CreepyStory

Перед глазами всё кружилось. Во рту и глазах – пустыня, спина – извергающееся жерло вулкана, а ноги – безвольные и бесполезные рудименты...

- По...рбую..., - он перевернулся на живот, кое-как встал на четвереньки и колено сразу взорвалось новой болью. Он вскрикнул, засучил руками, ища опору, и тут же почувствовал подставленное плечо. Вцепился в марины волосы, как в гриву лошади, и подтянулся. Она застонала, но  не сбросила его, принимая на себя его вес.

Шаг. Еще один...  

- Быстрее, пожалуйста! – молила Мара, почти таща юношу на себе, -  Я уже слышу его...

- Сколько времени? – пробормотал он, с трудом шевеля губами, - Опоздали?

- Раз живы, значит, еще не опоздали. Ты не говори, не трать на это силы. Ты..., - а следом звуки опять запрыгали, поплыли, превращая Тамарину речь в какие-то обрывки, словно кто-то крутил колёсико громкости, то выключая её, то снова ставя на максимум, - Самый лу...!  Получится.... не додумалась сра... Всего пятна... Хотя... Дура...

Послышался женский вскрик, и Ромка снова обрушился куда-то вниз. Но больно уже не было, даже немного приятно, словно катаешься в стогу сена. Мягко и... очень сонно. Мимо поползло что-то очень знакомое, почти родное, и Ромка никак не мог понять, почему ощущения родного у него вызывают идиотские стойки для зонтиков...

Колено снова пронзило болью, потом еще раз. Предчувствуя новый всплеск боли, он захрипел, пытаясь сопротивляться, но вдруг вывалился на что-то мягкое и одновременно почувствовал, как измученное тело обдало чудодейственной прохладой. Он попытался втянуть её носом, но тот был забит свернувшейся кровью. Тогда он открыл рот. На вдохе в рот полилось ледяное, и он забился, закашлялся, но тут же понял, что это всего лишь вода из сложенных перед лицом узких ладоней, и начал жадно глотать.

- Успели! – хрипло воскликнула Мара, ладошки пропали из виду. Он поднял к глазам тяжёлую, трясущуюся руку, пытаясь разглядеть в предрассветных сумерках циферблат часов...

- Еще три минуты..., - прохрипел он, - Ты не боишься, что...

- Нет, уже светает. Он еще может выйти, но не выйдет. Не будет рисковать. Думаю, он уже ушёл вниз, к своим.

Она принесла ему ещё немного воды. Ромка начал было пить, но вдруг поперхнулся, оттолкнул её руки и указал на окошко второго этажа - туда, где, по всей вероятности, находилась придуманная им спальня с клавесином. К оконному стеклу липла грустная детская мордашка. Такая трогательная и безобидная издалека. И явно не собирающаяся продолжать погоню.

Ночь закончилась.

Послышалось бренчание, и Рома с вялым удивлением посмотрел на девушку, которая, нарочито размахивая своим помоечным «хвостом», отплясывала на пластмассовой лужайке «Цыганочку».

Вода явно придала ему сил. Он нашел взглядом бассейн, подполз к нему и, опустив в ледяную темень лицо, долго пил. Потом посмотрел на девушку, которая уже закончила свой победный танец, и начал стаскивать с себя свитер, чтобы предложить ей тёплое.

- Не трогай, - прикрикнула она, - Раны снова откроются, а ты и без того потерял много крови. Неужели не помнишь, как он тебя располосовал?

Ромка помнил, но плохо, будто потасовка с демоном произошла во сне. Но сейчас, когда силы возвращались, возвращалась и боль. И это его радовало. Значит, помирать он пока не собирается...

- Ты лучше возьми, - промямлил он, стащив, наконец кофту, - Потому что... сама понимаешь... скоро останешься без платья.

Мара не сразу поняла, о чем речь, а когда поняла, забавно покраснела и торопливо отобрала у него джемпер.

- У меня в общаге есть кой-какая одежда на этот день... Я верну..., - смущенно пробормотала она, застегивая молнию до самого подбородка.

- Слушай, - вспомнил он, - Есть кой-какая мысль, как остановить эту свистопляску. Когда селяне проснутся?

- Они не спят, поверь. Примерно через час им придется выйти из домов, потому что скоро тут ничего не останется. Они пойдут в общагу, чтобы переодеться. А потом матери потянутся в Святилище и начнут петь...

- Тогда нам надо идти...

- Что ты задумал? – с интересом спросила девушка.

- Еще не уверен. Мне сперва надо увидеть Склеп... Изнутри.

Мара подставила Ромке плечо и он снова благодарно навалился на неё. Он не знал, что творится с его спиной, но ощущения были, словно ее изрезали ножами. Колено при каждом шаге вспыхивало резкой болью, сломанный нос так раздулся, что маячил перед собственными глазами огромной перезрелой сливой.

Перед тем, как выбраться на Мейн Стрит, Ромка оглянулся на окно второго этажа. Там было пусто. Демон ушел.

...

На главной улице Мара тут же замахала кому-то. Рома увидел на лужайке напротив потрепанного деда, умывающегося, как кот, одной клешней в бассейне. Дед тоже вскинул руку и помахал в ответ.

- Рада видеть тебя, дядя Антон!

- И я тебя, Томушка! – прокряхтел тот, - Цела?

- Как обычно! А ты?

- Весь ущерб – три пальца и разбитая морда. Жить буду! – дед помолчал, потом кивнул на Ромку, - А этого жеребчика я что-то не припомню. Залётный что ль?

Мара неопределенно хохотнула, и они продолжили путь, время от времени обнаруживая новых выживших. Все они были измучены, окровавлены, на лицах не читалось ни радости, ни победного куража...

- Снова многие уцелели... Боюсь, кой-кому это скоро надоест. Если вытянувшие жребий научатся выживать, то Первые Мати потеряют половину выгоды от сделки. Бог знает, чем это обернётся. Быть может, поднимут цену, а может, и что похуже...

Мара заметила на одной из лужаек длинную палку с широкой сетчатой насадкой - сачок для очистки бассейнов. Минуту повозилась, стянула насадку и протянула юноше.

- Такой себе костыль, конечно...

С костылем идти стало гораздо легче, и Ромка благодарно посмотрел на девушку, которая шагала, запрокинув лицо к светлеющему небу, и чему-то мягко улыбалась. Он в который раз поразился, какая же она красивая, сильная и... настоящая! Клоунское платье с помоечными побрякушками, не только не умаляло её красоты, но даже подчеркивало её. Юлька, за которой он от нечего делать волочился последние месяцы, казалась на её фоне нашпигованной стереотипами, какой-то штампованной и неинтересной...

«А сам-то ты кто?» – внезапно встал на Юлькину защиту возмущенный внутренний голос, и юноша стыдливо потупился.

Он прав! Они с Максом оба не отличались красотой. Тусклые, со странной формы носами – мечтой карикатуриста – и ногами буквой «хлеб». Но Макс, в силу ли возраста или характера, всё же пользовался успехом у девчонок, а вот он, Ромка, нет. Да, чего уж греха таить... Кажется, и Юлька не была от него в восторге и просто терпела его ухаживания, пока не подвернется более достойный кандидат.

А тут такая девушка... И она не ушла, не оставила его. Что-то ему подсказывало, что промедли он тогда еще несколько минут, она пошла бы назад, чтобы выручить его... и, скорее всего, погибнуть вместе с ним – совсем не знакомым ей парнем...

Он невольно покрепче прижал её к себе. И не подумав отстраниться, она подняла на него глаза и мягко улыбнулась. Ромке показалось, что она скажет сейчас что-то удивительное, романтичное, ласковое, но она произнесла:

- Единственный день, который мне здесь по душе – это первый день Года. Сегодня. Только в этот день – когда двери открываются настежь - становится очевидно, кто есть кто. Никаких отговорок и оправданий. Можешь забрать оставшихся детей и уйти. Риелторы, конечно, попробуют уговорить остаться, но без напора. А ближе к вечеру даже автобус приедет, чтобы отвезти в город...

- И как? Уходят?

- Ну, в позапрошлом году таких семей ожидалось семь. Не ушёл никто. В прошлом – около двадцати, но ушли всего три семьи. Я очень ими гордилась! В этом году, если верить  пересудам, твёрдо собиралась убраться... всего одна семья. Может... ты их даже помнишь. Молодая пара, льющая крокодиловы слезы над дочкой...

Ромка кивнул. Та пара врезалась ему в память. Не похожи они были ни на алкашей, ни на маргиналов и, казалось, единственные, кто искренне горевал...

- Всего одна пара? Но почему?!

- Время такое, видимо. Люди готовы на всё, лишь бы больше не биться лбами в глухие стены. Устали выживать, хотят просто жить... Любой ценой.

Мара указала куда-то в бок, но Ромка, проследив за её взглядом, увидел разве что очередной особнячок и две машины на подъездной дорожке. Одна – здоровенный чёрный джип, другая – бежевая копейка с ржавой задней дверцей.

- Их дом. На жигуле они сюда и приехали. Вот и поглядим на их решимость сегодня...

Они завернули на улицу, в конце которой маячил пустырь, напоминающий гнойный прыщ с черной головкой склепа. При ярком утреннем свете он казался еще более неуместным здесь – в центре благополучного, зажиточного поселения, но при этом и удивительно метафоричным – как раковая опухоль в здоровом, на первый взгляд, о́ргане.

Они подошли к Святилищу и заглянули вниз, на уходящую в сумрак каменную лестницу. В лицо им пахнуло чадом и сыростью...

- Что ты всё-таки задумал? – спросила девушка, подворачивая платье и наматывая на локоть свой консервный шлейф, -  Устроить тут засаду и не пускать матерей в склеп? Боюсь, из этого ничего не выйдет... Набегут риелторы и затопчут. Их всегда в этот день много. Уговаривают решивших уйти остаться, выселяют бездетных, подвозят пополнение...

