Тайны CreepyStory Крипота Сверхъестественное Мат Текст Длиннопост

6 часов назад

День выдался холодным. Как-то разом золотой сентябрь сменился морозным ноябрем, словно за одну ночь целый месяц прошмыгнул мимо. Поле было голо. Только каменные тумбочки дольменов выглядывали из седого сухостоя.

Одни женщины отпирали свои старые, заросшие паутиной и пропахшие небылью избы, другие же, прихватив детей, шли в лес собирать хворост для костров. Необходимо было как-то перекантоваться этот день без Первых Матей и их заботы; снова вспомнить, как это – самостоятельно добывать тепло и еду. Но один день в году перетерпеть можно. Завтра снова поднимутся на Лугу терема, снова столы будут ломиться от яств, а они, женщины, оденутся в меха, и уши их будут оттягивать дорогие каменья.

Немногочисленная же мужская часть общины всё утро прогваздалась с останками павших. Сначала отыскивала их в зарослях, то и дело оглашая округу ругательствами и неконтролируемыми приступами рвоты. Потом пыталась хоронить, но в поле земля умудрилась за одну ночь промёрзнуть так, что у них ушли бы все силы на то, чтобы расковырять имеющимися за́ступами даже неглубокие ямки. Но неглубокие не годятся. Людям тут еще жить и, вероятно, запинаться сафьяновыми туфельками и лаковыми сапожками за выпирающие из земли черепа и кости. Лесная же земля хоть и была мягче, податливей, но тоже не подходила. От павших осталось немного, но даже эти жалкие куски она не принимала, выплёвывая про́клятое мясо обратно в морды хоронящим. И снова раздавались матерные возгласы и плевки. Когда же изморозь на Поле, пригретая скупым солнышком, превратилась в сверкающую росу, мужики, сдавшись, стащили скорбную ношу к Склепу и вывалили там, прикрыв для приличия дерюжкой.

Потом, когда матери завершат свою Песнь, они спустят трупы вниз и оставят на попечение Первым Матям. Те их и приберут, как прибрали давеча забраненных детишек. С вечера относили в Святилище гробы с телами, а на утро – ни гробов, ни тел... ни светлой памяти, ни Царствия небесного.

Бабы же, наскоро управившись по хозяйству, потянулись в Святилище. Не глядя друг на друга и не пускаясь в обычные пересуды, они молча выстроились в шеренгу и по очереди спускались по скошенным ступеням вниз. Кто-то нёс жертвенное дитя на руках, кто-то вёл за руку, а кто-то и волок за собой упирающуюся и заливающуюся слезами кровиночку. Но таких было немного. В большинстве выбор снова пал на самых маленьких, которые еще ничего не соображают, не ведают страха и... всецело доверяют матери.

Клавдия осмелилась обернуться на Луг, только когда вошла под деревья. Лицо её еще больше осунулось и заострилось, помертвевшие глаза гуляли по заросшему бурьяном, неприглядному полю, машинально задержавшись на том участке, где еще пару часов назад возвышался ее дом. Тумбочку дольмена за высокой травой она разглядеть не могла, но знала, что он там. Как и тавро, тускло поблескивающее у его основания.

Дети, молчаливые и растерянные, двигались чуть поодаль, явно сторонясь матери.

- Что, Клавдия Сергеевна, покидаете нас?

Клавдия обернулась на голос и покрепче сжала ручку небольшого, но явно тяжелого саквояжика – единственного багажа Татищевых, который Клавдия почему-то не доверила старшему сыну.

- И всем того же советую, - ответила она без выражения мужчине с огромной вязанкой хвороста за плечами и отекшей физиономией, красноречиво объявляющей, чем он был занят на протяжении истекшей ночи.

- Куды там! У тебя там, гришь, богатая тётка имеется, приютит и копеечку оставит. А нам куда? Прямая дорога на паперть или на большую дорогу грабежами промышлять. А грабители из нас, сама знаешь - я да пятеро девок. Макар младший этой ночью... ну..., - глаза его забегали, кадык запрыгал, - Может, уговорю Авдотью, чтобы не клеймила меня в этом годе. Пока они тут, я бы пушниной занялся, продавал бы. Глядишь, через годок тоже бросим это срамное место. Ну, или через два...

- Счастливо оставаться, - прервала его разглагольствования Клавдия, кивнула детям и зашагала прочь.

- И тебе, матушка, счастливого пути, - поклонился мужчина и двинулся к Полю, - Паша вас уже заждался.

Спустя четверть часа Татищевы вышли к просеке, где их ждал фургон.

- Поместимся? – безразлично поинтересовалась Клавдия, когда Павел подошёл помочь.

- Ясно, поместитесь. Хохоряшки музыкальные на крышу умастили..., - он по очереди закинул детей в фургон к оркестрантам, обедающим водкой, салом и хлебом, потом повернулся к Клавдии и спросил, - Демьян, значит, не выбрался...?

- А должен был?

- Я думал, ты ему шепнёшь... в память о былом.

- Не осталось у меня, Паша, памяти, - произнесла женщина, - Ни памяти, ни души, ни Бога! Сначала обрадовалась, что он так вовремя нарисовался, а сейчас думаю, что это мне в наказание Господь его прислал, не дал смертью грех искупить, заставляет жить с ним дальше...

- Не сочиняй... Если б не Демьян, жребий мог пасть и на Андрейку или старших девочек. Так что всё к лучшему...

Он подал ей руку, чтобы помочь забраться в фургон, но она вдруг исступленно поглядела на него, оттащила в сторонку и зашептала:

- Я только тебе, Паша, как на духу прямо сейчас исповедаюсь! Если бы выпало мне самой, или даже кому-то из детей... я бы всё равно не воспользовалась ложной дверью и детям её не указала. Чтоб остальные не пронюхали. Все, что тут творилось – не просто грех, а что-то за гранью греха. Нечто, от чего, я уверена, сам Диавол слезьми горючими умывается! - она задохнулась, стиснула зубы и затряслась. Из носа вдруг закапала кровь, - Что-то... запредельно плохое. И если ещё указать им лазейку, как избежать расплаты... Нельзя этого допускать.

Павел полез в карман за платком, и, пока она вытирала кровь, украдкой разглядывал женщину. Ему всегда нравилась жена друга. Нравилась и в годы деревенской задорной юности, и в степенные годы материнства, и даже во времена нежданно нагрянувшего на Демьяна богатства, когда она так забавно строила из себя аристократку... Да и в последний год на этом чертовом Луге, когда она, казалось, стала кем-то другим. Женщиной, презревшей и жалость, и совесть, и сострадание, и Бога. Он никогда бы себе ничего не позволил, но крамольные мыслишки всё же порой настигали его. Особенно когда Демьян пропал, но сейчас...

Сейчас перед ним стояла иссушенная, выпотрошенная изнутри старуха с лицом молодой женщины. Или так крестьянская одёжа ее изменила? Клавдия, как и дети, была сейчас одета в то, что он привез им из города. Добротно, практично и тепло, но очень уж скромненько. Это после мехов-то...

А потом он мысленно покачал головой. Нет, не в одёжке дело, а в том золоте, на которое эта одёжка куплена. Золоте, которое Клавдия на протяжении года каждую ночь таскала в его избу. Таскала крошечными горсточками, но как тяжело оно ей доставалось, он не мог даже вообразить... Это золото превратило цветущую женщину в бездушную старуху.

- О какой двери речь? – промямлил он, глядя на тяжелый саквояж, в который она вцепилась мертвой хваткой. Полный золота.

- Та, по соседству с входной.

- Так за ними же нет ничего! Сколько простукивали, даже ломать пытались....

- Есть. В ночь расплаты есть... И там можно укрыться и спастись, и по-прежнему можно желать и получать желаемое. Даже после смерти забраненных. Но только в эту последнюю ночь Года.

Павел почесал затылок, в который раз горько порадовавшись, что Таисья успела преставиться до того, как закрутилась эта карусель. И сама убереглась, и дитёнка, которого носила. И самого Павла уберегла своей смертью.

Он вдруг принял решение не возвращаться. Отвезет Клавдию с детьми в город и постарается забыть это место. Поедет на Север. Там, говорят, мужские руки нужны...

- Я в этом ничего не понимаю, но ты не думаешь, что они и сами докуме́кать могут? Письмена-то уж не загадка боле, научились читать их. А год длинный...

- Много их в Святилище ходило этот год?! – неожиданно резко вопросила Татищева, - То-то и оно! Сидели в своих хоромах и из фарфоровых блюдец чай хлебали. Это я! Одна я весь год там на коленках со свечой ползала! Ответы искала, как Яшку выручить, как остальных спасти! Я!

Она затыкала себя пальцем в грудь и по-змеиному зашипела, трясясь в приступе ярости:

- Так что пусть все поголовно передо́хнут! И ты молчи! Ты обещал! На писании божился, помнишь?! И про золото, и про дверь!

- Помню-помню..., - успокаивающе забормотал Павел, - Ни единой живой душе... Вот те крест!

Он размашисто перекрестился, вынул из-за ворота верёвочку с крестом и коснулся его губами. Приступ ярости у купчихи прошёл так же внезапно, как и начался, и она опять вся помертвела. Он подал ей руку, помог забраться в фургон и укрыл ноги ей и детям рогожей. Кинул последний взгляд на женщину, которая сидела в полумраке прямая и твёрдая, словно каменное изваяние, и с облегчением понял, что крамольные мысли его больше не посещают.

Павел завязал тесёмки полога, подоткнул его, чтобы сильно не поддувало, и, забравшись на ко́злы, понукнул заскучавших лошадей.

...

Экран потемнел, а потом явил знакомую каждому бабушку в окошке с расписными ставенками, которая с уютной, но хитренькой улыбкой вдруг произнесла:

Вот и сказочке конец.

А кто слушал – всем ПИЗДЕЦ!

От неожиданности Рома подскочил на сидении, от чего кабриолет опасно закачался, и вытаращился на девушку. Та тут же открыла глаза.

- Что?

- А без этого нельзя было?!

- Я, кажется, задремала... В чём дело?

Осознав, что Мара тут не при чём, он принялся озираться и вскоре засек демона. Еще очень далеко, но приближаясь на глазах, их догонял детский Москвич с педальками. Юноша вдавил пальцем кнопку газа, и кабриолет взревел, увеличивая скорость.

Проем в «конской голове» стремительно рос. Уже можно было различить посадочную площадку подле.

- А он быстрый, хоть и на Москвиче! – нервно воскликнул Ромка, вцепившись в руль и ежесекундно оглядываясь.

- Успеем, - Мара глянула на его запястье с часами, которые миновали половину пятого. Еще полтора часа...

- Так откуда все-таки здесь золото? В твоем фильме об этом тоже ни слова!

- А оно... течёт в жилах забраненных детишек, Ромео. Пока они ещё живы, конечно...

- Вот оно что-о! – протянул Роман, - Настоящее золото?!

На языке крутилась тысяча вопросов, но он понимал, что сейчас для них не время. Криво и неумело «пришвартовавшись», он выбрался на площадку и подал Маре руку, но она была куда ловчее и проворнее его, и через мгновенье снова взяла управление на себя. В угольной черноте за дверным проемом по очереди стали зажигаться огни, подсвечивая пустой бетонный коридор с гирляндой лампочек Ильича под потолком. Ромка хмыкнул и с глумливыми интонациями Гориллы произнес: «Заметьте! С фантазией у Тамары по-прежнему не ахти..»

- Знаешь, я тоже поначалу воротила тут средневековые крепости, пока, в прошлом году, чуть не попалась, - раздраженно отозвалась девушка, - Перегруженное воображение отказало именно в тот момент, когда Динка загнала меня в угол.

- И как же выкрутилась?

- В последний момент всё, что мне пришло в голову – это дедова лопата, которой он навоз на грядки кидал.

- И? Ты убила зомбака говённой лопатой?

- Сестру. Это сестра моя была. Дина, - отрывисто произнесла Мара, останавливаясь.

- Прости... я, не подумав, ляпнул...

Мара еще несколько секунд буровила его колючим взглядом, потом расслабилась и двинулась дальше.

- Их нельзя убить, Ромео. Но можно затормозить ненадолго. И да. Мне это удалось с помощью говённой дедушкиной лопаты, - она быстро заморгала, губы её затряслись, и Ромка смущенно отвел глаза. Плакать девчонке на фоне общего обезвоживания явно не стоило.

Некоторое время они шли молча. Сил уже у обоих не оставалось. Экономя энергию, Мара «зажигала» лампочки всё реже и только там, где без них было не обойтись. Вскоре Ромка заметил, что и в стенах начали появляться бреши. Изначально монолитный тоннель тут и там стал зиять провалами аспидной черноты, а потолок пропал вовсе. Но там, сверху, словно след недавней Ромкиной фантазии, чернота хотя бы слабо мерцала ванильными разводами.

В какой-то момент Мара развела руки в стороны, и тоннель тотчас начал сужаться. Она шла так вперед, пока ее пальцы не коснулись стен, а потом тяжело опустилась на колени и, ухватившись за кольцо в полу, открыла очередной люк.

- Помнишь лощёного мужичка, с которым вы сегодня ручкались на выносе? Это «риелтор». Их тут много... И этих людей не интересуют воображаемое благосостояние посреди дремучей тайги, иначе они привезли бы сюда собственных жен и детей. Их интересует настоящее золото, которое можно вынести за пределы Поля и продать.

Рома припомнил приветливого мужичка, пихающего Цы́гану в пакет толстые пачки денег, и кивнул, а Мара продолжила:

- Они сюда ездят, как на вахту. Наши матери считают себя хозяевами и этого места, и жизни в целом. Но, на самом деле, они ничто – просто рабыни своих слабостей и страстей. Настоящие хозяева здесь – риелторы. Это они рыщут в ближайших городах и селах и отыскивают перспективных рабов. Как правило, это неблагополучные многодетные семьи на грани выживания. Привозят их, обрабатывают, отправляют в склеп, тем и живут. А эти пропащие, разбаловавшись, уже не могут спрыгнуть, привыкают, что здесь не нужно ни думать, ни работать, ни решать проблемы, и таскают по очереди своих детей в склеп. А с риелторами за право здесь жить расплачиваются золотом...

- Но все-таки как они его... ну, достают-то?! – воскликнул Роман и тут же умолк, вспомнив несчастного Яшу, покрытого старыми и свежими шрамами..., - Ё-маё...

Он спустился вслед за Марой в неотличимый от первого коридор и увидел, что она двигается обратно, считая шёпотом шаги.

Делает петлю! – догадался Роман, увидев, как возле дальней стены выросли скобы-ступеньки. Девушка забралась по ним, приоткрыла очередной люк и, удовлетворенно кивнув, сказала:

- Этот отрезок мы должны пробежать быстрее ветра. Я расставила ловушки, которые должны его задержать, - она погладила выступающий из стены рядом со скобами рычаг, - Но имей в виду, если застрянешь хоть на секунду, сам в них и угодишь. Пошли наверх. Будем ждать.

Идя по коридору, Ромка задрал голову и увидел в потолке едва различимые пазы, из которых выглядывали острые стальные копья. Не зря она упоминала недавно средневековые за́мки. На ум пришли крепостные опускающиеся ворота.

Он торопливо минул опасный участок и снова полез вслед за девушкой на верхний ярус.

- Кто первый добирается до рычага, тот его и опускает, - наставляла Мара, - Не дожидаясь второго! Помни, что чем Алёша ближе, тем сильнее. Если замешкаемся, он переделает пространство под себя, и в ловушке окажемся мы сами.

Мара устало прислонилась спиной к стене и сползла вниз.

- Теперь главное – не прозевать его, - произнесла она. Голос у неё был уже совсем хриплый и с надрывом.

Роме очень не нравился слабо освещенный коридор, из которого они должны были ждать явления демонического дитяти, и он, в который раз вспомнив просмотренные американские боевики, «перекрыл» проход стеклянной панелью, а по ту сторону вообразил мощный прожектор .

- Что ещё за херня? – борясь с зевотой, спросила девушка.

- Это одностороннее зеркало, как в допросных комнатах! Мы его увидим, а он нас - нет. Но, если вдруг... мало ли... то услышим, когда он его разобьёт, и тут же дадим стрекача! А теперь расскажи про золото!

- Ну, хорошо..., Мара облизнула сухим языком сухие же, растрескавшиеся губы и подтянула колени к груди, - Помнишь ту дурочку, которая первой забра́нила ребёнка?

- Варвару. Ага.

- Так вот, её дочка однажды упала и разбила лицо. Матери сначала показалось, что у той из носа потек гной, и она страшно испугалась, ведь этот ребенок был средством существования всего поселения на целый год! Что с ними будет, если он умрёт раньше времени? Пробираться по зимней тайге несколько недель до стоянки бурятов – верная смерть!

А потом она поняла, что на воздухе этот «гной» застывает и превращается во что-то иное, напоминающее... Впрочем, золота она прежде в глаза не видела, поэтому побежала за Клавдией, которая к тому моменту стала кем-то вроде сельского Головы. И та подтвердила. Так и есть. Золото!

Памятуя о том, что все дары забраненных испаряются за пределами поля, Клавдия, конечно же, пошла проверить. Ушла далеко в лес, но золотишко никуда не делось...

- И стали они не только проклинать, но и калечить их..., - задумчиво произнес Рома, усаживаясь рядом с девушкой.

- Нет. Клавдия убедила Варвару, что золото пропало за периметром, как и всё остальное. Скрыла истину и от остальных, так как опасалась, что, дорвавшись до настоящего золота, оставшиеся в поселке бессемейные мужики, вроде Игната, устроят побоище. Порубят и «золотую» дочку, и, за компанию, всех остальных. Но для самой себя уже всё решила, и, когда настало её время спустить сына в склеп, она, понимала, что если хочет дать остальным детям шанс, надо окончательно умертвить собственную душу и «выжать» Яшку досуха. Она ведь не опытна была и уверена, что сама и попадет под жребий, оставив детей круглыми сиротами без гроша за душой и надежды на будущее. Вот и копила в тайне ото всех им «наследство» и, конечно, никак не ожидала, что в последний момент вернется Демьян.

Мара снова зевнула и устало опустила голову на Ромкино плечо.

- А ты откуда ты все это узнала? Ну... в таких подробностях. Не из наскальных же рисунков?

- Я знаю историю Татищевых, потому что Клавдия, вернувшись в мир, написала мемуары. Дети, конечно, не стали их обнародовать, но и не уничтожили. А здесь, как ты понял, можно получить все, что душа пожелает. В том числе, и её дневники. Только они здесь мало кому интересны...

- А, риелторы, значит, заманивают сюда многодетных, нищих и неблагополучных, обещают сладкую жизнь, а когда матери скармливают своих детей древним демонам, начинают трясти с них золото?

- Вроде того. Но здесь не только нищие и неблагополучные. Порой сюда забредают и нормальные семьи... просто попавшие в беду..., - пробормотала девушка и умолкла. По ее дыханию он понял, что она вот-вот уснет, но не стал ее тормошить, размышляя над услышанным.

Попавшие в беду семьи, в надежде переждать лихие времена, по приглашению харизматичных и дружелюбных риелторов, приезжают в этот Рай земной, где исполняются любые желания. Хочешь шубу из чернобурки – просто представь её! Хочешь каждый день обжираться белужьей икрой и шампанским – говно вопрос! Всего-то нужно – спеть песенку своему ребенку. А подробности и условия ты узнаешь потом, когда выбраться из этой душегубки ты уже не сможешь... Нельзя разве что получить живое – вроде дубликата Леонардо Дикаприо для плотских утех. Ну, и не доступны какие-то абстрактные вещи – вроде красивой внешности или... ума. А когда сделка совершена и деваться, в сущности, некуда, харизматичные и дружелюбные риелторы, вдруг ставят перед фактом: проклятие – лишь часть оплаты. Либо режете и до́ите своих чад и отдаете нам полученное, либо... пошли прочь за забор... А за забором мгновенная смерть для всего семейства...

Можно ли тут сохранить хоть частичку своей души? Хоть кто-нибудь покидал это место с пустыми руками, отказавшись и от золота, и от беззаботной жизни? Что-то ему подсказывало, что если и были такие, то крайне мало.

- Спишь? – пролепетала Мара, едва ворочая языком, - Если почувствуешь, что засыпаешь, просто толк...

Она умолкла на полуслове, голова, покоящаяся на Ромкином плече, отяжелела.

- Я в порядке, - шепнул юноша, боясь шевельнуться, чтобы не потревожить девушку, скосился сначала на прозрачную перегородку и виднеющийся за ней ярко освещенный коридор, потом на часы. Начало шестого. Осталось около часа до рассвета...

«Как там Кучер?», - подумалось ему. Уцелел ли? Шанс есть, ведь у каждого из забраненных своя цель. Если только дорогу никому не перебежит...

Юноша вздрогнул, осознав, что начал клевать носом. Понимая, что это худшая из идей, он все-таки решил дать отдых глазам.

Всего на несколько минуточек...

...

Проснулись они одновременно, как от толчка, и напряжённо уставились на стекло, за которым мерцал и искрил прожектор. Обычный, сценический софит на треноге, который Ромка недавно там «установил», изменился. Теперь в полумраке скорчилась искривленная, многосуставчатая конструкция. И, судя по бледным, влажно блестевшим суставам, сделана она была отнюдь не из железа, а из плохо обглоданных костей... Круглая лампа в её навершии напоминала истерично подмигивающий выпученный красный глаз.

- Где он? Ты видишь его? – едва слышным шепотом спросил Ромка.

Девушка кивнула куда-то наверх.

Ромка проследил за её взглядом и остолбенел. Ребёнок стоял на потолке, напоминая уродливую летучую мышь, и с явным интересом разглядывал себя в зеркале.

Не-ет... принять его за обычного ребёнка можно было только с пьяных глаз или в кромешной темноте. Мальчонка не был мёртв, ибо от его дыхания то и дело запотевало стекло, но и живым его трудно было назвать. Обвисшая, как сырое тесто, кожа на лице, приоткрытый в бессмысленной гримасе рот, но больше всего поражали глаза - два серых бесформенных пятна, словно их неряшливо намалевали простым карандашом поверх закрытых век, а потом так же неряшливо размазали. Волосы сухой паклей свешивались вниз, а белые, пухлые ладошки без конца гуляли по зеркалу, ощупывая, и казались живущими какой-то собственной, независимой от остального тела жизнью.

Мара тихонько подёргала Ромку за рукав, и он испуганно скосился на неё.

- Помоги мне, - одними губами произнесла она и кивнула на свой хвост. Их движения им самим казались совершенно бесшумными, но дьяволёнок всё равно их услышал. Ладошки застыли, лицо прижалось к стеклу, расплющив нос, а из приоткрытого рта вдруг вывалился толстый, серый язык и лизнул поверхность зеркала. Звук был такой, словно по стеклу провели металлической щеткой для мытья посуды, и ребята, как по команде, скривились.

Юноша с трудом оторвал взгляд от прилипшей к стеклу фигуры, поднялся и, изо всех сил стараясь не издать ни звука, аккуратно подобрал хвост. Девушка встала и снова шевельнула губами: «Отходим..»

Несколько метров до люка показались им длиной в километр, и Ромка, отступая, почти физически ощущал, как утекает драгоценное время. Сколько они проспали?! Который час? Пока была возможность узнать это, он и не вспомнил про часы, а теперь никак не посмотреть, не потревожив охапку помоечных побрякушек.

Мара скользнула в люк, и, конечно, в тот же миг, какой-то шальной колокольчик все-таки звякнул.

Они замерли. Демонёнок их явно услышал и теперь энергично ползал на четвереньках по стеклу, как гигантская улитка. Под его коленками оно покрывалось паутиной трещин, грозясь в скором времени лопнуть.