- Нет... у меня другая идея. Если твой рассказ, конечно, правдив и не оброс за пару столетий надуманными деталями, - Он замялся, - Пойдем скорее, пока твои риелторы не появились.

...

Ромка не ожидал, что лестница окажется такой длинной, крутой и опасной. Расстояние между ступенями явно превышало обычный человеческий шаг, кроме того, они были стёрты, скошены  и осклизлы, и он постоянно оступался впотьмах. Если бы не крепкая хватка девушки, которая каждый раз ловила его за шиворот, он бы непременно скатился кубарем и свернул последнюю шею.

Положение немного спасали факелы, через равные промежутки воткнутые в допотопные крепления на стенах, но они почти прогорели, и их света хватало ровно настолько, чтобы не спускаться совсем уж в кромешной тьме.

Казалось, они преодолели миллиард ступеней, когда, наконец, пол выровнялся, крутанулся короткой тёмной кишкой и вывел их в просторный зал. Здесь было светлее из-за бо́льшего количества факелов, но они тоже догорали, грозя в скором времени оставить ребят в стылом и дымном мраке.

Роман невольно разинул рот, обозревая древнее сооружение. Метрах в пяти над головами колыхались и подрагивала густая, нарощенная веками паутина. Каждый миллиметр состоящих из каменных блоков стен был испещрён письменами и рисунками.

Не знай он историю этого места, никогда бы не догадался, что значат эти схематичные до примитивизма, но обладающие неясным, каким-то неземным очарованием, рисунки. Сейчас же в беспорядочной пляске черточек, палочек и волнистых линий он вполне отчетливо мог проследить  страшную и печальную историю истребления целого народа. Эти длинные, волнистые, и очень отдаленно напоминающие человеческие, фигурки казались такими хрупкими, растерянными и беззащитными рядом с коренастыми и явно воинственно настроенными коротышками. Коротышки дули в трубы, размахивали ятаганами, подпрыгивали и, казалось, бешено орали.

- Золото... всё с него и началось, да? А отнюдь не с исполнения желаний... – зачарованно пробормотал он, касаясь кончиками пальцев резьбы, - Они убили их детей, потому что в них текло золото... Но кто эти волнистые?

- Во времена Демьяна ответа на твой вопрос ещё не нашли, а сейчас всем пофигу, - ответила Мара. Голос её дрогнул и она торопливо продолжила, - Хватит глазеть по сторонам! Скоро сюда паломничество начнется. Если задумал что-то – делай сейчас!

Ромка огляделся, нашел круглую дыру, напоминающую раззявленный в крике рот, и заглянул в неё. Каменная труба уходила под крутым уклоном вниз. Около метра еще можно было различить, остальное терялось во тьме. Споднизу в лицо тянуло чем-то подскисшим и мясным. Так же пахло из холодильника, когда раз в месяц Ирка затевала его разморозку и счищала со стенок снежную шубу.

Рядом стоял высокий каменный чан, наполненный голышами.

- Если я его туда сброшу... они же не придут за мной? – неуверенно спросил он, взвешивая на руке камень. Тонкая, в волос толщиной, гравировка представляла собой несколько ничего не значащих линий и точек.

- Тебе ничего не грозит, пока здесь нет твоего кровного родственника ребёнка... И его матери, готовой его проклясть... И клейма на груди.

Юноша помедлил, сунул руку в трубу и осторожно разжал пальцы.

Он ожидал непременного удаляющегося стука, но не услышал вообще ничего, словно камень пропал в ту же секунду, как был отпущен. Он снова заглянул внутрь, проверяя, не застрял ли тот на входе, но труба была пуста.

- Помоги мне снять джинсы! – возбужденно воскликнул тогда он и засуетился, возясь с ремнем.

- Что? – растерянно спросила девушка, приблизилась и застыла в нерешительности, наблюдая за его мучениями.

Он кое-как справился сам. Скатал из джинсов тугой ком и, смутно стыдясь своих застиранных трусов, стал пропихивать его в трубу. Когда длины руки перестало хватать, он стал орудовать «костылем». Толстый ком продвигался всё туже, словно труба постепенно сужалась, но это даже было ему на руку.

- Ты думаешь..., - Мара озадаченно дёрнула плечами, - Думаешь, Мати так не услышат песнь?

- Нет, не думаю, - кряхтел он, молясь, чтобы палка не сломалась. Потом снял ближайший факел и, подсвечивая им дыру, попытался различить в глубокой темени сооруженную им пробку, - Но, уверен, когда верхние поймут, что дыра закупорена, будет уже поздно. Эта пробка не даст камням достичь нижних, жребий не будет брошен, и они все тут просто... предо́хнут.  Включая риелторов...

Глаза у Мары загорелись.

- Тогда пошли! – заторопила она его, - Если нас засекут здесь, то твоя афера быстро вскроется, а тебя самого... ну, ты понимаешь... Я пойду в общагу и устрою там разнос. Пока будут меня усмирять, ты выиграешь время, чтобы спокойно уйти.

- С ума сошла?! – Ромка аж задохнулся, - Ты пойдешь со мной!

Девушка закусила губу и покачала головой.

- Не могу... Здесь у меня остался последний брат... Ваня. Я, конечно, ничем не могу ему помочь, но... я должна хотя бы быть рядом с ним этот год.

- Значит, мы пойдем в общагу вместе, отвоюем Ваню и заберем его с собой! – порывисто воскликнул юноша, хватая ее за руки и смутно опасаясь, что она рассмеется ему в лицо. Воин из него такой себе... особенно после весело проведенной ночки!

Но Мара не рассмеялась, долго и молча всматриваясь в его лицо. Потом снова покачала головой.

- Ты знаешь сам, что мы против них бессильны. Но...,- она храбро улыбнулась, - Быть может, мы даже ещё увидимся. Если ты приедешь на будущий год на этого своего «жмура»... Приезжай, пожалуйста!

Ромка отвернулся, почувствовав, как в носу защекотало от слез. Глаза его снова заскользили по рисункам. Они дышали болью, яростью, отчаяньем и... местью. Кем бы ни были эти волнистые фигуры – инопланетянами ли или просто параллельной разумной расой, жившей некогда на земле – они, действительно сумели отомстить за мученическую смерть своих детей. Но, увы, не своим непосредственным обидчикам, а многим и многим поколениям их потомков... ни в чем не повинных... Факелы догорели, оставив их почти в полной темноте. Разве что из закутка-кишки едва подсвечивало бледным светом занимающегося утра.

- Надо достать джинсы, - быстро проговорил он, озираясь, - Я что-нибудь придумаю и вытащу тебя отсюда. Привезу полицию, прессу, медиков, опе́ку! Макс поможет... Надо только вытащить джинсы!

- Чем вытащить? – Мара, кутаясь в его драный джемпер, двинулась к выходу, - Да и не к чему это. Ты всё правильно сделал и здесь некого спасать. Все мы – пропащие души.

- Я заткнул дыру только потому, что был уверен, что мы уйдем вместе! – он ухватил ее за рукав, но она мягко вывернулась и начала подниматься.

Она скрылась на лестнице, почти полностью перекрыв просвет, а Ромка смотрел ей вслед и лихорадочно искал выход для них обоих. Сжечь! Можно попробовать сжечь джинсы! Чертовы факелы погасли! Он безнадежно похлопал себя по трусам в поисках спичек и с горько усмехнулся. Те остались в кармане джинсов...

Он чуть было не завыл от отчаянья, но внезапно его осенило, и он, улыбаясь, заковылял вслед за девушкой. 

Спустя несколько минут они выбрались на поверхность, и, стуча зубами на влажном ветру, обозревали изменившуюся до неузнаваемости местность. Особняки и поместья исчезли, словно их никогда и не было. Пропали бассейны, беседки и коллекционные автомобили у гаражей. Вокруг раскинулся голый, осенний луг, заросший сухостоем, слабо шелестящим на ветру. Кое-где проглядывали каменные столешницы дольменов, да у кромки леса виднелись несколько казенного вида добротных строений.

- Тебе нужно в ту сторону, - она кивнула на едва виднеющуюся за высокой травой синюю будку КПП,  - А мне туда – в бараки. У меня там есть кой-какая одежда, а вот ты, боюсь, околеешь в своих трусах с мартышками.

Ромка стыдливо натянул подол футболки на трусы и, посмотрев на девушку, нервно хихикнул. Её помоечное платье, действительно, пропало, и она стояла перед ним – бродяжка бродяжкой, облаченная лишь в его рваный джемпер, болтающийся до колен.

- Ты пойдешь со мной! – твердо сказал он, а когда Мара начала отворачиваться, положил руки ей на плечи и заглянул в глаза, - Это единственный способ спастись и тебе, и твоему брату!

- О чем ты? – девушка смотрела на него с усталым снисхождением.

- Да, как ты сама не понимаешь! Когда твоя мамаша поймет, что ты сбежала, то не пойдет петь, и Ваня не будет забра́нен!

Мара недоумевающе приоткрыла рот, а потом ее глаза зажглись пониманием.

- А, ведь, правда! Он последний! Если мать поймёт, что от расплаты ей уже никак будет не отвертеться, она соберёт манатки, Ваню и уедет!

- Я поговорю с Максом. Мы придумаем вместе, как забрать потом у неё твоего брата... Главное, что ему не будет грозить смерть от старости на этом проклятом поле!

Почувствовав надежду, Мара засуетилась, озираясь.

- Тогда быстрее! Если они меня поймают...

Но поле было пусто. Давно уже риелторам и их предшественникам не приходилось бродить поутру и собирать скорбные останки жертвенных агнцев. Те оставались в неведомых пространствах за ложными дверьми...

Чисто и опрятно.

- До нашей машины около часа быстрой ходьбы. Солнце скоро начнет пригревать. Не околеем, - успокоил он её, стуча зубами и стараясь не думать о том, что «быстрая ходьба» - это явно не про него.