Девушка заторопилась и, уже не заботясь о тишине, спрыгнула. Хвост вырвался из Ромкиных рук и оглушительно загрохотал. Стеклянная панель тут же взорвалась и разлетелась осколками, а ребёнок шлёпнулся на пол с противным звуком, словно камень упал в грязь.

Ромка нырнул в люк и захлопнул крышку. Мара уже приплясывала в конце коридора, схватившись обеими руками за рычаг, и Ромка испугался, что она не выдержит и дёрнет его раньше времени. По верхнему ярусу протопало так, что с потолка посыпалась воображаемая штукатурка. Ромка кинулся к девушке, а позади него обрушилось что-то массивное, тут же рванув за куртку, окатив спину резкой болью.

Юноша вскрикнул, шустро выкрутился из куртки, оставив ее в лапах монстра и подготовился было к последнему рывку, но в тот же миг почувствовал, как худший из его кошмаров сбывается – ноги начали утопать в бетоне, словно тот превратился в густой обойный клей. А следом коридор поплыл, и считанные метры до Мары начали стремительно растягиваться.

Высунув язык и хрипя, он толкал всеми конечностями трясину, а потом ощутил на раненной, полыхающей огнем, спине противную тяжесть, словно на хребет запрыгнула крупная собака. Он вздрогнул и тут же завопил, когда не то когти, не то зубы стали рвать его плоть. Мозг затопило осознанием близкой смерти, похожим на смирение, но тело продолжало бороться. Инстинктивно он откинулся на спину, придавливая своего мучителя и погружая его в кисель. Тот, начав тонуть, тут же разжал хватку.

Уже почти без сил Ромка продолжал месить ногами клей, а руками – искать опору, хоть и понимал, что из этой западни не выбраться. В далеком далеке он видел девушку, которая отчаянно что-то кричала ему, но он слышал лишь шум крови в ушах и собственное суматошное сердцебиение.

Он уже открыл рот, чтобы крикнуть ей: «Уходи!», но топь вдруг пропала, и он кубарем полетел вперед. Больное колено вновь взорвалось жуткой болью, а запястье хрустнуло. Он взвыл от боли и попытался ползти.

- Быстрее! – вопила где-то Мара, но Ромка не мог быстрее. Вообще никак не мог. Сдаваясь, он просипел: «Жми!» и развернулся лицом к демону, готовый вступить в последнюю схватку, но тут же почувствовал под мышками дрожащие ледяные руки, которые крепко обхватили его и дёрнули.

А через пару секунд раздались тяжелые, лязгающие удары.

Первая решётка, упав, оторвала демону руку, вторая промазала, а третья смяла и пригвоздила его копьями к полу, превратив в кучу тряпья и бескровного, бледного мяса. Невредимой осталась лишь голова.

Ромка кое-как сел и понял, что коридор, кружащийся каруселью перед глазами, сжался до первоначальных размеров. Краем глаза он уловил уползающий вверх помоечный Марин хвост. Она что-то кричала, торопливо поднимаясь по скобам, но он не слышал, целиком сосредоточившись на демоне.

- Папа? – захныкало существо, как-то невпопад собственным словам разевая ротик, словно в дублированном фильме, - Я упа-ал...

- Быстрее, дурной, он сейчас очухается! – вопила сверху Мара.

- Томка зла-ая! – канючил Алёша, - А папа добрый... папа помо-ожет... Подует на ва-авку...

- Я не папа..., - прохрипел Рома, глянул вверх на лестницу и на мгновенье зажмурился, борясь с головокружением, - Но я помогу, если ты мне поможешь...

- Замётано! – тут же, отставив никчемную плаксивость, бодро произнес мальчуган и осклабился, демонстрируя совершенно беззубый рот. Зубы от удара рассыпались и лежали перед ним, как бисер перед свиньей.

- Как нам остановить всё это?

- Ты дурак совсем?! – верещала сверху Мара, - Беги!

- Остановить? – переспросил демоненок, пошевелился и вдруг выпростал из-под кучи собственного мяса и тряпья ручонку. Ту самую, что минутой раньше оторвало..., - А зачем?

Юноша, не веря своим глазам, посмотрел на дальнюю решетку. Нет... Оторванная рука по-прежнему болталась там, нанизанная на копье, как рулька на шампур. Но... как?!

- Это не важно, - произнес он, понимая, что Мара права и нужно торопиться, - Скажи, что я должен сделать, чтобы нарушить этот... цикл?

- Дай минутку подумать, - с задумчивой, и даже томной медлительностью ответило существо, выдернуло из-под себя вторую руку и, поставив локти на пол, кокетливо положило на скрещенные кисти окровавленный подбородочек.

- Нет у тебя минутки, - быстро произнес Рома и ухватился за первую скобу, - Сейчас говори!

Существо закряхтело и рывком сдвинулось немного вперёд, издав отвратительный звук рвущегося мяса. У Ромкиного колена клацнули зубы.

Не может быть! Ведь они по-прежнему валялись на бетоне...

Он подтянул ногу и, встав на здоровое колено, поглядел вверх на коротенькую лестницу, которая ему показалась бесконечной.

- Никак, папуля! – прогнусавил тот, - Это называется взаимовыгодный обмен. Общество потребления – наверху. Общество потребления – внизу. Ты ведь не сможешь уничтожить ни одно, ни оба общества, а значит...

Существо снова дёрнулось, сдвинулось и замельтешило скрюченной ладошкой у Роминого лица, но не достало. Демон щерился молочными зубами, которые снова отросли, но наспех, как попало, не заботясь о правильности расположения. С одной стороны челюсти – целая куча, с другой – ни одного...

- ... А значит, никогда «не зарастет сюда народная тропа»..., - пропыхтел забраненный и, прицелившись, снова взмахнул ладошкой. На этот раз Ромка не успел увернуться и почувствовал, как ему мазнуло тёплым по носу. Вроде бы слегка, но нос тут же с хрустом свернуло на бок, хлынула кровь. Он вцепился в перекладины и начал подниматься, едва ли обращая внимание, что скобы успели превратиться в острые лезвия.

- Вы так хотели золота и исполнения желаний! И не остановили вас ни плач детей, ни мольбы матерей! – орало существо ему вслед, - Но даже в наше время было известно, что за ВСЁ НУЖНО ПЛАТИТЬ!

Ромка выбрался в верхний коридор и, хватаясь за стены, побрел прочь. Джемпер, словно пропитанный сиропом, противно лип к изорванной спине, перед глазами то темнело до полной черноты, то вдруг вспыхивало яркими вспышками.

Он без особой надежды взглянул на часы и понял, что у него есть только полчаса. Если бы его не потрепало так, может, он и успел бы... Впрочем, сдаваться монстру он не планировал. Ему бы только добраться до своей космической парковки, а там он просто сиганет вниз. Геройски умереть в открытом космосе – не самый плохой конец.

Он преодолел последний поворот, и впереди вспыхнули небеса.

На жмура (часть 9)

Показать полностью

Генератор ужасов

На жмура (часть 7)⁠⁠

[моё] Сверхъестественное CreepyStory Мистика Ужасы Авторский рассказ Тайны Текст Длиннопост

6 часов назад

Кто-то рядом глухо охнул, кто-то забормотал «... Богородице дево радуйся!», и Демьян понял, что он не один это видит! Что-то замельтешило перед лицом, и он чуть не заорал, но быстро понял, что это его собственная рука сама собой начала креститься.

Он не спускал глаз с мёртвых стариков. Ждал от них каких-то новых, жутких движений, но так и не дождался. Они просто сидели в своих гробах, безучастные, как и полагается покойникам. Казалось, кто-то или что-то невидимое усадило их и подпирает сзади. Как самого Демьяна накануне в склепе кто-то услужливо подпирал коленками! Но с какой целью?!

На этот вопрос ответ нашелся сразу. Чтобы увидели!

Не переставая креститься, Демьян смотрел на дряхлый кадавр, облаченный в черный бархатный френч с белой, пышной манишкой, в который превратился его малолетний Яшка... Застывшие руки безвольно держали крест, который Демьян сунул ему, голова кренилась на бок, тело скособочилось, отрез черных кружев сполз с лица. Уцелевший глаз был чуть приоткрыт, являя мутный закатившийся глаз. Если даже мертвец мог видеть что-то, невозможно было определить направление его взгляда. Но отцу все равно казалось, что тот смотрит именно на него... И каким бы неправильным и жутким ни было зрелище, Демьян не смел ни отвернуться, ни даже прикрыть глаза. Только рука всё без устали мелькала, осеняя лоб и плечи крестным знамением, словно никак не могла смириться с очевидным: Бог покинул это место давным-давно...

А может, его тут никогда и не было?

Музыканты, отыграв, выдали, наконец, заключительное крещендо, словно на чудовищно расстроенном рояле разом нажали все клавиши и... резко умолкли. Тела тут же обмякли и вернулись в исходное положение. Женщины и ребятишки зашевелились и стали расходиться, немногочисленные мужчины поднимали на плечи гробы и спускали в склеп. Демьян чувствовал, что должен помочь им, но не мог заставить себя сдвинуться с места.

Оркестранты, не догадывавшиеся, что несколькими минутами ранее за их спинами трупы сами садились в гробах, с напускной скорбью на лицах убирали инструменты. Подошедший к ним Игнат достал из-за пазухи увесистый полотняный мешочек и по очереди отсыпал каждому в карман щедрую порцию монет...

- Благодарствуем, что снова приехали! На следующий год опять ждем-с, - угодливо напоминал он, - И сами понимаете... никому ни гу-гу...

- Как же-с! – в тон ему отвечали музыканты, похлопывая ладонями по оттянувшимся карманам, - Всенепременно будем-с, Игнат Васильич... Тем же составом...

Демьян про себя фыркнул, представив их рожи, когда за пределами бесовского поселения обнаружат, что карманы пусты. А потом призадумался... Видно, что они здесь уже были... Значит, и в карманах у них настоящие деньжата...? Но откуда? Неужели с продажи жалких беличьих шкур?

Поймав на себе неприязненный Игнатов взгляд, он отвернулся и зашаркал прочь.

Сумерки почти угасли, и поселение словно вымерло. Надворья снова были накрепко заперты. В домах не зажигали огней. Тёмные и молчаливые, они казались давно покинутыми. Демьян ненадолго остановился у ворот Клавдии, даже поднял кулак, чтобы постучать, но так и не постучав, побрёл дальше.

Время от времени он замечал других «счастливчиков», которые также неприкаянно шатались по тёмным переулкам, но ни у кого, кажется, так и не возникло естественного порыва объединиться и вместе держать оборону против неведомого врага. Казалось, они стыдятся самих себя и стараются держаться подальше друг от друга. Таким же изгоем чувствовал себя и Демьян, и даже наличие собратьев по несчастью не утешало и не создавало иллюзию общности...

Он послонялся по просёлкам, а потом круто развернулся и пошел к Павлу. По дороге вспомнил, что тот собирался уйти сразу после похорон, но не стал менять маршрут, решив, что ночь проведёт в избе друга.

Та оказалась заперта на большой навесной замок, что немало удивило купца. Что он там мог прятать от людей, которые ни в чем не нуждались? Он обошел избу по кругу, рассчитывая попасть внутрь через окно, но и окон не обнаружил.

Повсюду чертовщина...

Демьян присел на завалинку, поглядел на усыпанное звездами ледяное небо и затрясся. То ли от холода, то ли... Нет, настоящего страха он пока не испытывал, ибо не знал. Чего бояться. Вместо него в душу хлынула тоска – такая зелёная, что он едва не завыл. Пытаясь согреться и отвлечься, он представил костёр, но тот так и не вспыхнул. В горле сохло, но, сколько бы он ни пыжился до стука в висках, воображая в руке стакан воды, рука оставалась пустой.

Не работало больше колдовство... Видимо, со смертью забраненных из этого места ушло и волшебство. Впочем, ушло не совсем, раз дома стоят на своих местах, а из-за Пашиного жилища по-прежнему наносит тухлятиной.

Ночной холод пробирался под одежду, ноги в стоптанных сапогах стыли, и он невольно вспомнил сброшенные им утром за сундук тёплые вещи и... ружье!

Он решил вернуться в свою избу, развести по старинке – собственными руками – огонь, тепло одеться и ждать утра.

Мысленно сориентировавшись с направлением, он призадумался. Обогнуть бесовское селение по периметру казалось, с одной стороны, безопаснее, но, с другой, и вдвое дальше, чем идти напрямки. А холодная ночь не располагала к долгим прогулкам...

Натянув на уши шапку и растирая замерзшие руки, он двинулся обратно в тёмный, словно вымерший, поселок. Тихо было настолько, что даже прихваченный морозцем сухостой на пустырях не похрустывал на ветру. Впрочем, и ветра никакого не было... В застывшем воздухе раздавались только его шаги и его же досадливые ругательства, когда он оскальзывался в переулках на подмерзшей глине.

Стараясь справиться с нарастающей тревогой, он стал представлять дальнейший ход своих действий. Зайти в избу, навесить засов, затопить печь. Для этого сгодится и имеющаяся мебелишка. А, когда печь как следует раскочегарится, собрать остатки еды (ее после давешнего пиршества оставалось еще немало), пару перин, забраться на чердак и устроиться с ружьем у тёплой трубы. Окон там нет, а дверь изнутри он забьет досками. Молот и гвозди найдутся в дровянике.

А утром...!

Он словно воочию увидел яркий, пёстрый, росистый рассвет и даже заулыбался! Он поднимется с первыми же лучами и, не мешкая ни секунды, уйдет. Все будет хоро...

Какой-то звук оборвал его грёзы, и он остановился, прислушиваясь. Чуть дальше по дороге... Нет! На соседней улице! Прямо за этим странным доминой, напоминающим китайскую па́году...

Весь обратившись в слух, он медленно поворачивался вокруг своей оси и таращил глаза. Мерцающего света звезд хватало, чтобы различать дорогу, но не более. Все остальное виделось просто нагромождениями чёрного – заборы, дома, крыши.

Звук повторился, более отчётливый, и он понял, что это шлепанье ладоней по дереву... Кто-то, явно не осмеливаясь огласить округу громким стуком, воровато и робко похлопывал по забору. А следом, подтверждая его догадку, раздался полный ужаса, слезливый скулёж: «Марфушенька, родненькая! Ради наших детей... Открой! Я видел Зинаиду! Она вышла!»

У Демьяна на загривке приподнялись волосы. Он понятия не имел, кто такая Зинаида, хоть и предположил, что это, должно быть, одна из «забраненных» покойниц. Страх на него нагнало другое! То, что он мужской голос сперва принял за женский! Это как же надо напугать мужика, чтобы тот причитал, как глупая бабёнка...?

Он ещё не успел толком ничего себе нафантазировать, как где-то совсем с другой стороны раздался оглушительный вопль, а следом суматошное чавканье. Перед мысленным взором тут же встала картина, как кто-то бежит, выдергивая башмаки из дорожной глины... Снова вскрик и следом неразборчивое, захлебывающееся бормотание.

Демьян отступил в глубокую тень чьего-то забора, и в ту же секунду услышал шепелявый детский голос, полный плаксивого недовольства: «Я мамке пожалуюсь, и она тебя хворостиной оттянет. Куда ты?!».

Несколько секунд все было тихо, а потом откуда-то с периферии послышался истошный крик, снова беготня, вопли «Изыди во имя Христа!», а следом какая-то возня, резко прервавшаяся не то бульканьем, не то клокотанием.

«Какого черта ты опять полез в это осиное гнездо?!», - корил себя перепуганный Демьян, изо всех сил вжимаясь в доски забора, - «Путь захотел сократить! Сейчас сократишь себе жизнь, дурачина!»

Что-то хрустнуло. Совсем рядом. Кажется, за ближайшим углом. Демьян резко выдохнул и зажал обеими ладонями рот, когда из него вылетело предательски яркое и белое облачко пара.

Хрустнуло снова. Уже ближе.

Нервы сдали. Он сорвался с места и бросился бежать. Тяжелые сапоги громко чавкали по раскисшей глине, из горла рвались беспорядочные обрывки молитв, и он понял, что ведет себя в точности так же, как неведомый беглец несколькими минутами ранее.

Беглец, которого слышно издалека!

Неимоверным усилием воли он заставил себя остановиться и попытался определить свое местоположение. С одной стороны тёмные нагромождения заборов и крыш, а с другой – более светлые, освещенные луной пустыри, подпертые вдали чёрной стеной леса.

Туда! Он уже не понимал, в какой стороне находится его изба, но ведь можно укрыться под деревьями или на них! А здесь всё равно ни одна собака не даст приют!

Гвалт и гомон вокруг постепенно нарастали. Тут и там раздавались крики, визги, звуки борьбы и заполошные причитания.

Он низко пригнулся, одним прыжком перескочил узкую дорогу и ломанулся в поле, надеясь, что высокие заросли ковыля скроют его от ненужных глаз. Ноги вязли во влажной земле, путались в густых лопухах, заплетались друг за друга, но он не останавливался, молясь только о том, чтобы не упасть. Но, вынырнув на крошечный утоптанный пятачок, вдруг запнулся о какую-то кряжистую, низкорослую, фигуру, преградившую путь, и растянулся во весь рост, пропахав лицом комковатую глину.

Дыхание выбило из груди, но он быстро сел, пытаясь сквозь заливающую глаза кровь, разглядеть и оценить демонического противника.

«Сте... панида?», - с недоверием прохрипел он, проморгавшись.

- Ноженьки не идуть, - проскулила сидящая на земле старуха, - Отекають! Гру́знут! Як полешки стали! Глянь!

Демьян машинально взглянул на её икры, выглядывающие из-под задравшейся до бёдер юбки. Они потемнели, как у покойника, и бугрились венами.

- Мои дуры не открыли старухе! Сколько их пестовала, выхаживала, горбатилась, кормила-поила! Сколько ночей из-за их не спала, поклоны образам била. И ведь выбросили, лохудры, в ночь, рази что пинка под зад не дали! ... Пособишь, моить? Тебе зачтётся!

- Прости, не могу..., - быстро проговорил Демьян, поднялся и попятился от протянутых к нему рук, - Ты сиди тут тихонько... авось...

Он не договорил, развернулся и снова побежал, но тут же съёжился, заслышав голос Степаниды, поплывший над полем:

- Будьте вы все прокляты, ироды! – голос её еще минуту назад бывший по-старчески жалобным и слабым, вдруг окреп до закалённой стали и несся гулким эхом по-над Бранным Лугом, - Чтобы утробы ваши сгнили, а глаза вороны черные склевали, чтобы жёны ваши лишь червями могильными опростались, а дети мертвыми рождались...

«Что ж ты, старая...!», - досадливо простонал купец, понимая, что Степанида вопит из подлости, чтобы вместе со своим выдать и его, Демьяна, местоположение, - «Может, все-таки вер...»

Додумать он не успел, потому что старухин гневный вой вдруг резко сменил тональность на смиренно-благочестивое: «В руки твои, Господи, отдаю...!» и умолк.

Демьян остановился и, втянув голову в плечи, прислушался. Ему показалось, что с той стороны, где осталась Степанида, до него донесся едва слышный, вкрадчивый детский лепет: «Бабушка Стеша попалась!».

Демьян закусил до крови губу и, стараясь двигаться бесшумно, на полусогнутых припустил дальше. Стена леса приблизилась, но обрадоваться он не успел, потому что впереди, прямо по курсу, послышались звуки борьбы и счастливый ребячий смех, перемежаемый мучительными стонами.

Не раздумывая, он резко завернул влево и продолжил двигаться, уже почти на четвереньках. Но надолго его не хватило, и, добравшись до ближайшего дольмена, он скорчился, стараясь укрыться в его тени и унять сбитое дыхание.

«Далеко бы мы с ней не ушли...», - истерично оправдывался он перед собой, силясь различить за уханьем сердца в ушах посторонние звуки, - «Она же еле на ногах держится... Какого лешего вообще в поле полезла. Сидела бы.... Все равно ей скоро на погост...»

Позади раздался едва слышный шелест, и он, зажав обеими руками рот, застыл.

«Тятя?..»

Глаза расширились, и купец чуть не завыл...

Он помнил Якова совсем маленьким и пропустил время, когда тот научился говорить, но его душа рвалась прочь из тела от голоса, окликающего его. Отцовское сердце не сомневалось - там, с обратной стороны каменной будки стоит его дитя и зовёт его...

Яшка! Его младшенький! Его любимчик! Уж не поэтому ли Клавдия выбрала именно его в жертву?!

Оглашающие ночь крики не стихли, но, казалось, отдалились, достигая теперь купцовых ушей почти нежными напевами.

Он поднял глаза к небу, пытаясь найти там какой-то знак или путь к спасению, но видел лишь густо нашпигованную звездами синюю бесконечность, где никому до него нет дела... Тогда зажимающие рот скрюченные руки сами собой разжались, обмякли и упали. По усам и бороде пролились слёзы смирения.

«Тятька... а тут холодно...»

Купец медленно высунулся из-за своего ненадежного укрытия и через несколько секунд различил среди ощетинившихся зарослей вихрастую головёнку.

- Яков?.., - дрожащим голосом позвал он, а потом наблюдал, как из высокой травы появляется мальчонка, облаченный во что-то, что он сначала принял за пальто в пол с рукавами, свисающими почти до самой земли. Выглядывающие из-под подола голые, маленькие стопы выглядели такими беспомощными...

«Пиджак!», - понял Демьян, и зубы его отбили непроизвольную чечетку, - «В котором хоронили того старика... то есть...»

- Штаны потерял, - плаксиво доложил Яша, - Они сами где-то свалились вместе с башмаками. А здеся холодно.

Он шмыгнул носом.

- Это осень, сынка..., - тупо ответил Демьян, понимая, что еще несколько секунд, и он лишится остатков разума от немыслимой абсурдности ситуации.

- Ты согреешь мои ножки? Мамка плохая! Била, ножиком резала! А тятька хороший, он согреет меня..., - все также жалостливо, на одной ноте канючил ребенок.

Борода у бывшего купца задёргалась, но он не проронил ни звука, всматриваясь в бледное лицо сына! В мутнеющем рассудке трепыхались последние спасительные иллюзии. Что, если всё это жестокий розыгрыш?! Месть брошенной женщины?! Хоронили все-таки какого-то постороннего старика, а Яшка, живой и невредимый, все это время прятался в кладовой или бане, чтобы потом напугать нерадивого тятьку до мокрых порток?!

Но эти фантазии беспомощно отступали перед клоунским пиджаком, перед голыми ногами, перед... глазами ребенка. Лицо сына было совсем рядом, освещенное высоко поднявшейся луной, но он никак не мог разглядеть его глаз. Они были какими-то смазанными, словно два грязных пятнышка по бокам носа.

- Конечно... согрею..., - Демьян, готовый к неизбежному, принял сына в объятия...

Объятие длилось недолго. Проворные Яшины ручонки закопошились, разрывая одежду на груди отца.

Демьян завопил от боли и отшвырнул от себя бесёнка, но тот с громким радостным хохотом в два прыжка снова оказался рядом, повалил мужчину навзничь. Тот ударился головой о дольмен и отключился... Но всего лишь на мгновенье, тут же вырванный из забытья чудовищной болью, грызущей ему грудь.

- Тятька хороший, - бормотал Яшка с полным ртом, вытягивая мелкими зубами из отцовского живота внутренности, - Тятька согрел, тятька накормил, а мамка плохая... Била, резала, на цепь посадила...

Купец орал и орал, и вопли его гармонично вливались в многоголосый хор, царящий над Бранным Лугом, состоящий из криков боли, завываний, молитв, хрипов, а порой и безумного хохота.