Мара вдруг остановилась и вгляделась в густые заросли.

- Что там? – настороженно спросил Ромка.

- Кажется..., - девушка бережно сняла его руку с плеча и припустила в поле, откуда вскоре послышался её возбужденный голос, - Это машина Тете́риных... тех самых!..

Ромка глядел на бежевую «копейку» с ржавой дверцей, которая еще совсем недавно, как бедная родственница, стояла на подъездной дорожке шикарного особняка. Теперь вокруг не было ничего, кроме зарослей сухого борщевика и замшелой будки дольмена...

- Значит, решили остаться ещё на год..., - пробормотал он.

Мара пожала плечами, по очереди заглядывая в окна.

- Если и решили, то в последний момент. Тут сумки с вещами...

Она на удачу дёрнула дверцу, и та открылась.

Ромка невольно отшатнулся, увидев, что весь салон забрызган кровью. Увидел и лопнувшее лобовое стекло, заляпанное мясными ошмётками.

- Ура! Тут одежда! – воскликнула Мара, ничуть не смущаясь крови. Покопалась на заднем сидении и выволокла наружу большую клетчатую сумку. Скрипнула молния, - Надевай кардиганчик! Женский, зато тёпленький!

Она кинула в Ромку какую-то объемную вязанную тряпку, а сама села на траву и стала торопливо натягивать рейтузы и носки.

- Как это... могло получиться? – несмело пробормотал Ромка, прижимая к груди кардиган.

- Я не знаю... Мы с ними почти не общались, - ответила Мара, продолжая деловито копаться в сумке и откладывая в сторону приглянувшиеся вещички, - Они как раз были из тех людей, которые просто попали в беду. Быть может, долги или потеря работы, или рекетиры. Растерянные и заблудшие – они оказались легкой добычей риелторов. Быть может, в конце концов, они пришли в себя и решили, что не будут играть по правилам.

Она покрутила перед глазами и кинула Роме спортивные штаны с лампасами и варежки, а потом до кучи водрузила на голову розовую шапку с помпоном.

- Может, решили, что машина достаточно крепка, чтобы их защитить, - продолжала она размышлять вслух, - А может, наивно вообразили, что прежняя любовь их дочки пересилит любые проклятия, и они смогут вернуться в мир все вместе. А может....

Мара нашла на дне сумки пушистый палантин. Зажмурившись, с наслаждением зарылась в него щекой, а потом закончила:

- А может... они осознали, что натворили. Поняли, что смерть даже одного из детей не стоит жизни семьи. И покончили с собой таким вот изощренным способом – просто не пытаясь спастись. Мне хочется думать, что это было так. Ведь это самый честный исход...

Она оглянулась на бараки, взгляд её потемнел.

- Уже выходят... надо убираться отсюда...

Они сделали несколько шагов в сторону КПП, но Ромка вдруг затормозил, хлопнул себя по лбу и захромал обратно.

- Ты чего? – спросила Мара, наблюдая, как он брезгливо копается в салоне, стараясь не касаться окровавленных поверхностей.

Он вылез и победоносно показал ей ключ, потом добрался до багажника и, немного повозившись с замком, открыл его и радостно вскрикнул.

...

Солнце пригревало совсем недолго, вскоре спрятавшись за тяжелыми, дождевыми облаками, и ребята, покинув Бранный Луг, еще не раз поблагодарили несчастных Тетериных за одежду и... домкрат, который они теперь волочили за собой в той самой клетчатой сумке. Войдя под деревья, оба задышали свободнее. Никто не успел хватиться беглянки, не кинулся  в погоню. Рассчитывать на то, что мать решит, что девочка, наконец, не пережила ночь, не стоило, ведь были свидетели, которые видели ее утром. Впрочем, что так, что эдак Ваня был в относительной безопасности.

- Глянь! Там не твои бродят?

Ромка оторвал взгляд от пёстрой лесной подстилки, присмотрелся и тут же радостно замахал руками и завопил: «Макс! Я здесь! Эй, Тоха! Горилла!»

Когда друзья-приятели, очумевшие, злые и растерянные после бессонной ночи, подошли, Ромка со вздохом облегчения обнаружил среди них и Колю Кучера. Тот, заспанный и, после давешних возлияний, не вполне соображающий, что происходит, только хлопал глазами и озирался. Макс же, опираясь на импровизированный костыль из веток, отвесил Ромке заслуженный подзатыльник.

- Что за хрень здесь творится?! Ты где пропадал! Мы весь лес обшарили, но чертов поселок как корова языком слизнула! Сучий забор стоит, блядская проходная на месте, а внутри ничего! Я всю эту ночь предвкушал, как мне старики жопу оторвут!

- Ну..., - начал было Рома, но умолк, когда Макс навалился на него и крепко обнял, ощупывая и убеждаясь, что младший более или менее цел.

- Так что тут за чертовщина, малыш?

- Ну.... – снова неопределенно протянул Ромка, болезненно скривившись, когда Макс задел руками его исполосованную спину.

Брат отстранился и, кажется, только сейчас увидел брата по-настоящему.

- Тебя словно собаки под забором драли! Что с носом? Что за обноски? Где твоя одежда?

- Давай я всё дома расскажу..., - неопределенно промямлил он, потом вспомнил и подтянул сумку, - Ты меня за домкратом отправил. Вот, собственно... он

- Ах, ты красавчик! – заорал Цыганков, услышавший заветное слово и, отпихнув обомлевшего Макса, вырвал у Ромки сумку и потрусил с ней прочь.

- Ладно... Подожду до дома, - медленно произнес Макс, сообразив, что рассказ будет долгим и трудным. Потом покосился на Мару, которую до этого, казалось, не замечал, - Давай, прощайся с подружкой и потопали. Еще надо придумать, как Цы́гана отмазать. Его же линчуют в театре...

- Это Тамара. Она с нами пойдёт, - заикаясь, проговорил Ромка и притянул к себе девушку, - Но она... теперь со мной.

Макс настороженно оглядел сомнительную оборванку, которую мелкий умудрился подцепить в этой глуши, моментально определив и её несовершеннолетний возраст, но заключил, что решение этой проблемы не сиюминутно, и нехотя кивнул.

Он захромал прочь по грунтовке, то и дело оскальзываясь на влажных колеях. Ребята потащились следом. Сил в измученных телах совершенно не осталось, глаза слипались от недосыпа и пережитых потрясений, но на душе было светло и просторно.

- Не думаю, что от твоих финтов с джинсами будет какой-то толк, - произнесла Мара, - Но хочу, чтобы ты знал... Я очень горжусь тобой.

- Правда? – Ромка изо всех сил старался скрыть смущение.

- Все, что ты сделал... И как держался этой ночью... Редкий взрослый мужик способен на такое, а ты ведь совсем..., - она умолкла, не договорив, потом с явным усилием произнесла, - Ты мой... храбрый воин, рыцарь в сияющих доспехах... И останешься им навсегда, что бы ни было дальше...

Ромка слушал, затаив дыхание. Таких слов ему никто и никогда не говорил, и он не знал, как на них отвечать. И стоит ли отвечать? Или нужно просто...

В своих фантазиях он уже остановился, притянул Мару к себе и в вихре опадающей листвы впился страстным поцелуем в её губы. А на заднем плане невидимый оркестр выводил заключительные мажорные аккорды...

- Вон они, - махнула рукой девушка, и он спустился обратно на землю, наблюдая, как за поворотом появляется вожделенный грязно-белый, заляпанный глиной тыл театральной Газели и копошащиеся подле музыканты.

Момент был упущен.

Они забрались внутрь салона, где Кучер на заднем сидении устраивался спать, явно решив ни в чем не участвовать, пока окончательно не проспится.

- Ты как выбрался-то? – спросил его Ромка, стягивая с головы розовую шапку.

- Откуда? – промямлил Коля, потом сообразил, о чем речь и пожал плечами, - А шут его знает. Бродил-бродил, пока обратно к проходной не выгреб. Там и отрубился на какое-то время. Потом пошел машину искать, но, кажется, с дороги сбился. Мужики уже засветло меня из какой-то канавы доставали...

Мара заняла место у окошка, прислонилась к нему головой и закрыла запавшие глаза. Ромка еще несколько секунд наблюдал за копошением снаружи, соображая, стоит ли предложить парням помощь, но рассудил, что львиную долю работы он уже выполнил – достал чертов домкрат. Поэтому демонстративно захлопнул дверцу, сел рядом с девушкой и откинулся на спинку.

«Может... всем этим забраненным малышам не так уж и плохо там... внизу?», - вдруг подумалось ему, - «Ведь после всех земных испытаний они уходят к Матерям, которые погибли, но не предали своих детей?..»

Ему хотелось поделиться этой мыслью с Марой, но та уже уснула. От её дыхания мерно запотевало окно...

«Успеется», - решил он, пристроил поудобнее израненную спину и тоже отключился, а когда в следующий раз приоткрыл глаза, то понял, что они уже на трассе.

Мимо проносились дачные посёлки, по запотевшим окнам змеились тяжелые дождевые капли. Печка жарила, по салону гуляли приглушенные голоса друзей, прерываемые заливистым, беззаботным храпом Коли Кучера и причитаниями Цы́гана, предвкушающего потерю работы. А на плече доверчиво покоилась темноволосая девичья голова.

Все звучало уютной, неспешной и величавой музыкой в его душе.

В темпе «ада́жио».

Не переставая креститься, Демьян смотрел на дряхлый кадавр, облаченный в черный бархатный френч с белой, пышной манишкой,  в который превратился его малолетний Яшка... Застывшие руки безвольно держали крест, который Демьян сунул ему, голова кренилась на бок, тело скособочилось, отрез черных кружев сполз с лица. Уцелевший глаз был чуть приоткрыт, являя мутный закатившийся глаз. Если даже мертвец мог видеть что-то, невозможно было определить направление его взгляда. Но отцу все равно казалось, что тот смотрит именно на него... И каким бы неправильным и жутким ни было зрелище, Демьян не смел ни отвернуться, ни даже прикрыть глаза. Только рука всё без устали мелькала, осеняя лоб и плечи крестным знамением, словно никак не могла смириться с очевидным: Бог покинул это место давным-давно...