Постепенно боль отпустила, отдалилась. Или скорее это сам Демьян отдалился от всего, что могло причинить боль. Он перевел взгляд с луны на угнездившегося на его животе сына. Тот, закрутившись в исходящие па́ром кишки, вцепился тоненькими, как у крыски, лапками во что-то мясистое, чёрное, маслянистое и рвал это зубами.

«Печень», - догадался Демьян и разразился хриплым, квохтающим смехом, - «Мой собственный сын пожирает мою печ...»

...

Девушка умолкла, но Ромка не сразу это заметил, мысленно пребывая еще некоторое время рядом с несчастным Демьяном и словно воочию наблюдая за копошащейся в его развороченной брюшине маленькой, тёмной фигуркой. Потом вздрогнул и посмотрел на спутницу.

- Эй... ты не уснула?

- Просто устала, - Не открывая глаз, она покачала головой, - От долгой болтовни сохнет горло...

Ромка неуютно поёрзал и глянул на часы. Стрелки подползали к четырём. Через пару часов долгожданный рассвет...

Девушка зашевелилась.

- Надо идти готовить петлю. Только теперь ты поведёшь, у меня бошка вообще не варит.

- Но... куда вести? – Ромка взглянул на коврик, под которым прятался люк, - Обратно ведь нельзя.

- А ты придумай.

- Мне нужно... просто представить?

Не найдя дверь, юноша подошел к окну и раздернул шторы. Позади не было ничего кроме тягучей, резиновой тьмы. Тогда он сжал губы, смешно нахмурился, и тьма с неохотой ожила, задвигалась, превращаясь в широкий, подсвеченный огоньками эскалатор. Его ползущие вверх ступеньки почему-то были затянуты театральным бархатом.

- Вроде того, - Мара зевнула, - Но так ты облегчаешь жизнь не только нам, но и ему. И... как насчет обратной дороги? Представляешь, как нам придется возвращаться против течения...

- Понял,- Ромка попытался заменить эскалатор лестницей, но у него ничего не вышло.

- Ты не сможешь переделать уже имеющееся, только создать новое, - Девушка кивнула на второе окно, и вскоре там появился такой же эскалатор, но бегущий вниз.

- А ты, значит, можешь?

- Только если моя воля сильнее твоей...

Ребята выбрались через окошко и встали на ступенях.

- Я знаю, ты устала, но у меня столько вопросов! – произнес Ромка порывисто, - Давай, я сам расскажу, что понял, а ты просто останови меня, если начну сбиваться...

Мара утомленно кивнула. Глаза её слипались.

- Когда-то на этом самом месте жили женщины с детьми. То ли инопланетяне, то ли просто параллельная ветвь развития, вроде неандертальцев. И умели создавать материальное просто по своей прихоти, из ничего. А потом пришли люди и покрошили их детей на котлеты, потому что эти женщины то ли не захотели, то ли не могли научить их своему мастерству, так?

Мара снова кивнула и присела на ступеньку, сложив на острых коленках свой консервный хвост.

- Покидали детей в яму, и туда же согнали самих женщин, - задумчиво продолжил Рома выстраивать цепь, - Закидали камнями и замуровали заживо. А чтобы те не задохнулись, вкопали в землю трубу и свалили на несколько дней. Рассчитывали, видать, что к их возвращению женщины станут более сговорчивыми. Но, вернувшись, не обнаружили ни следов их поселения, ни ямы, ни трубы, ни тел...

И вот спустя долгие столетия Земля выплюнула на поверхность этого поля странные постройки и склеп с инструкциями, как путем материнского проклятия овладеть тем самым мастерством материализовывать воображаемое. Нетрудно провести аналогии с теми давними событиями – труба, камни, смерть детей, словно то страшное побо́ище и все, что ему сопутствовало, не умерло и не забылось в веках, а долгое время томилось на медленном огне ненависти и жажды отмщения, менялось, трансформировалось и, в конце концов, силой воли неупокоенных матерей обрело новые, но... узнаваемые очертания ...

- Как поэтично, - пробормотала Мара с легкой иронией.

Ромка взглянул наверх и тоже присел рядом с девушкой. Потом медленно продолжил:

- Поле это находилось вдали от цивилизации и, скорее всего, все постройки со временем снова ушли бы под землю уже естественным, так сказать, путем, - продолжил юноша, - Но нарисовался Демьян Татищев и запустил необратимый процесс...

- Клавдия запустила, - поправила его Мара, - Только женщины могут прочесть те письмена и наложить проклятие.

- Ну, пусть так, - отмахнулся юноша, - В конце концов, Клавдия расшифровала письмена и выяснила, что для сказочного существования длиной в год необходимо выполнить ряд условий: проклясть дитя, заклеймить все семейство, чтобы не удрали до дня расплаты, и покидать голыши в трубу. А по окончании года Первые Матери вернут по одному камню в каждую семью. Этот человек уйдет на убой переродившимся проклятым детишкам, в качестве процентов к основной плате. По понятным причинам, жребий выпадает или старшим детям, или старикам, или мужчинам. И только в крайнем случае камень выпадает самой матери, потому что этим существам на другом конце трубы невыгодно убивать единственного члена семьи, способного запустить новый цикл. Если же жребий не кидать вовсе, то демоническое дитя вернется и покрошит все семейство без разбора, как случилось с той первой женщиной – Варварой.

Ромка почесал загривок и неуверенно закончил:

- Жребий они «тянут» после того, как на поле особым образом «встают тени», а дети умирают... от старости и..., - он припомнил Яшу с его выбитым глазом и старую «бусинку» в гробу, испещренную шрамами и со сломанным носом, - и увечий... В последнюю ночь они вышвыривают вытянувшего жребий за порог, а затем, попивая на кухне коктейли, наслаждаются его воплями в ночи... Все, что они напридумывали себе, до утра еще сохраняется, но нового они «пожелать» уже не могут, пока не запустится новый цикл...

Мара слегка скривилась, тряхнула головой в тщетной попытке сбросить сонливость.

- Ты правильно понял почти всё. Разве что насчет коктейлей и увечий ошибаешься. У каждого под домом крепкий бункер за семью замка́ми. Там они и отсиживаются тихо, как мыши, пока наверху идёт охота. И эти семь замков защищают их отнюдь не от забраненных, а от их жертв.

В прошлом году, например, Соловьевы понадеялись на крепость своего подвала и решили не выгонять старшего сына, вытянувшего жребий. На утро их всех, включая малышей, обнаружили растерзанными, а крышку бункера – сорванной с чугунных петель, словно картонку. Спасение селян исключительно в том, чтобы изолировать жертву от остальной семьи. Если, при определенном везении, она доживет до рассвета, то забраненный уйдет, как ты говоришь, без процентов.

- А если не доживёт?

- То уйдет с процентами и чувством выполненного долга,- Мара поглядела наверх и поднялась, - Давай, Ромео, ваяй дальше!

Ромка сосредоточился, и пространство над ними мягко озарилось, явив собой имитацию космоса. Нежно-зелёные, алые и бирюзовые облака газа затмевали собой звездные скопления. Галактики всевозможных размеров и конфигураций медленно вращались. Знаменитая туманность «Конская голова» занимала половину неба. Тут и там небеса вспыхивали суперновами.

Они вышли на небольшую площадку, возле которой в ванильной пустоте парил красный кабриолет.

- Ух, ты..., - выдохнула Мара.

- Такси подано, - Ромка, довольный ее реакцией, подал ей руку, помогая усесться в автомобиль, а потом забрался сам и суетливо пояснил, - Мы можем полетать пока тут, а как увидим твоего братца на эскалаторе, сбежим вон туда...

Он ткнул пальцем в сторону «Конской головы», в которой немедленно открылся чернильно-чёрный прямоугольник – дверной проём - и «отчалил» от их маленькой пристани. Устройство машины он представлял плохо, поэтому на приборной панели его космического кабриолета не было ничего кроме руля и двух кнопок – тормоза и газа.

На несколько секунд им открылся вид сверху на эскалаторы, оканчивающиеся двумя крошечными, слабо светящимися точками внизу – окнами бывшей Ма́риной спальни. Ребята напряглись, высматривая беса, но не заметили никаких следов его приближения.

- Я понял. Они охотятся исключительно на «счастливчиков», вытянувших жребий. Если кто-то при этом окажется на пути или рядом с ним, то пойдет на закуску в качестве приятного бонуса... Но у меня все равно куча вопросов остается. Например, почему я могу моделировать реальность, хоть и не клейменый, а Демьян в тех же обстоятельствах не мог? И почему..., - Ромка смутился, - Его еда была настоящей, а моя – нет...?

- Ты все о еде грезишь? – хмыкнула девушка, - Не примеряй внешние законы на это место. За дверью, в которую ты вошел, что-то вроде... безразмерного кармана в реальности, где, при до́лжных воображении и выдержке, есть шанс уцелеть. Для всех, а не только для счастливчиков, вытянувших жребий. Но так как существует этот карман лишь на протяжении одной ночи, еда с водой тут, ввиду краткосрочности пространства, явно излишни. Вообразить ты их, конечно, можешь, но...

Она пожала плечами.

- И создали этот карман тоже эти, Первые матери...? Но зачем им это, если их цель – получить оплату по долгам. И, желательно, с процентами и бонусами?

- Глупый! Чтобы удержать здесь людей, конечно! Не будь жеребьевки, на второй год здесь точно никто бы не остался. Да и некому было бы остаться! А эта дверь дает им ещё больше поводов оставаться, ведь есть шанс не платить хотя бы... проценты.

Ромка задумался. В этом была какая-то изощренная, жестокая логика. Жалкие лазейки, шансы, уступки и скидки – именно то, что нужно, чтобы алчные, ленивые и безвольные людишки продолжали уничтожать своих детей, пока те... просто не закончатся.

- В твоем рассказе об этой двери ни слова. Во времена Демьяна про нее еще не знали?

- Клавдия знала, - сдержанно ответила Мара и оглянулась на удаляющуюся платформу, - Запоминай дорогу, ведь нам скоро возвращаться...

- А что случится, если забуду?

- Останемся тут навсегда. Ты сам моделируешь тут пространство, но выход всё равно один - там же, где вход. И к рассвету нам лучше быть рядом с ним.

- Погоди, я думал, тут достаточно вообразить...

- Не совсем. Представь холм, в котором мышка роет себе ходы и норки. Она может рыть в любых направлениях, возвращаться назад, устраивать случайные или преднамеренные перекрестки. И она же может при желании прорыть себе несколько выходов наружу. Но мы не можем. Мы можем рыть, сколько угодно, но если захотим выйти, надо либо возвращаться назад по своим следам, либо рассчитать расположение нужного прохода, и, сделав петлю, вернуться в него уже другим путем. Но это... сам понимаешь. Ты вот можешь сейчас сориентироваться, в какой точке освоенного нами пространства находится спальня с клавесином, или хотя бы кухня твоего брата?

Ромка замотал головой. Он припомнил путанный лабиринт из бесчисленных коридоров и лестниц, которыми его вела Мара. Действительно, единственный вариант – только по своим же следам...

- Так, может, останемся тут?! Он нас хрен достанет, даже если решит устроить догонялки на кабриолетах! - Представив себе эту картину, он нервно ухмыльнулся, - Полетаем тут до рассвета, а потом быстро спустимся и дадим стрекача! – он глянул на часы, - Уже четыре часа... Ты знаешь, когда рассвет?

- В 06-20 нам надо быть неподалеку от входа, - ответила она, рассеянно заплетая косу и наблюдая медленное приближение дверцы, - Ты все ловко придумал, и это, действительно, сработало бы, если бы за нами гнался обычный слюнявый зомби. Но забраненные – они другие. Они обладают большой силой, и великой волей. Вспомни кухню...

Перед Ромкиными глазами всплыли растущие из стен глазастые капканы, и он поёжился. Что, если этот демон просто сломает их автомобильчик, и они...

Он представил бесконечное кувыркающееся и визжащее падение. Голова у него закружилась.

- Если он такой сильный, то кто ему мешает прямо сейчас нашпиговать созданные нами ходы ловушками или вовсе все их переделать и пустить по ложному пути?