А может, его тут никогда и не было?

Музыканты, отыграв, выдали, наконец, заключительное крещендо, словно на чудовищно расстроенном рояле разом нажали все клавиши и... резко умолкли. Тела тут же обмякли и вернулись в исходное положение. Женщины и ребятишки зашевелились и стали расходиться, немногочисленные мужчины поднимали на плечи гробы и спускали в склеп. Демьян чувствовал, что должен помочь им, но не мог заставить себя сдвинуться с места.

Оркестранты, не догадывавшиеся, что несколькими минутами ранее за их спинами трупы сами садились в гробах, с напускной скорбью на лицах убирали инструменты. Подошедший к ним Игнат достал из-за пазухи увесистый полотняный мешочек и по очереди отсыпал каждому в карман щедрую порцию монет...

- Благодарствуем, что снова приехали! На следующий год опять ждем-с, - угодливо напоминал он, - И сами понимаете... никому ни гу-гу...

- Как же-с! – в тон ему отвечали музыканты, похлопывая ладонями по оттянувшимся карманам, - Всенепременно будем-с, Игнат Васильич... Тем же составом...

Демьян про себя фыркнул, представив их рожи, когда за пределами бесовского поселения обнаружат, что карманы пусты. А потом призадумался... Видно, что они здесь уже были... Значит, и в карманах у них настоящие деньжата...? Но откуда? Неужели с продажи жалких беличьих шкур?

Поймав на себе неприязненный Игнатов взгляд, он отвернулся и зашаркал прочь.

Сумерки почти угасли, и поселение словно вымерло. Надворья снова были накрепко заперты. В домах не зажигали огней. Тёмные и молчаливые, они казались давно покинутыми. Демьян ненадолго остановился у ворот Клавдии, даже поднял кулак, чтобы постучать, но так и не постучав, побрёл дальше.  

Время от времени он замечал других «счастливчиков», которые также неприкаянно шатались по тёмным переулкам, но ни у кого, кажется, так и не возникло естественного порыва объединиться и вместе держать оборону против неведомого врага. Казалось, они стыдятся самих себя и стараются держаться подальше друг от друга. Таким же изгоем чувствовал себя и Демьян, и даже наличие собратьев по несчастью не утешало и не создавало иллюзию общности...

Он послонялся по просёлкам, а потом круто развернулся и пошел к Павлу. По дороге вспомнил, что тот собирался уйти сразу после похорон, но не стал менять маршрут, решив, что ночь проведёт в избе друга.

Та оказалась заперта на большой навесной замок, что немало удивило купца. Что он там мог прятать от людей, которые ни в чем не нуждались? Он обошел избу по кругу, рассчитывая попасть внутрь через окно, но и окон не обнаружил.

Повсюду чертовщина...

Демьян присел на завалинку, поглядел на усыпанное звездами ледяное небо и затрясся. То ли от холода, то ли... Нет, настоящего страха он пока не испытывал, ибо не знал. Чего бояться. Вместо него в душу хлынула тоска – такая зелёная, что он едва не завыл. Пытаясь согреться и отвлечься, он представил костёр, но тот так и не вспыхнул. В горле сохло, но, сколько бы он ни пыжился до стука в висках, воображая в руке стакан воды, рука оставалась пустой.

Не работало больше колдовство... Видимо, со смертью забраненных из этого места ушло и волшебство. Впочем, ушло не совсем, раз дома стоят на своих местах, а из-за Пашиного жилища по-прежнему наносит тухлятиной.

Ночной холод пробирался под одежду, ноги в стоптанных сапогах стыли, и он невольно вспомнил сброшенные им утром за сундук тёплые вещи и... ружье!

Он решил вернуться в свою избу, развести по старинке – собственными руками – огонь, тепло одеться и ждать утра.

Мысленно сориентировавшись с направлением, он призадумался. Обогнуть бесовское селение по периметру казалось, с одной стороны, безопаснее, но, с другой, и вдвое дальше, чем идти напрямки. А холодная ночь не располагала к долгим прогулкам...

Натянув на уши шапку и растирая замерзшие руки, он двинулся обратно в тёмный, словно вымерший, поселок. Тихо было настолько, что даже прихваченный морозцем сухостой на пустырях не похрустывал на ветру. Впрочем, и ветра никакого не было... В застывшем воздухе раздавались только его шаги и его же досадливые ругательства, когда он оскальзывался в переулках на подмерзшей глине.

Стараясь справиться с нарастающей тревогой, он стал представлять дальнейший ход своих действий. Зайти в избу, навесить засов, затопить печь. Для этого сгодится и имеющаяся мебелишка. А, когда печь как следует раскочегарится, собрать остатки еды (ее после давешнего пиршества оставалось еще немало), пару перин, забраться на чердак и устроиться с ружьем у тёплой трубы. Окон там нет, а дверь изнутри он забьет досками. Молот и гвозди найдутся в дровянике.  

А утром...!

Он словно воочию увидел яркий, пёстрый, росистый рассвет и даже заулыбался! Он поднимется с первыми же лучами и, не мешкая ни секунды, уйдет. Все будет хоро...

Какой-то звук оборвал его грёзы, и он остановился, прислушиваясь. Чуть дальше по дороге... Нет! На соседней улице! Прямо за этим странным доминой, напоминающим китайскую па́году...

Весь обратившись в слух, он медленно поворачивался вокруг своей оси и таращил глаза. Мерцающего света звезд хватало, чтобы различать дорогу, но не более. Все остальное виделось просто нагромождениями чёрного – заборы, дома, крыши.

Звук повторился, более отчётливый, и он понял, что это шлепанье ладоней по дереву... Кто-то, явно не осмеливаясь огласить округу громким стуком, воровато и робко похлопывал по забору. А следом, подтверждая его догадку, раздался полный ужаса, слезливый скулёж: «Марфушенька, родненькая! Ради наших детей... Открой! Я видел Зинаиду! Она вышла!»

У Демьяна на загривке приподнялись волосы. Он понятия не имел, кто такая Зинаида, хоть и предположил, что это, должно быть, одна из «забраненных» покойниц. Страх на него нагнало другое! То, что он мужской голос сперва принял за женский! Это как же надо напугать мужика, чтобы тот причитал, как глупая бабёнка...?

Он ещё не успел толком ничего себе нафантазировать, как где-то совсем с другой стороны раздался оглушительный вопль, а следом суматошное чавканье. Перед мысленным взором тут же встала картина, как кто-то бежит, выдергивая башмаки из дорожной глины... Снова вскрик и следом неразборчивое, захлебывающееся бормотание.

Демьян отступил в глубокую тень чьего-то забора, и в ту же секунду услышал шепелявый детский голос, полный плаксивого недовольства: «Я мамке пожалуюсь, и она тебя хворостиной оттянет. Куда ты?!».

Несколько секунд все было тихо, а потом откуда-то с периферии послышался истошный крик, снова беготня, вопли «Изыди во имя Христа!», а следом какая-то возня, резко прервавшаяся не то бульканьем, не то клокотанием.

«Какого черта ты опять полез в это осиное гнездо?!», - корил себя перепуганный Демьян, изо всех сил вжимаясь в доски забора, - «Путь захотел сократить! Сейчас сократишь себе  жизнь, дурачина!»

Что-то хрустнуло. Совсем рядом. Кажется, за ближайшим углом. Демьян резко выдохнул и зажал обеими ладонями рот, когда из него вылетело предательски яркое и белое облачко пара.

Хрустнуло снова. Уже ближе.

Нервы сдали. Он сорвался с места и бросился бежать. Тяжелые сапоги громко чавкали по раскисшей глине, из горла рвались беспорядочные обрывки молитв, и он понял, что ведет себя в точности так же, как неведомый беглец несколькими минутами ранее.

Беглец, которого слышно издалека!

Неимоверным усилием воли он заставил себя остановиться и попытался определить свое местоположение. С одной стороны тёмные нагромождения заборов и крыш, а с другой – более светлые, освещенные луной пустыри, подпертые вдали чёрной стеной леса.

Туда! Он уже не понимал, в какой стороне находится его изба, но ведь можно укрыться под деревьями или на них! А здесь всё равно ни одна собака не даст приют!

Гвалт и гомон вокруг постепенно нарастали. Тут и там раздавались крики, визги, звуки борьбы и заполошные причитания.

Он низко пригнулся, одним прыжком перескочил узкую дорогу и ломанулся в поле, надеясь, что высокие заросли ковыля скроют его от ненужных глаз. Ноги вязли во влажной земле, путались в густых лопухах, заплетались друг за друга, но он не останавливался, молясь только о том, чтобы не упасть. Но, вынырнув на крошечный утоптанный пятачок, вдруг запнулся о какую-то кряжистую, низкорослую, фигуру, преградившую путь, и растянулся во весь рост, пропахав лицом комковатую глину.

Дыхание выбило из груди, но он быстро сел, пытаясь сквозь заливающую глаза кровь, разглядеть и оценить демонического противника.

«Сте... панида?», - с недоверием прохрипел он, проморгавшись.

- Ноженьки не идуть, - проскулила сидящая на земле старуха, - Отекають! Гру́знут! Як полешки стали! Глянь!

Демьян машинально взглянул на её икры, выглядывающие из-под задравшейся до бёдер юбки. Они потемнели, как у покойника, и бугрились венами.

- Мои дуры не открыли старухе! Сколько их пестовала, выхаживала, горбатилась, кормила-поила! Сколько ночей из-за их не спала, поклоны образам била. И ведь выбросили, лохудры, в ночь, рази что пинка под зад не дали! ... Пособишь, моить? Тебе зачтётся!