- Он не сделает этого. Забраненные руководствуются только конечной целью. Догнать и убить. А цель – это я. Ну, и ты теперь за компанию. Поверь, сейчас он идет проторенными нами маршрутами на автомате, и так будет продолжаться, пока он не увидит нас, не услышит или не почувствует наш запах... Тогда он мигом очнется и запустит свои механизмы поимки и уничтожения... Поэтому наша единственная возможность – постоянно находиться вне поля его влияния, - Мара заметила недоверие в глазах юноши и скупо улыбнулась, - Просто доверься моему опыту. Ведь я уже третий раз здесь. И все еще жива.

Чёрный прямоугольник в «Конской голове» постепенно приближался, что, конечно, было вольностями Роминой фантазии. Но... до чего же красиво! Он загляделся на результат собственной фантазии, но, посмотрев назад и вниз, чуть не вывалился за борт. У оставленной ими платформы вдруг появилась еще одна машинка. Она была совсем крошечная, вроде тех детских автомобильчиков, в которых нужно крутить педали для вращения колес.

- Это ты сделала?! Но зачем?!

- Он должен двигаться за нами, пока мы не сделаем петлю.

- Так пусть поломает свою голову и наколдует собственный транспорт!

- Ты так ничего и не понял. Если он не сможет двигаться дальше, то останется на месте и будет нас дожидаться.

Она снова откинула голову на спинку, и Ромка, несмотря на возмущение, невольно залюбовался её профилем и длинной, тонкой шеей. Совсем девчонка... а они её еще и напоили и увесили бренчащим говном! Что за мать могла такое сотворить со своим ребенком? Все равно, что - бросить под поезд, да еще и связать по рукам и ногам, чтобы... чтобы наверняка.

А он – просто жалкий лопух, цепляющийся за подол ее увешанного побрякушками платья. Его вдруг охватило страшное волнение. Неужели влюбился?!

Рома поспешно отвернулся и спросил первое, что пришло в голову:

- Слушай... Осталось еще одно белое пятно. Деньги! А они ведь настоящие, что при Демьяне, что теперь. Ну, те, которыми с нами расплатились. Я это точно знаю, потому что брат уже не первый год сюда катается!

Девушка, не открывая глаз, по-акульи широко улыбнулась.

- Конечно настоящие. Неужели ты думаешь, что в такой глуши это Поле не зачахло бы, если бы сюда постоянно не подбрасывали постояльцев. И на кой черт это кому-то было бы нужно, если бы не настоящее, реальное... золото!

Ромка тупо хлопал глазами.

- Золото? Но откуда?!

Лобовое стекло внезапно вспыхнуло, как экран телевизора, и на нём замельтешили чёрно-белые кадры, словно снятые неумехой на любительскую камеру.

- Я просто не могу больше чесать языком, - устало пробормотала Мара и шумно сглотнула, - Наслаждайся! Я бы предложила тебе попкорн и колу, но...

- Они тут не работают..., - торопливо закончил за неё юноша, обрадованный, что Маре хватило воображения закончить рассказ, не прибегая, собственно, к рассказу.

- Разбудишь, когда...

Конец фразы он уже не расслышал, жадно вперившись взглядом в импровизированный экран, на котором по бледному, заиндевевшему полю бродили серые человеческие фигурки...

На жмура (часть 8)

Показать полностью

Генератор ужасов

На жмура (часть 6)⁠⁠

[моё] Сверхъестественное Мистика Ужасы Авторский рассказ Тайны Крипота CreepyStory Текст Длиннопост

6 часов назад

Обсосанные до блеска кости он сплёвывал прямо на пол, а хрящи перемалывал мощными челюстями. Зажаренное до хруста, пряное сало, каша с острой подливой, разносолы, свежее пиво и нежные, душистые раки слились в его рту и желудке в такую небывалую гастрономическую симфонию, что он почувствовал воистину религиозный экстаз!

К моменту, когда понял, что не может больше проглотить ни крошки, купец отвалился на спинку стула и уже без удивления в глубокой тени за печью, где еще недавно было пусто, заметил удобное с виду ложе, заваленное перинами.

Он с кряхтением перебрался на него и подоткнул подушки под спину. Сейчас он уже лучше понимал Клашу и остальных. Когда в избу стучится смерть от голода и холода, пойдешь на что угодно, лишь бы выжить. И, конечно, если нужду и боль целого семейства можно прекратить одним махом, то это, несомненно, стоит жизни одного единственного...

«Чтобы выжить, тебе хватило бы и стакана воды с горбушкой... », - некстати прошептал ему собственный голос на ухо, - «А ты еще Клавдию упрекал... »

- Оно же... само..., - одышливо просипел он, остабляя на поясе кушак, - Я ни о чем таком и не помышлял... Погреться бы и схарчить чего... Но если уж дана возможность, то что? Я должен был жрать гнилого поросёнка, а остальное выбросить?!

От печи волнами накатывало сухое тепло, догорающие свечи трепетали; перины обволокли его измученное тело; живот с благодарным ворчанием переваривал пищу...

Демьян, вопреки всем пережитым ужасам, почувствовал безмерные счастье и умиротворение. Утром он пойдет и повинится перед женой. Что бы она ни сотворила с Яшкой, она сделала это по глупости, конечно, но и в заботе об остальных. И о нём, в том числе. Он припомнил, как резко она осадила мужиков, когда они грозили ему расправой.

Как ласково звала домой...

Дурак он. Надо было пойти... Сейчас бы укладывался спать не в одиночестве, а...

Мысленным взором он увидел свою Клаву. Не ту, какой она стала теперь – худую и злющую – а прежнюю, пышную и сладкую, в ночной сорочке, облегающей аппетитные формы, с распущенными по плечам тёмными косами...

Неожиданно глаза сами собой распахнулись. Сон как рукой сняло.

Не просто одного ребенка, а... Одного в год!

Если верить её же рассказу о местных чудесах, то старшие дети уже не годятся на «заклание», а младших хватит всего-то на пару лет... Чтобы продолжать благоденствовать, ей нужно... понести! И как удачно подвернулся законный супруг! Неужели только поэтому она защищала его?!

Демьян гневно заворочался, сгорая от уязвленного самолюбия. Какой же сукой надо быть! И всё ради дурацких тряпок и бирюлек, которые за пределами этой про́клятой долины не сто́ят даже ломаного гроша!

«Лицемер»..., - прошептал ему с презрением внутренний голос, - «Жизни собственных детей стоят для тебя дешевле, чем твоя мужичья гордыня...»

Сон его был рваным и беспокойным, наполненным тягучими, неспешными кошмарами и дурными предчувствиями, от которых щемило и занывало сердце.

«Она сказала, завтра будет беспокойный день и трудная ночь... Что она имела в виду? Почему не спросил? Нужно оружие, если эти древние упырихи полезут из трубы!..»

Он часто поднимался и в полусне мерил шагами горницу, то и дело подходя к окошку и вглядываясь в бесовскую деревню, утопающую в тяжёлом осеннем тумане. Селяне спать так и не легли. В каждом доме горели огни. А выйдя пару раз по нужде на крыльцо, он слышал доносящиеся до него плач, молитвы и горестное пение, напоминающие завывания умалишенных.

Что это? Матери оплакивают своих самолично загубленных детей?

А Клавдия? Пролила ли эта дрянь хоть одну слезинку над Яшкой?..

А он сам?...

...

Купец проснулся от резкого, дробного звука и, подскочив, увидел маячившую за окошком голову. Чей-то кулак снова застучал в дребезжащую стеклину.

- Вставай, Демьян, время пришло...

- Паша? – он признал голос товарища. Пошатываясь, вышел в сени и распахнул дверь. Горница тут же наполнилась людом.

Демьян с некоторым смущением покосился на остатки своего пиршества. И ведь собирался же ночью, на всякий случай, «замести следы», но, поразмыслив, пришел к выводу, что гостей в ближайшие дни все равно ждать не стоит. И вот теперь...

Впрочем, заваленный костями пол и размазанная по щербатой столешнице икра никого не впечатлила. Селяне смотрели на него угрюмо и решительно.

- Чего? – дёрнул он плечами, - Вы же сказали, что оставите меня в покое!

- Последний из забра́ненных... усоп на рассвете, – мягко произнес Павел.

- Последний..., - Демьян запнулся и торопливо перекрестился, - То есть... Яшка тоже...?

Сердце сжалось. Он так и не повидал сынишку!

- Яков Демьяныч скончался вчера около полуночи... Отмучился одним из первых..., - Павел похлопал купца по плечу и отвел глаза, - Пойдем... Пора узнать решение Первых Матерей.

- Какое еще решение?! – страдальчески воскликнул Демьян, оглядывая пришедших, но на каждом лице словно натыкался на тупик... Даже на Пашином...

Он раздраженно шагнул к сундуку, на который с вечера скинул верхнюю одежду, и захлопал глазами. Поверх его старого, облезшего пальто лежала невесть откуда взявшаяся песцовая доха и тёплые кожаные сапоги с меховой оторочкой. Он на мгновенье растерялся, а потом с вороватой поспешностью свалил обновки в угол.

О тряпках он точно не помышлял! Разве что во сне... случайно!..

«Сын помер, а я о мехах грезил?»

Демьян стыдливо втянул голову в плечи и стал натягивать на плечи свое старое пальто. Но движения его замедлились, когда в том же углу он обнаружил прислоненное к стене ружье. Значит, все-таки...

Он пару секунд размышлял, какие у него шансы, если он схватит ружьишко и наведет на толпу за спиной? Остатки здравого смысла подсказали, что шансов мало, даже если оно заряжено...

Решив не рисковать, он двинулся за процессией, не слишком удивившись, что идут они снова в склеп.

У входа, на этот раз, было настоящее столпотворение, и Павел, повелев товарищу «искать своих», куда-то запропастился. Демьяну очень не хотелось искать своих, и он встал в сторонке, озираясь и разглядывая давно знакомые и совершенно незнакомые лица.

Вдруг из склепа вынырнула красная физиономия Игната и прогудела: «Огоре́лковы все тут?».

- Тута мы! тут! – над головами поднялись руки.

- Про́шу па́ни! – вежливо, но почему-то по-польски, пригласил кузнец и, пропустив вереницу людей в склеп, скрылся вместе с ними замыкающим.

Под ложечкой засосало. Ясно, что там, внизу, ждет очередной дикий, языческий ритуал. Что на этот раз? Будут бить? Резать?

Что, если под шумок...?

Он воровато огляделся и... встретился глазами с Клавдией. Она стояла в окружении старших детей, кутаясь в скромный, тёмный салоп. Взгляд её был ещё более пуст, чем накануне. Она словно и не признала мужа. Бледная, сгорбленная, с отёкшими веками и обвисшим лицом. Постаревшая за одну ночь лет на пятнадцать...

Он поколебался, но все же нехотя подошёл к семье.

- Душа моя... - обратился он к ней по старой привычке, - Яшка...?

Губы её заплясали, но она решительно сжала их и воинственно вздёрнула подбородок. На худых щеках проступили желваки, как у мужчины. Демьян перепугался и поспешил сменить тему.

- Что нас ждёт дальше? – спросил он.

- Узнаем решение Первых матей, - она помолчала, - И отдадим долг.

- И... что же пойдет в уплату долга? – осторожно спросил он.

Она молча и твёрдо смотрела ему в глаза.

- Неужто ещё один ребёнок?! – воскликнул он, сам не уверенный, страшится ли положительного ответа или... надеется на него, - Говори же! Мне осточертели ваши загадки!

Он оглядел детей, испуганно жмущихся к ней, и гнев его немного поутих.

- А младшие где? - спросил он, так и не дождавшись ответа, но заслышал у склепа волнение и обернулся, наблюдая, как возвращаются Огорелковы.

Демьян пересчитал их по головам, и выдохнул про себя. Вроде сколько вышло, столько и зашло.

- Татищевы все тут?! – пророкотал меж тем Игнат.

Клавдия и дети тут же вскинули руки.