- Прости, не могу..., - быстро проговорил Демьян, поднялся и попятился от протянутых к нему рук, - Ты сиди тут тихонько... авось...

Он не договорил, развернулся и снова побежал, но тут же съёжился, заслышав голос Степаниды, поплывший над полем:

- Будьте вы все прокляты, ироды! – голос её еще минуту назад бывший по-старчески жалобным и слабым, вдруг окреп до закалённой стали и несся гулким эхом по-над Бранным Лугом, - Чтобы утробы ваши сгнили, а глаза вороны черные склевали, чтобы жёны ваши лишь червями могильными опростались, а дети мертвыми рождались...

«Что ж ты, старая...!», - досадливо простонал купец, понимая, что Степанида вопит из подлости, чтобы вместе со своим выдать и его, Демьяна, местоположение, - «Может, все-таки вер...»

Додумать он не успел, потому что старухин гневный вой вдруг резко сменил тональность на смиренно-благочестивое: «В руки твои, Господи, отдаю...!» и умолк.

Демьян остановился и, втянув голову в плечи, прислушался. Ему показалось, что с той стороны, где осталась Степанида, до него донесся едва слышный, вкрадчивый детский лепет: «Бабушка Стеша попалась!».

Демьян закусил до крови губу и, стараясь двигаться бесшумно, на полусогнутых припустил дальше. Стена леса приблизилась, но обрадоваться он не успел, потому что впереди, прямо по курсу, послышались звуки борьбы и счастливый ребячий смех, перемежаемый мучительными стонами.

Не раздумывая, он резко завернул влево и продолжил двигаться, уже почти на четвереньках. Но надолго его не хватило, и, добравшись до ближайшего дольмена, он скорчился, стараясь укрыться в его тени и унять сбитое дыхание.

«Далеко бы мы с ней не ушли...», - истерично оправдывался он перед собой, силясь различить за уханьем сердца в ушах посторонние звуки, - «Она же еле на ногах держится... Какого лешего вообще в поле полезла. Сидела бы.... Все равно ей скоро на погост...»

Позади раздался едва слышный шелест, и он, зажав обеими руками рот, застыл.

«Тятя?..»

Глаза расширились, и купец чуть не завыл...

Он помнил Якова совсем маленьким и пропустил время, когда тот научился говорить, но его душа рвалась прочь из тела от голоса, окликающего его. Отцовское сердце не сомневалось - там, с обратной стороны каменной будки стоит его дитя и зовёт его...

Яшка! Его младшенький! Его любимчик! Уж не поэтому ли Клавдия выбрала именно его в жертву?!

Оглашающие ночь крики не стихли, но, казалось, отдалились, достигая теперь купцовых ушей почти нежными напевами.

Он поднял глаза к небу, пытаясь найти там какой-то знак или путь к спасению, но видел лишь густо нашпигованную звездами синюю бесконечность, где никому до него нет дела... Тогда зажимающие рот скрюченные руки сами собой разжались, обмякли и упали. По усам и бороде пролились слёзы смирения.

«Тятька... а тут холодно...»

Купец медленно высунулся из-за своего ненадежного укрытия и через несколько секунд различил среди ощетинившихся зарослей вихрастую головёнку.

- Яков?.., - дрожащим голосом позвал он, а потом наблюдал, как из высокой травы появляется мальчонка, облаченный во что-то, что он сначала принял за пальто в пол с рукавами, свисающими почти до самой земли. Выглядывающие из-под подола голые, маленькие стопы выглядели такими беспомощными...

«Пиджак!», - понял Демьян,  и зубы его отбили непроизвольную чечетку, - «В котором хоронили того старика... то есть...»

- Штаны потерял, - плаксиво доложил Яша, - Они сами где-то свалились вместе с башмаками. А здеся холодно.

Он шмыгнул носом.

- Это осень, сынка..., - тупо ответил Демьян, понимая, что еще несколько секунд, и он лишится остатков разума от немыслимой абсурдности ситуации.

- Ты согреешь мои ножки? Мамка плохая! Била, ножиком резала! А тятька хороший, он согреет меня..., - все также жалостливо, на одной ноте канючил ребенок.

Борода у бывшего купца задёргалась, но он не проронил ни звука, всматриваясь в бледное лицо сына! В мутнеющем рассудке трепыхались последние спасительные иллюзии. Что, если всё это жестокий розыгрыш?! Месть брошенной женщины?! Хоронили все-таки какого-то постороннего старика, а Яшка, живой и невредимый, все это время прятался в кладовой или бане, чтобы потом напугать нерадивого тятьку до мокрых порток?!

Но эти фантазии беспомощно отступали перед клоунским пиджаком, перед голыми ногами, перед... глазами ребенка. Лицо сына было совсем рядом, освещенное высоко поднявшейся луной, но он никак не мог разглядеть его глаз. Они были какими-то смазанными, словно два грязных пятнышка по бокам носа.

- Конечно... согрею..., - Демьян, готовый к неизбежному, принял сына в объятия...

Объятие длилось недолго. Проворные Яшины ручонки закопошились, разрывая одежду на груди отца.

Демьян завопил от боли и отшвырнул от себя бесёнка, но тот с громким радостным хохотом в два прыжка снова оказался рядом, повалил мужчину навзничь. Тот ударился головой о дольмен и отключился... Но всего лишь на мгновенье, тут же вырванный из забытья чудовищной болью, грызущей ему грудь.

- Тятька хороший, - бормотал Яшка с полным ртом, вытягивая мелкими зубами из отцовского живота внутренности, - Тятька согрел, тятька накормил, а мамка плохая... Била, резала, на цепь посадила...

Купец орал и орал, и вопли его гармонично вливались в многоголосый хор, царящий над Бранным Лугом, состоящий из криков боли, завываний, молитв, хрипов, а порой и безумного хохота.

Постепенно боль отпустила, отдалилась. Или скорее это сам Демьян отдалился от всего, что могло причинить боль. Он перевел взгляд с луны на угнездившегося на его животе сына. Тот, закрутившись в исходящие па́ром кишки, вцепился тоненькими, как у крыски, лапками во что-то мясистое, чёрное, маслянистое и рвал это зубами.

«Печень», - догадался Демьян и разразился хриплым, квохтающим смехом, - «Мой собственный сын пожирает мою печ...»

...

Девушка умолкла, но Ромка не сразу это заметил, мысленно пребывая еще некоторое время рядом с несчастным Демьяном и словно воочию наблюдая за копошащейся в его развороченной брюшине маленькой, тёмной фигуркой. Потом вздрогнул и посмотрел на спутницу.

- Эй... ты не уснула?

- Просто устала, - Не открывая глаз, она покачала головой, - От долгой болтовни сохнет горло...

Ромка неуютно поёрзал и глянул на часы. Стрелки подползали к четырём. Через пару часов долгожданный рассвет...

Девушка зашевелилась.

- Надо идти готовить петлю. Только теперь ты поведёшь, у меня бошка вообще не варит.

- Но... куда вести? – Ромка взглянул на коврик, под которым прятался люк, - Обратно ведь нельзя.

- А ты придумай.

- Мне нужно... просто представить?

Не найдя дверь, юноша подошел к окну и раздернул шторы. Позади не было ничего кроме тягучей, резиновой тьмы. Тогда он сжал губы, смешно нахмурился, и тьма с неохотой ожила, задвигалась, превращаясь в широкий, подсвеченный огоньками эскалатор. Его ползущие вверх ступеньки почему-то были затянуты театральным бархатом.

- Вроде того, - Мара зевнула, - Но так ты облегчаешь жизнь не только нам, но и ему. И... как насчет обратной дороги? Представляешь, как нам придется возвращаться против течения...

- Понял,- Ромка попытался заменить эскалатор лестницей, но у него ничего не вышло.

- Ты не сможешь переделать уже имеющееся, только создать новое, - Девушка кивнула на второе окно, и вскоре там появился такой же эскалатор, но бегущий вниз.

- А ты, значит, можешь?

- Только если моя воля сильнее твоей...

Ребята выбрались через окошко и встали на ступенях.

- Я знаю, ты устала, но у меня столько вопросов! – произнес Ромка порывисто, -  Давай, я сам расскажу, что понял, а ты просто останови меня, если начну сбиваться...

Мара утомленно кивнула. Глаза её слипались.

- Когда-то на этом самом месте жили женщины с детьми. То ли инопланетяне, то ли просто параллельная ветвь развития, вроде неандертальцев. И умели создавать материальное просто по своей прихоти, из ничего. А потом пришли люди и покрошили их детей на котлеты, потому что эти женщины то ли не захотели, то ли не могли научить их своему мастерству, так?

Мара снова кивнула и присела на ступеньку, сложив на острых коленках свой консервный хвост.

- Покидали детей в яму, и туда же согнали самих женщин, - задумчиво продолжил Рома выстраивать цепь, - Закидали камнями и замуровали заживо. А чтобы те не задохнулись, вкопали в землю трубу и свалили на несколько дней. Рассчитывали, видать, что к их возвращению женщины станут более сговорчивыми. Но, вернувшись, не обнаружили ни следов их поселения, ни ямы, ни трубы, ни тел...

И вот спустя долгие столетия Земля выплюнула на поверхность этого поля странные постройки и склеп с инструкциями, как путем материнского проклятия овладеть тем самым мастерством материализовывать воображаемое. Нетрудно провести аналогии с теми давними событиями – труба, камни, смерть детей, словно то страшное побо́ище и все, что ему сопутствовало, не умерло и не забылось в веках, а долгое время томилось на медленном огне ненависти и жажды отмщения, менялось, трансформировалось и, в конце концов, силой воли неупокоенных матерей обрело новые, но... узнаваемые очертания ...

- Как поэтично, - пробормотала Мара с легкой иронией.

Ромка взглянул наверх и тоже присел рядом с девушкой. Потом медленно продолжил:

- Поле это находилось вдали от цивилизации и, скорее всего, все постройки со временем снова ушли бы под землю уже естественным, так сказать, путем, - продолжил юноша, - Но нарисовался Демьян Татищев и запустил необратимый процесс...

- Клавдия запустила, - поправила его Мара, - Только женщины могут прочесть те письмена и наложить проклятие.

- Ну, пусть так, - отмахнулся юноша, - В конце концов, Клавдия расшифровала письмена и выяснила, что для сказочного существования длиной в год необходимо выполнить ряд условий: проклясть дитя, заклеймить все семейство, чтобы не удрали до дня расплаты, и покидать голыши в трубу. А по окончании года Первые Матери вернут по одному камню в каждую семью. Этот человек уйдет на убой переродившимся проклятым детишкам, в качестве процентов к основной плате. По понятным причинам, жребий выпадает или старшим детям, или старикам, или мужчинам. И только в крайнем случае камень выпадает самой матери, потому что этим существам на другом конце трубы невыгодно убивать единственного члена семьи, способного запустить новый цикл. Если же жребий не кидать вовсе, то демоническое дитя вернется и покрошит все семейство без разбора, как случилось с той первой женщиной – Варварой.

Ромка почесал загривок и неуверенно закончил:

- Жребий они «тянут» после того, как на поле особым образом «встают тени», а дети умирают... от старости и..., - он припомнил Яшу с его выбитым глазом и старую «бусинку» в гробу, испещренную шрамами и со сломанным носом, - и увечий... В последнюю ночь они вышвыривают вытянувшего жребий за порог, а затем, попивая на кухне коктейли, наслаждаются его воплями в ночи... Все, что они напридумывали себе, до утра еще сохраняется, но нового они «пожелать» уже не могут, пока не запустится новый цикл...

Мара слегка скривилась, тряхнула головой в тщетной попытке сбросить сонливость.

- Ты правильно понял почти всё. Разве что насчет коктейлей и увечий ошибаешься. У каждого под домом крепкий бункер за семью замка́ми. Там они и отсиживаются тихо, как мыши, пока наверху идёт охота. И эти семь замков защищают их отнюдь не от забраненных, а от их жертв.

В прошлом году, например, Соловьевы понадеялись на крепость своего подвала и  решили не выгонять старшего сына, вытянувшего жребий. На утро их всех, включая малышей,  обнаружили растерзанными, а крышку бункера – сорванной с чугунных петель, словно картонку. Спасение селян исключительно в том, чтобы изолировать жертву от остальной семьи. Если, при определенном везении, она доживет до рассвета, то забраненный уйдет, как ты говоришь, без процентов.

- А если не доживёт?

- То уйдет с процентами и чувством выполненного долга,- Мара поглядела наверх и поднялась, - Давай, Ромео, ваяй дальше!

Ромка сосредоточился, и пространство над ними мягко озарилось, явив собой имитацию космоса. Нежно-зелёные, алые и бирюзовые облака газа затмевали собой звездные скопления. Галактики всевозможных размеров и конфигураций медленно вращались. Знаменитая туманность «Конская голова» занимала половину неба. Тут и там небеса вспыхивали суперновами.

Они вышли на небольшую площадку, возле которой в ванильной пустоте парил красный кабриолет.

- Ух, ты..., - выдохнула Мара.

- Такси подано, - Ромка, довольный ее реакцией, подал ей руку, помогая усесться в автомобиль, а потом забрался сам и суетливо пояснил, - Мы можем полетать пока тут, а как увидим твоего братца на эскалаторе, сбежим вон туда...

Он ткнул пальцем в сторону «Конской головы», в которой немедленно открылся чернильно-чёрный прямоугольник – дверной проём - и «отчалил» от их маленькой пристани. Устройство машины он представлял плохо, поэтому на приборной панели его космического кабриолета не было ничего кроме руля и двух кнопок – тормоза и газа.

На несколько секунд им открылся вид сверху на эскалаторы, оканчивающиеся двумя крошечными, слабо светящимися точками внизу – окнами бывшей Ма́риной спальни.  Ребята напряглись, высматривая беса, но не заметили никаких следов его приближения.

- Я понял. Они охотятся исключительно на «счастливчиков», вытянувших жребий. Если кто-то при этом окажется на пути или рядом с ним, то пойдет на закуску в качестве приятного бонуса... Но у меня все равно куча вопросов остается. Например, почему я могу моделировать реальность, хоть и не клейменый, а Демьян в тех же обстоятельствах не мог? И почему..., - Ромка смутился, - Его еда была настоящей, а моя – нет...?

- Ты все о еде грезишь? – хмыкнула девушка, - Не примеряй внешние законы на это место. За дверью, в которую ты вошел, что-то вроде... безразмерного кармана в реальности, где, при до́лжных воображении и выдержке, есть шанс уцелеть. Для всех, а не только для счастливчиков, вытянувших жребий. Но так как существует этот карман лишь на протяжении одной ночи, еда с водой тут, ввиду краткосрочности пространства, явно излишни. Вообразить ты их, конечно, можешь, но...

Она пожала плечами.

- И создали этот карман тоже эти, Первые матери...? Но зачем им это, если их цель – получить оплату по долгам. И, желательно, с процентами и бонусами?

- Глупый! Чтобы удержать здесь людей, конечно! Не будь жеребьевки, на второй год здесь точно никто бы не остался. Да и некому было бы остаться! А эта дверь дает им ещё больше поводов оставаться, ведь есть шанс не платить хотя бы... проценты.

Ромка задумался. В этом была какая-то изощренная, жестокая логика. Жалкие лазейки, шансы, уступки и скидки – именно то, что нужно, чтобы алчные, ленивые и безвольные людишки продолжали уничтожать своих детей, пока те... просто не закончатся.

- В твоем рассказе об этой двери ни слова. Во времена Демьяна про нее еще не знали?

- Клавдия знала, - сдержанно ответила Мара и оглянулась на удаляющуюся платформу, - Запоминай дорогу, ведь нам скоро возвращаться...

- А что случится, если забуду?

- Останемся тут навсегда. Ты сам моделируешь тут пространство, но выход всё равно один - там же, где вход. И к рассвету нам лучше быть рядом с ним.

- Погоди, я думал, тут достаточно вообразить...

- Не совсем. Представь холм, в котором мышка роет себе ходы и норки. Она может рыть в любых направлениях, возвращаться назад, устраивать случайные или преднамеренные перекрестки. И она же может при желании прорыть себе несколько выходов наружу. Но мы не можем. Мы можем рыть, сколько угодно, но если захотим выйти, надо либо возвращаться назад по своим следам, либо рассчитать расположение нужного прохода, и, сделав петлю, вернуться  в него уже другим путем. Но это... сам понимаешь. Ты вот можешь сейчас сориентироваться, в какой точке освоенного нами пространства находится спальня с клавесином, или хотя бы кухня твоего брата?

Ромка замотал головой. Он припомнил путанный лабиринт из бесчисленных коридоров и лестниц, которыми его вела Мара. Действительно, единственный вариант – только по своим же следам...

- Так, может, останемся тут?! Он нас хрен достанет, даже если решит устроить догонялки на кабриолетах! - Представив себе эту картину, он нервно ухмыльнулся, - Полетаем тут до рассвета, а потом быстро спустимся и дадим стрекача! – он глянул на часы, - Уже четыре часа... Ты знаешь, когда рассвет?

- В 06-20 нам надо быть неподалеку от входа, - ответила она, рассеянно заплетая косу и наблюдая медленное приближение дверцы, - Ты все ловко придумал, и это, действительно, сработало бы, если бы за нами гнался обычный слюнявый зомби. Но забраненные – они другие. Они обладают большой силой, и великой волей. Вспомни кухню...

Перед Ромкиными глазами всплыли растущие из стен глазастые капканы, и он поёжился. Что, если этот демон просто сломает их автомобильчик, и они...

Он представил бесконечное кувыркающееся и визжащее падение. Голова у него закружилась.

- Если он такой сильный, то кто ему мешает прямо сейчас нашпиговать созданные нами ходы ловушками или вовсе все их переделать и пустить по ложному пути?

- Он не сделает этого. Забраненные руководствуются только конечной целью. Догнать и убить. А цель – это я. Ну, и ты теперь за компанию. Поверь, сейчас он идет проторенными нами маршрутами на автомате, и так будет продолжаться, пока он не увидит нас, не услышит или не почувствует наш запах... Тогда он мигом очнется и запустит свои механизмы поимки и уничтожения... Поэтому наша единственная возможность – постоянно находиться вне поля его влияния, - Мара заметила недоверие в глазах юноши и скупо улыбнулась, - Просто доверься моему опыту. Ведь я уже третий раз здесь. И все еще жива.

Чёрный прямоугольник в «Конской голове» постепенно приближался, что, конечно, было вольностями Роминой фантазии. Но... до чего же красиво! Он загляделся на результат собственной фантазии, но, посмотрев назад и вниз, чуть не вывалился за борт. У оставленной ими платформы вдруг появилась еще одна машинка. Она была совсем крошечная, вроде тех детских автомобильчиков, в которых нужно крутить педали для вращения колес.

- Это ты сделала?! Но зачем?!

- Он должен двигаться за нами, пока мы не сделаем петлю.

- Так пусть поломает свою голову и наколдует собственный транспорт!

- Ты так ничего и не понял. Если он не сможет двигаться дальше, то останется на месте и будет нас дожидаться.

Она снова откинула голову на спинку, и Ромка, несмотря на возмущение, невольно залюбовался её профилем и длинной, тонкой шеей. Совсем девчонка... а они её еще и напоили и увесили бренчащим говном! Что за мать могла такое сотворить со своим ребенком? Все равно, что - бросить под поезд, да еще и связать по рукам и ногам, чтобы... чтобы наверняка.