- Про́шу па́ни, Клавдия Сергеевна, - снова вежливо пригласил кузнец, снимая шапку, и посторонился, пропуская их в чёрный зев, а потом с неудовольствием уставился на Демьяна, который в нерешительности топтался на верхней ступеньке.

- Ступай и ты, Демьян-батюшка, - прокаркал он то ли с насмешкой, то ли с сочувствием, - Не трусь...

Купец мрачно зыркнул на него и последовал за домочадцами.

Игнат остался у подножия лестницы и сложил руки на груди. Роль его была ясна – привратник, который, в случае бунта, быстро утихомирит буяна.

Демьян вопросительно посмотрел на жену, но та не ответила на его взгляд, доставая из-за пазухи круглую железяку-трафарет. Он сразу признал тавро, которым его клеймили накануне, как барана, и грудь его болезненно засаднила от этого воспоминания.

- Кто глава семьи? – торжественно вопросил Игнат.

Демьян нервно шевельнулся. Что значит, кто глава? Как будто Игнат не знает? Или, может, это слово имеет здесь какое-то иное значение? Он понятия не имел, что от «главы» потребуется, но, не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять – ничего хорошего...

Он надеялся, что кто-нибудь хоть пол словечком обмолвится, намекнёт, что ждет этого... Главу. Но все молчали, опустив глаза до́лу.

Нет, он всё-таки супруг и отец, и должен держать ответ за совершенные семьей безумства, хоть сам и не имеет к ним отношения! Он облизнул пересохшие губы и прохрипел:

- Клавдия Татищева – Глава!

Все лица повернулись к нему, и он, заикаясь, пояснил:

- Меня не было два года... Клавдия Сергеевна взяла на себя заботу о семействе. Так будет справедливо... Она – Глава...

Жена смерила его полным жгучего презрения взглядом, потом молча развернулась и положила тавро на пол под отверстием. Помедлила в поклоне, выпрямилась, протянула к трубе руки и замерла.

Несколько секунд ничего не происходило, а потом откуда-то издалека послышался смутно различимый, неясный гул... Постепенно он становился более разрозненным, предметным. Стук приближался, бился эхом, постепенно наполняя призрачным крещендо все пространство склепа, и Демьян, наконец, понял! Камень отскакивает от камня! Именно эти звуки, только в обратном порядке, он должен был слышать вчера, когда бросил голыш в трубу...

Он втянул голову в плечи и весь сжался, таращась на чёрную дыру в стене. Пневматический механизм?! Не смешите! Его изобрели совсем недавно, а склепу больше лет, чем Иисусу Христу! Ничего не может катиться здесь вверх по наклонной!

Но оно катилось! Грохот приближался, усиливался, разбивался на составляющие, а потом...

Потом отверстие, напоминающее раззявленный в крике беззубый рот, выплюнуло что-то в Клавдины сложенные лодочкой, ладони.

Повисла гнетущая тишина, во время которой Демьян и дети, натянувшись, глядели на сгорбленную спину матери. Плечи её затряслись, послышался сдавленный всхлип, а потом она развернулась и вскинула камень над головой.

Она не плакала, а... давилась смехом! И победоносно глядела на мужа.

- Я знала! Знала, что Первые Мати примут верное решение! – захлёбываясь, выкрикнула она и перекинула камешек мужу. А потом как-то разом вся обмякла. Если бы Андрейка не успел её подхватить, она бы завалилась на пол.

- Эх, Демьяша..., - послышался голос Игната.

- Что? – вскинулся тот, - Кто-нибудь, наконец, объяснит по-человечески, что всё это значит?!

- А это значит, что пришло время платить по счетам, - произнёс кузнец, помогая вывести Клавдию к ступеням. Дети, поддерживая её, испуганно оглядывались на отца. Правда, видел он, что помимо испуга на их лицах читается и... облегчение...

Демьян с глуповатым выражением лица крутил в ладонях голыш со знакомой кривой буквой «Ять», пока не заслышал сверху гомон толпы, новый трубный призыв Игната: «Весёлкины все тут?!» и последующее елейное приглашение: «Про́шу па́ни, Степанида Андреевна... Осторожно, тут ступенечки скользкие...».

Демьян затряс головой, швырнул голыш в каменный чан и бросился догонять семью, чуть не сбив с ног пожилую, вдовую соседку Степаниду, которой помогали спускаться по скошенным, обледенелым ступеням немолодая уже дочь и несколько внучек.

«Т-тьфу, ты! Бабье царство!», - мысленно выругался Демьян, - «Что б вас всех ваши же демоны пожрали!»

...

Остаток дня купец бесцельно слонялся по деревне, изнывая от неясной, но тягостной тоски. Жутко было глядеть на закрытые ворота дворов, из-за которых доносились то плач, то яростные выкрики молитв, то истерический смех, то заунывное, погребальное вытьё под бренчанье мандоли́ны, напоминающее о том, что за каждым забором находится покойник...

Время от времени сердце останавливалось, пропускало несколько ударов, и тут же заходилось в суматошном биении. В эти мгновения желание бежать, без остановки, до самого города становилось почти непреодолимым. Демьян проклял и себя, и весь свой род до седьмого колена за то, что не ушел, пока была возможность. Пусть и с пустыми руками.

Особняки и усадьбы занимали лишь небольшой кусок дьявольского поля. Большая же его часть по-прежнему щетинилась сухостоем с торчащими тут и там плоскими крышами каменных будок.

Он подходил то к одной, то к другой и разглядывал выщербленные, замшелые коробушки. Круглые отверстия под плоской крышей напоминали два удивленно вылупленных глаза... На земле у каждого лежала круглая железяка – трафарет, поджидающая новосёлов...

Все, что нужно – проклясть страшным проклятием свое дитя, обречь его на полную муки короткую жизнь и отказать в Царствии небесном. И тогда на месте каменного стола вырастет дом, какой захочешь. Хочешь – из бруса, хочешь из камня. И живи там припеваючи, нежась на перинах, вкушая деликатесы, одеваясь в парчу и меха целый год, не ограниченный ничем, кроме собственного воображения. Но все ж таки в тюрьме, ибо вынести ты отсюда не сможешь даже обглоданный поросячий скелетик, и уйдешь таким же голым, как пришел.

И только после того, как отдашь долг...

Что это за долг? Нога? Руки? Жизнь...? Душа?!

«Тени встали» - вспомнилось ему невообразимое, немыслимое, а оттого еще более жуткое. Сориентировавшись, он побрёл на западную границу, где, по словам Клавдии, находилась вышка, и через несколько минут уже с сомнением рассматривал дощатый настил в развилке высоченного старого дуба, притулившегося на краю лесного массива.

Висячая, плетёная лестница выглядела крайне ненадёжной, но он все равно полез по ней и вскоре с замершим сердцем оглядывал Бранный Луг. С высоты замеченная им некогда правильная геометрия расположения объектов выглядела ещё более очевидной. Поле было словно расчерчено на одинаковые квадраты, разделенные с населенной стороны истоптанными, глинистыми дорогами, а пустыри с темными коробками дольменов едва уловимо отделялись друг от друга полосами чуть более чахлой и короткой травы, словно кто-то прошелся по межа́м с серпом.

А тени... Он и правда... стояли...

Сейчас, когда солнце неспешно ползло над самыми верхушками сосен, тени должны были ложиться совсем в иных направлениях, полося поперёк всё поле, но большинство строений и предметов тени вообще не отбрасывало. Лишь крайние сооружения – будь то громада дома, нужник или собачья конура дольмена – выпускали широкую, похожую на чёрную ленту, тень. Они тянулись, переливались из одной в другую, и опоясывали весь луг по кругу...

С трудом, на трясущихся ногах, он спустился с вышки и побрел по краю поля, борясь желанием броситься в тайгу и покончить одним махом с ожиданием неведомой расплаты, которое сейчас – на закате – ощущалось куда более тягостным, чем при свете дня, и казалось куда страшнее самой смерти...

Он изо всех сил вглядывался в пёстрый сумрак меж древесных стволов, пытаясь определить ту самую грань, которую нельзя переступать, но не замечал ни малейшей запинки в густом подлеске.

А что, если нет никакой грани, и все это фокусы древних бесов?

Чтоб сидели на проклятом поле, напуганные тенями и замшелыми письменами, вступали в сделку с Нечистым и не помышляли о бегстве! Меняли собственные души и жизни своих детей на зыбкие бирюльки, тряпки и харчи?

Что, если путь к спасению, на самом деле, свободен?!

Вот Павел, к примеру! Он ведь спокойно уходил и вернулся...!

...

Друга он разыскал на выселках неподалеку и сразу понял, что гулять туда-обратно из бесовской долины тот мог неспроста.

- У тебя нет клейма, так? – спросил Демьян, оглядывая его убогую избёнку, возле которой Павел, раздевшись по пояс, колол дрова. Из избы раздавался нестройный хор духовых инструментов. Видать, репетировали остановившиеся у него музыканты. С каждым порывом ветра откуда-то наносило душной тухлятиной.

- Не..., - ответил Паша, вытирая тряпицей взмокший лоб и втыкая колун в пень, - Таисья померла через полгода после твоего ухода, а детями мы обзавестись не успели...

- Эва что..., - протянул купец, - А сам что ж не ушёл?

- По той же причине, что и ты вернулся. Некуда мне идти. Как и Игнатке, Дементию и, вон, Захару. А тут мы и душу свою сберегли, и пользу приносим. Можем вот выезжать за какой-нибудь надобностью...

- За какой же? – хмыкнул Демьян, - У них тут вроде и так всё есть...

Павел поколебался, открыл было рот, но так и не ответил. Отошел к избе и снял с торчащего из стены сучка застиранную до дыр рубаху.

- Что ж бабы тебе за труды одежонку не подгонят? – с мрачной насмешливостью спросил Демьян, наблюдая, как тот натягивает тряпьё.

- Ты сам знаешь, что за границами поля одежонка исчезнет. А я эту ночь собираюсь провести именно там, и не хотелось бы оказаться в тайге с голой жопой, - Как оркестр отыграет, так и тронемся в обратный путь.

Он кивнул на лес, и Демьян, проследив за его взглядом, вдруг понял, откуда вонь. Чуть поодаль за избёнкой меж деревьев маячила здоровенная гора хлама. Клавдина свалка была раз в пятьдесят меньше!

Павел хмыкнул.

- Мы с неклеймеными мужиками весь этот год только этим и занимаемся. Селяне стаскивают сюда со дворов свое ненужное барахло, а мы его через границу переносим. Куда проще, чем в печах жечь или закапывать. Тем более, что землица тут – не пух. Безотходное, так сказать, производство.

- Что-то не похоже на безотходное, - скривился Демьян, оглядывая гору гниющего барахла.

- А, это то, что за последнюю неделю натащили,- пояснил Паша, - Какой резон надрываться, если завтра, как солнышко припечет, оно так и эдак исчезнет. Не только эта куча, но вообще всё. Завтра, Демьяш, границы откроются, а уговоры аннулируются. Можно начинать с чистого листа... Или не начинать. Это уж личный выбор каждого...

- То есть, завтра мы все сможем просто уйти?! – воскликнул Демьян, почувствовав несказанное облегчение, а потом вспомнил про камень и вернулся на землю.

- Что же меня ждёт? – спросил он, - Клавдия заперлась в ограде и не желает боле говорить. Мы всё-таки друзья с тобой, Паша. Помоги! Выручи, если не действием, то хоть советом!

- Всё-таки тебе камень достался? - Павел замялся, вздохнул и с сожалением пожал плечами, - Честно? Я не знаю. В прошлом году я вот так же оркестр возил. Но... в прошлый раз иначе было, ведь одна только Варвара забранила своего ребятёнка. И сама же расплатилась. Только... Расплатиться-то ей всей семьей пришлось.

- Всей? – Демьян нахмурился, - Подожди! Так, значит, камни эти ни шиша не значат или...?