А он – просто жалкий лопух, цепляющийся за подол ее увешанного побрякушками платья. Его вдруг охватило страшное волнение. Неужели влюбился?!

Рома поспешно отвернулся и спросил первое, что пришло в голову:

- Слушай... Осталось еще одно белое пятно. Деньги! А они ведь настоящие, что при Демьяне, что теперь. Ну, те, которыми с нами расплатились. Я это точно знаю, потому что брат уже не первый год сюда катается!

Девушка, не открывая глаз, по-акульи широко улыбнулась.

-  Конечно настоящие. Неужели ты думаешь, что в такой глуши это Поле не зачахло бы, если бы сюда постоянно не подбрасывали постояльцев. И на кой черт это кому-то было бы нужно, если бы не настоящее, реальное... золото!

Ромка тупо хлопал глазами.

- Золото? Но откуда?!

Лобовое стекло внезапно вспыхнуло, как экран телевизора, и на нём замельтешили чёрно-белые кадры, словно снятые неумехой на любительскую камеру.

- Я просто не могу больше чесать языком, - устало пробормотала Мара и шумно сглотнула, - Наслаждайся! Я бы предложила тебе попкорн и колу, но...

- Они тут не работают..., - торопливо закончил за неё юноша, обрадованный, что Маре хватило воображения закончить рассказ, не прибегая, собственно, к рассказу.  

- Разбудишь, когда...

Конец фразы он уже не расслышал, жадно вперившись взглядом в импровизированный экран, на котором по бледному, заиндевевшему полю бродили серые человеческие фигурки...

На жмура (часть 8)

- Оно же... само..., - одышливо просипел он, остабляя на поясе кушак, - Я ни о чем таком и не помышлял... Погреться бы и схарчить чего... Но если уж дана возможность, то что? Я должен был жрать гнилого поросёнка, а остальное выбросить?!

От печи волнами накатывало сухое тепло, догорающие свечи трепетали; перины обволокли его измученное тело; живот с благодарным ворчанием переваривал пищу...

Демьян, вопреки всем пережитым ужасам, почувствовал безмерные счастье и умиротворение. Утром он пойдет и повинится перед женой. Что бы она ни сотворила с Яшкой, она сделала это по глупости, конечно, но и в заботе об остальных. И о нём, в том числе. Он припомнил, как резко она осадила мужиков, когда они грозили ему расправой.

Как ласково звала домой...

Дурак он. Надо было пойти... Сейчас бы укладывался спать не в одиночестве, а...

Мысленным взором он увидел свою Клаву. Не ту, какой она стала теперь – худую и злющую – а прежнюю, пышную и сладкую, в ночной сорочке, облегающей аппетитные формы, с распущенными по плечам тёмными косами...

Неожиданно глаза сами собой распахнулись. Сон как рукой сняло.

Не просто одного ребенка, а... Одного в год!

Если верить её же рассказу о местных чудесах, то старшие дети уже не годятся на «заклание», а младших хватит всего-то на пару лет... Чтобы продолжать благоденствовать, ей нужно... понести! И как удачно подвернулся законный супруг! Неужели только поэтому она защищала его?!

Демьян гневно заворочался, сгорая от уязвленного самолюбия. Какой же сукой надо быть! И всё ради дурацких тряпок и бирюлек, которые за пределами этой про́клятой долины не сто́ят даже ломаного гроша!

«Лицемер»..., - прошептал ему с презрением внутренний голос, - «Жизни собственных детей стоят для тебя дешевле, чем твоя мужичья гордыня...»

Сон его был рваным и беспокойным, наполненным тягучими, неспешными кошмарами и дурными предчувствиями, от которых щемило и занывало сердце.

«Она сказала, завтра будет беспокойный день и трудная ночь... Что она имела в виду? Почему не спросил? Нужно оружие, если эти древние упырихи полезут из трубы!..»

Он часто поднимался и в полусне мерил шагами горницу, то и дело подходя к окошку и вглядываясь в бесовскую деревню, утопающую в тяжёлом осеннем тумане. Селяне спать так и не легли. В каждом доме горели огни. А выйдя пару раз по нужде на крыльцо, он слышал доносящиеся до него плач, молитвы и горестное пение, напоминающие завывания умалишенных.

Что это? Матери оплакивают своих самолично загубленных детей?

А Клавдия? Пролила ли эта дрянь хоть одну слезинку над Яшкой?..

А он сам?...

...

Купец проснулся от резкого, дробного звука и, подскочив, увидел маячившую за окошком голову. Чей-то кулак снова застучал в дребезжащую стеклину.

- Вставай, Демьян, время пришло...

- Паша? – он признал голос товарища. Пошатываясь, вышел в сени и распахнул дверь. Горница тут же наполнилась людом.

Демьян с некоторым смущением покосился на остатки своего пиршества. И ведь собирался же ночью, на всякий случай, «замести следы», но, поразмыслив, пришел к выводу, что гостей в ближайшие дни все равно ждать не стоит. И вот теперь...

Впрочем, заваленный костями пол и размазанная по щербатой столешнице икра никого не впечатлила. Селяне смотрели на него угрюмо и решительно.

- Чего? – дёрнул он плечами, - Вы же сказали, что оставите меня в покое!

- Последний из забра́ненных... усоп на рассвете,  – мягко произнес Павел.

- Последний..., - Демьян запнулся и торопливо перекрестился, - То есть... Яшка тоже...?

Сердце сжалось. Он так и не повидал сынишку!

- Яков Демьяныч скончался вчера около полуночи... Отмучился одним из первых..., - Павел похлопал купца по плечу и отвел глаза, - Пойдем... Пора узнать решение Первых Матерей.

- Какое еще решение?! – страдальчески воскликнул Демьян, оглядывая пришедших, но на каждом лице словно натыкался на тупик... Даже на Пашином...

Он раздраженно шагнул к сундуку, на который с вечера скинул верхнюю одежду, и захлопал глазами. Поверх его старого, облезшего пальто лежала невесть откуда взявшаяся песцовая доха и тёплые кожаные сапоги с меховой оторочкой. Он на мгновенье растерялся, а потом с вороватой поспешностью свалил обновки в угол.

О тряпках он точно не помышлял! Разве что во сне... случайно!..

«Сын помер, а я о мехах грезил?»

Демьян стыдливо втянул голову в плечи и стал натягивать на плечи свое старое пальто. Но движения его замедлились, когда в том же углу он обнаружил прислоненное к стене ружье. Значит, все-таки...

Он пару секунд размышлял, какие у него шансы, если он схватит ружьишко и наведет на толпу за спиной? Остатки здравого смысла подсказали, что шансов мало, даже если оно заряжено...

Решив не рисковать, он двинулся за процессией, не слишком удивившись, что идут они снова в склеп.

У входа, на этот раз, было настоящее столпотворение, и Павел, повелев товарищу «искать своих», куда-то запропастился. Демьяну очень не хотелось искать своих, и он встал в сторонке, озираясь и разглядывая давно знакомые и совершенно незнакомые лица.

Вдруг из склепа вынырнула красная физиономия Игната и прогудела: «Огоре́лковы все тут?».

- Тута мы! тут! – над головами поднялись руки.

- Про́шу па́ни! – вежливо, но почему-то по-польски, пригласил кузнец и, пропустив вереницу людей в склеп, скрылся вместе с ними замыкающим.

Под ложечкой засосало. Ясно, что там, внизу, ждет очередной дикий, языческий ритуал. Что на этот раз? Будут бить? Резать?

Что, если под шумок...?

Он воровато огляделся и... встретился глазами с Клавдией. Она стояла в окружении старших детей, кутаясь в скромный, тёмный салоп. Взгляд её был ещё более пуст, чем накануне. Она словно и не признала мужа. Бледная, сгорбленная, с отёкшими веками и обвисшим лицом. Постаревшая за одну ночь лет на пятнадцать...

Он поколебался, но все же нехотя подошёл к семье.

- Душа моя... - обратился он к ней по старой привычке, - Яшка...?

Губы её заплясали, но она решительно сжала их и воинственно вздёрнула подбородок. На худых щеках проступили желваки, как у мужчины. Демьян перепугался и поспешил сменить тему.

- Что нас ждёт дальше? – спросил он.

- Узнаем решение Первых матей, - она помолчала, - И отдадим долг.

- И... что же пойдет в уплату долга? – осторожно спросил он.

Она молча и твёрдо смотрела ему в глаза.

- Неужто ещё один ребёнок?! – воскликнул он, сам не уверенный, страшится ли положительного ответа или... надеется на него, - Говори же! Мне осточертели ваши загадки!

Он оглядел детей, испуганно жмущихся к ней, и гнев его немного поутих.

- А младшие где?  - спросил он, так и не дождавшись ответа, но заслышал у склепа волнение и обернулся, наблюдая, как возвращаются Огорелковы.

Демьян пересчитал их по головам, и выдохнул про себя. Вроде сколько вышло, столько и зашло.

- Татищевы все тут?! – пророкотал меж тем Игнат.

Клавдия и дети тут же вскинули руки.

- Про́шу па́ни, Клавдия Сергеевна, - снова вежливо пригласил кузнец, снимая шапку, и посторонился, пропуская их в чёрный зев, а потом с неудовольствием уставился на Демьяна, который в нерешительности топтался на верхней ступеньке.

- Ступай и ты, Демьян-батюшка, - прокаркал он то ли с насмешкой, то ли с сочувствием, - Не трусь...

Купец мрачно зыркнул на него и последовал за домочадцами.

Игнат остался у подножия лестницы и сложил руки на груди. Роль его была ясна – привратник, который, в случае бунта, быстро утихомирит буяна.

Демьян вопросительно посмотрел на жену, но та не ответила на его взгляд, доставая из-за пазухи круглую железяку-трафарет. Он сразу признал тавро, которым его клеймили накануне, как барана, и грудь его болезненно засаднила от этого воспоминания.