- В прошлый раз Варвара жребий не кидала, потому что про камни еще не додумались. Бабы потом уже, по зиме, докумекали, зачем они нужны. Клавдия Сергеевна, конечно, шибко себя виноватила по этому поводу, что не разобралась, значит, загодя и не спасла хоть кого-то из Варькиных робят. Боялись даже, что в петлю полезет, караулили её всем поселком...

- И как же они... расплатились? – осторожно спросил Демьян, и под ложечкой у него засосало.

- Ну... Убили их... Мы потом то, что от них осталось, ветками закидали в тайге. Земля их не принимала для погребения.

- И... кто убил-то их? Черти эти, что в трубе? – кусая губы, прошептал Демьян.

Друг отвел глаза и покачал головой.

- Я ж говорю, ничего не видел и не знаю, но... - Он заговорщицки понизил голос, - Бабы потом перешептывались, что видели ночью в окошки бродящую по поселку Дуняшу. Ту самую девчурку, что Варвара извела. Когда на закате её в склеп опускали, она старуха-старухой была, а по ночи вроде как прежней стала, снова дитятей. Ходила, говорят, по поселку и канючила, мать звала...

- Думаешь, она и порешила всё семейство? – неуверенно спросил купец, пытаясь припомнить Варькину дочку.

Припоминалась она плохо. Да и не мудрено. Сколько ей было то? Может, года на два старше Яшки! Ни с возу подать, ни на воз принять... И сколько он ни пыжился, никак не мог представить картину, как такая кроха кого-то убивает. Да пусть в неё хоть все черти Ада заселятся, а всё равно соплей перешибёшь!

- Если правду бабы зубы моют, то так и есть, - Павел запнулся, кинул взгляд через Демьяново плечо и отошел обратно к колоде, пристраивая новое полешко, - Тебе лучше задать эти вопросы Клавдии Сергеевне. Она у нас вроде знатоком этих древних чудо́вин стала...

Демьян обернулся и обнаружил стоящего позади Богдана – теперь уже младшего сына, если верить, что Яшка помер – с удовольствием облизывающего сливочный рожок.

- Тятька? – позвал тот, - Тебя мамка всюду ищет!

- С чего вдруг? – спросил купец смущенно и неприязненно, наблюдая, как сладкие капли падают на сыновью крахмальную сорочку.

Богдан пожал плечами, беззаботно ловя языком потекшее лакомство.

- Что передать-то? Придёшь, нет?

- Иди, Демьяш, - посоветовал Павел, - Поговори с женой, пока есть время. Скоро уж выносить их... не до того будет.

Что-то подсказывало Демьяну, что друга он больше не увидит. Хотелось сказать какие-то особые, важные слова, но мешало присутствие сына. Казалось, тот сюда и послан был с единственной целью – не дать товарищам поговорить.

- Что ж... попрощаемся? – произнёс Демьян, и горло его перехватило. Он неловко шагнул к Павлу, протянул руку, и тот, мгновенье поколебавшись, заключил его в крепкие объятия.

- Ты башковитый, авось выкрутишься, - зашептал он ему в ухо, - Главное... ежели Якова ночью увидишь, беги, не медля, и прячься! Но помни... коли захочешь легкой смерти и в лес ломанешься, то он на твою семью переключится и порешит всех.

...

На обратном пути Демьян отметил, что ворота, прежде повсеместно запертые, теперь со скорбным гостеприимством стояли нараспашку. Невольно заглядывая в них, он видел на каждом дворе установленные на козлики гробы. Солнце клонилось к закату, уже опустившись за верхушки сосен в лесополосе. С обратной же стороны взошла болезненно бледная луна.

Под ложечкой снова засосало, и он замедлил шаг. Что, если последовать Пашкиному совету прямо сейчас и затеряться? Спрятаться в высокой траве на пустырях или схоронится на чердаке в его старой избе? Окна там нет, а дверь можно заколотить изнутри, никакие черти не откроют! Или забраться на вышку и подтянуть лестницу? Отсидеться до утра тихо, как мышь. Они все это затеяли, пусть сами и расхлёбывают! С чего он должен расплачиваться за чужие грехи?

«Нет, Демьян-Батюшка», - снова замурлыкал внутренний голос, - «Это не они, а ты затеял. Ты привел их сюда, не вняв предостережениям булагатов, а потом бросил. Кому, как не тебе или расплачиваться за чинимое ими непотребство или... прекратить его...»

- Но как прекратить?! – пробормотал он вслух, все больше отставая от беспечно вышагивающего впереди сына, - Я ведь ничего в этом не понимаю, а разбираться времени нет! Единственный шанс – нарушить их планы, затеряться, спрятаться. Не идти покорным бараном на заклание. Авось не найдут ни они сами, ни прикормленные ими бесы!...

«Молодец! Слова не мужа, но... труса...», - презрительно хмыкнуло в ответ и умолкло.

Во дворе Татищевых тоже стоял гроб – богатый, молочно-белый, с тускло отсвечивающей металлом окантовкой, в которой Демьян без особого восторга признал золото. У них тут всё было из золота. Удивительно, как это они не дотумкали и нужники свои из него же вообразить!

Он подошёл к гробу и посмотрел на тело, тщательно спеленатое белым саваном. Лицо было прикрыто лоскутом кружев, и купец немного расслабился, радуясь, что ему не придется снова видеть изуродованное старческое лицо.

А потом глаза остановились на скрещенных и перевязанных пу́тами руках, которые вместо распятия держали замурзанного Петрушку, и всё внутри его затряслось, перемешалось и сжалось в тугой узел. Пришло осознание, которого он умышленно или случайно избегал всё это время.

Сын! Умер!

Душу рвало на части и корёжило от страшной несправедливости, сердце заходилось, воздуха не хватало, и он, чувствуя, что вот-вот впадет у гроба в непотребную истерику, стянул шапку и опустился на колени. Размашисто и с чувством осенил себя крестом и принялся читать молитву, воображая совсем иную картину и иную историю.

Ему представилось, что Яшка его прожил долгую, интересную, но и праведную жизнь, тихо почил в преклонном возрасте в окружении любящих детей и внуков. А ему – давным-давно усопшему Демьяну – была дарована величайшая Божья милость вернуться ненадолго, чтобы встретить сына и проводить к престолу Господню...

Он брезгливо выбросил и гроба идиотского Петрушку, снял со своей шеи крест и вложил его в сведенные посмертной судорогой старческие пальцы. А когда из-за спины пахну́ло знакомыми духами, он прикрыл глаза и, не оглядываясь, ровным голосом спросил,:

- Чего звала-то?

- Попрощаться хотела, - ответила Клавдия, - Переживешь ты эту ночь или нет, но пути наши разойдутся.

- Выгонишь меня?

- Оставайся, коли желаешь... Я этому Полю не хозяйка. Но жить вместе мы уже не будем.

Сердце вспыхнуло ненавистью, он поднялся и, развернувшись, вгляделся в её бесстрастное лицо.

- А ребят как делить будем? – горько и глумливо спросил он, - На два поместья нам их надолго не хватит... Может, все-та...

Физиономию обожгло болью, и он не сразу понял, что она съездила ему по роже, настолько резким, неожиданным и стремительным был удар. Глаза её налились кровью, рот повело, бледное лицо еще больше побелело, и он, перепугавшись, что её сейчас хватит родимчик, торопливо забормотал:

- Клавдия Сергеевна, я ничего такого... я понимаю, что... Это сгоряча, ведь...

«Выносим! Пора! Выносим!» – послышались голоса из-за забора.

В распахнутых воротах показалась бредущая мимо процессия. Каждый гроб был установлен на повозку, в которую была запряжена... семья покойного, хотя невеликую ношу вполне мог укатить, не напрягаясь, и один человек...

Он откашлялся, покосился на жену и несмело спросил:

- А что ж... лошади? Не придумались?

Жена, подкатывающая в это время повозку к козлам, ответила:

- Нельзя тут ничего живого попросить.

- Эва че..., - он сдвинул шапку на затылок, - Значит, только неживое, готовое?

Она рассеянно кивнула, оглянулась на дом и крикнула: «Дети! Вынос!»

Татищевы пристроились в конец процессии. Демьян ухватил обе оглобли и буркнул:

- Я сам...

- Нельзя, вся семья пользовалась Яковом, всем и тянуть.

-Только расплачиваться я один должен, так?

- А ты, конечно, хотел бы..., - Клавдия отпихнула его и взялась за вторую оглоблю, - чтобы мы все тут полегли.

Жена отвернулась, давая понять, что не настроена больше вести светские беседы, и Демьян замолчал, машинально отметив, что в конце процессии они пробыли недолго. Вскоре за ними образовался хвост, преимущественно из баб и ребятишек, запряженных в повозки. На глаза попалась старуха Степанида, издавна мучавшаяся ногами. Её саму в пору было на повозке катать, а ведь тянула наравне с дочерью и внучками. Разве что губы закусила до крови...

А вот мужиков было совсем мало, и их вид у всех был бледный и пришибленный.

Как и у самого Демьяна.

Что-то ему подсказывало, что большинство клейменых мужчин окажутся этой ночью под прицелом тёмных сил, верховодящих на поле.

Дотянув свою ношу до склепа, Татищевы поставили гроб в один ряд с остальными, коих Демьян насчитал пятнадцать.

Пятнадцать загубленных невинных душ, хотя ради выживания можно было бы пожертвовать, как и в прошлом году, только одним... Жадность человеческая, воистину, не знает предела! Впрочем, он тут же устыдился своей мысли. Доведись ему принимать решение в таком вопросе, согласился бы он отдать того же Яшку, чтобы всякие Степаниды и иже с ними целый год как сыр в масле катались. Не-ет, уж! Хочешь барствовать, клади на жертвенный алтарь собственное чадо и сам же расплачивайся!

Пока ждали музыкантов, пока те рассаживались спиной к гробам, никто не подошел к домовинам попрощаться. Селяне стояли в широким полукругом напротив. Стыло, стыдливо и неподвижно. И видно было, что мыслями они очень далеко от здесь и сейчас.

«О чем они думают?», - размышлял Демьян, разглядывая их, - «О том, что скоро колесо снова завертится? Выбирают новое подношение? Или уже выбрали? »

Он взглянул на стоявшую рядом Клавдию и кивнул про себя. Да, эта дьяволица уже, без сомненья, выбрала! Слишком уж умиротворенным выглядело её исхудавшее лицо.

На середину вышел опостылевший Игнат и прокаркал:

- Лицом к забраненным остаются..., - он прокашлялся и, всматриваясь в лица столпившихся селян, начал перечислять: Левтина Каютина, Гаврила Редькин младший, Степанида Весёлкина, Веня Гридасов, Демьян Татищев, Матрёна Егорова, Илья Бондарев, Макар Огорелков...

Демьян стал озираться, вылавливая взглядом названных.

На лицах одних читался испуг, другие выглядели полными смирения, но все они сказалось, как и он сам, не представляли, что их ждёт. И всё же никто не попытался улизнуть, пока была возможность, спрятаться, пересидеть грядущее испытание в зарослях седого лопуха. Демьян почувствовал гордость за себя. Он тоже пришел, несмотря на то, что у него в триста шестьдесят четыре раза меньше причин быть здесь, чем у каждого из присутствующих.

Кузнец закончил выкрикивать имена, сделал секундную паузу, а потом снова протрубил:

- Всем остальным – отвернуться! Не смотреть!

Послышались вздохи, роптание, шорохи. Люди развернулись тылом к гробам, музыкантам и Игнату.

В тот же миг оркестр грянул, заиграв нечто чудовищно заунывное, атональное, от чего нутро неуютно заворочалось, словно сама душа пыталась найти лазейку и сбежать из отравленного демонической музыкой тела.

Демьян догадался, что это та самая мелодия, что была увековечена на стене склепа. Бранная песнь...

Но внезапно все мысли покинули его голову, и он вытаращился на гробы, в которых дружно, как по команде, покойники... зашевелились и сели...

На жмура (часть 7)

Показать полностью

Генератор ужасов

На жмура (часть 5)⁠⁠