- Кто глава семьи? – торжественно вопросил Игнат.

Демьян нервно шевельнулся. Что значит, кто глава? Как будто Игнат не знает? Или, может, это слово имеет здесь какое-то иное значение? Он понятия не имел, что от «главы» потребуется, но, не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять – ничего хорошего...

Он надеялся, что кто-нибудь хоть пол словечком обмолвится, намекнёт, что ждет этого... Главу. Но все молчали, опустив глаза до́лу.

Нет, он всё-таки супруг и отец, и должен держать ответ за совершенные семьей безумства, хоть сам и не имеет к ним отношения! Он облизнул пересохшие губы и прохрипел:

- Клавдия Татищева – Глава!

Все лица повернулись к нему, и он, заикаясь, пояснил:

- Меня не было два года... Клавдия Сергеевна взяла на себя заботу о семействе. Так будет справедливо... Она – Глава...

Жена смерила его полным жгучего презрения взглядом, потом молча развернулась и положила тавро на пол под отверстием. Помедлила в поклоне, выпрямилась, протянула к трубе руки и замерла.

Несколько секунд ничего не происходило, а потом откуда-то издалека послышался смутно различимый, неясный гул... Постепенно он становился более разрозненным, предметным. Стук приближался, бился эхом, постепенно наполняя призрачным крещендо все пространство склепа, и Демьян, наконец, понял! Камень отскакивает от камня! Именно эти звуки, только в обратном порядке, он должен был слышать вчера, когда бросил голыш в трубу...

Он втянул голову в плечи и весь сжался, таращась на чёрную дыру в стене. Пневматический механизм?! Не смешите! Его изобрели совсем недавно, а склепу больше лет, чем Иисусу Христу! Ничего не может катиться здесь вверх по наклонной!

Но оно катилось! Грохот приближался, усиливался, разбивался на составляющие, а потом...

Потом отверстие, напоминающее раззявленный в крике беззубый рот, выплюнуло что-то в Клавдины сложенные лодочкой, ладони.

Повисла гнетущая тишина, во время которой Демьян и дети, натянувшись, глядели на сгорбленную спину матери. Плечи её затряслись, послышался сдавленный всхлип, а потом она развернулась и вскинула камень над головой.

Она не плакала, а... давилась смехом! И победоносно глядела на мужа.

-  Я знала! Знала, что Первые Мати примут верное решение! – захлёбываясь, выкрикнула она и перекинула камешек мужу. А потом как-то разом вся обмякла. Если бы Андрейка не успел её подхватить, она бы завалилась на пол.

- Эх, Демьяша..., - послышался голос Игната.

- Что? – вскинулся тот, - Кто-нибудь, наконец, объяснит по-человечески, что всё это значит?!

- А это значит, что пришло время платить по счетам, - произнёс кузнец, помогая вывести Клавдию к ступеням. Дети, поддерживая её, испуганно оглядывались на отца. Правда, видел он, что помимо испуга на их лицах читается и... облегчение...

Демьян с глуповатым выражением лица крутил в ладонях голыш со знакомой кривой буквой «Ять», пока не заслышал сверху гомон толпы, новый трубный призыв Игната: «Весёлкины все тут?!» и последующее елейное приглашение: «Про́шу па́ни, Степанида Андреевна... Осторожно, тут ступенечки скользкие...».

Демьян затряс головой, швырнул голыш в каменный чан и бросился догонять семью, чуть не сбив с ног пожилую, вдовую соседку Степаниду, которой помогали спускаться по скошенным, обледенелым ступеням немолодая уже дочь и несколько внучек.

«Т-тьфу, ты! Бабье царство!», - мысленно выругался Демьян, - «Что б вас всех ваши же демоны пожрали!»

...

Остаток дня купец бесцельно слонялся по деревне, изнывая от неясной, но тягостной тоски. Жутко было глядеть на закрытые ворота дворов, из-за которых доносились то плач, то яростные выкрики молитв, то истерический смех, то заунывное, погребальное вытьё под бренчанье мандоли́ны, напоминающее о том, что за каждым забором находится покойник...

Время от времени сердце останавливалось, пропускало несколько ударов, и тут же заходилось в суматошном биении. В эти мгновения желание бежать, без остановки, до самого города становилось почти непреодолимым. Демьян проклял и себя, и весь свой род до седьмого колена за то, что не ушел, пока была возможность. Пусть и с пустыми руками.

Особняки и усадьбы занимали лишь небольшой кусок дьявольского поля. Большая же его часть по-прежнему щетинилась сухостоем с торчащими тут и там плоскими крышами каменных будок.

Он подходил то к одной, то к другой и разглядывал выщербленные, замшелые коробушки. Круглые отверстия под плоской крышей напоминали два удивленно вылупленных глаза... На земле у каждого лежала круглая железяка – трафарет, поджидающая новосёлов...

Все, что нужно – проклясть страшным проклятием свое дитя, обречь его на полную муки короткую жизнь и отказать в Царствии небесном. И тогда на месте каменного стола вырастет дом, какой захочешь. Хочешь – из бруса, хочешь из камня. И живи там припеваючи, нежась на перинах, вкушая деликатесы, одеваясь в парчу и меха целый год, не ограниченный ничем, кроме собственного воображения. Но все ж таки в тюрьме, ибо вынести ты отсюда не сможешь даже обглоданный поросячий скелетик, и уйдешь таким же голым, как пришел.

И только после того, как отдашь долг...

Что это за долг? Нога? Руки? Жизнь...? Душа?!

«Тени встали» - вспомнилось ему невообразимое, немыслимое, а оттого еще более жуткое. Сориентировавшись, он побрёл на западную границу, где, по словам Клавдии, находилась вышка, и через несколько минут уже с сомнением рассматривал дощатый настил в развилке высоченного старого дуба, притулившегося на краю лесного массива.

Висячая, плетёная лестница выглядела крайне ненадёжной, но он все равно полез по ней и вскоре с замершим сердцем оглядывал Бранный Луг. С высоты замеченная им некогда правильная геометрия расположения объектов выглядела ещё более очевидной. Поле было словно расчерчено на одинаковые квадраты, разделенные с населенной стороны истоптанными, глинистыми дорогами, а пустыри с темными коробками дольменов едва уловимо отделялись друг от друга полосами чуть более чахлой и короткой травы, словно кто-то прошелся по межа́м с серпом.

А тени... Он и правда... стояли...

Сейчас, когда солнце неспешно ползло над самыми верхушками сосен, тени должны были ложиться совсем в иных направлениях, полося поперёк всё поле, но большинство строений и предметов тени вообще не отбрасывало. Лишь крайние сооружения – будь то громада дома, нужник или собачья конура дольмена – выпускали  широкую, похожую на чёрную ленту, тень. Они тянулись, переливались из одной в другую, и опоясывали весь луг по кругу...

С трудом, на трясущихся ногах, он спустился с вышки и побрел по краю поля, борясь  желанием броситься в тайгу и покончить одним махом с ожиданием неведомой расплаты, которое сейчас – на закате – ощущалось куда более тягостным, чем при свете дня, и казалось  куда страшнее самой смерти...

Он изо всех сил вглядывался в пёстрый сумрак меж древесных стволов, пытаясь определить ту самую грань, которую нельзя переступать, но не замечал ни малейшей запинки в густом подлеске.

А что, если нет никакой грани, и все это фокусы древних бесов?

Чтоб сидели на проклятом поле, напуганные тенями и замшелыми письменами,  вступали в сделку с Нечистым и не помышляли о бегстве! Меняли собственные души и жизни своих детей на зыбкие бирюльки, тряпки и харчи?

Что, если путь к спасению, на самом деле, свободен?!

Вот Павел, к примеру! Он ведь спокойно уходил и вернулся...!

...

Друга он разыскал на выселках неподалеку и сразу понял, что гулять туда-обратно из бесовской долины тот мог неспроста.

- У тебя нет клейма, так? – спросил Демьян, оглядывая его убогую избёнку, возле которой Павел, раздевшись по пояс, колол дрова. Из избы раздавался нестройный хор духовых инструментов. Видать, репетировали остановившиеся у него музыканты. С каждым порывом ветра откуда-то наносило душной тухлятиной.

- Не..., - ответил Паша, вытирая тряпицей взмокший лоб и втыкая колун в пень, - Таисья померла через полгода после твоего ухода, а детями мы обзавестись не успели...

- Эва что..., - протянул купец, - А сам что ж не ушёл?

- По той же причине, что и ты вернулся. Некуда мне идти. Как и Игнатке, Дементию и, вон, Захару. А тут мы и душу свою сберегли, и пользу приносим. Можем вот выезжать за какой-нибудь надобностью...

- За какой же? – хмыкнул Демьян, - У них тут вроде и так всё есть...

Павел поколебался, открыл было рот, но так и не ответил. Отошел к избе и снял с торчащего из стены сучка застиранную до дыр рубаху.

- Что ж бабы тебе за труды одежонку не подгонят? – с мрачной насмешливостью спросил Демьян, наблюдая, как тот натягивает тряпьё.

- Ты сам знаешь, что за границами поля одежонка исчезнет. А я эту ночь собираюсь провести именно там, и не хотелось бы оказаться в тайге с голой жопой, - Как оркестр отыграет, так и тронемся в обратный путь.

Он кивнул на лес, и Демьян, проследив за его взглядом, вдруг понял, откуда вонь. Чуть поодаль за избёнкой меж деревьев маячила здоровенная гора хлама. Клавдина свалка была раз в пятьдесят меньше!

Павел хмыкнул.

- Мы с неклеймеными мужиками весь этот год только этим и занимаемся. Селяне стаскивают сюда со дворов свое ненужное барахло, а мы его через границу переносим. Куда проще, чем в печах жечь или закапывать. Тем более, что землица тут – не пух. Безотходное, так сказать, производство.

- Что-то не похоже на безотходное, - скривился Демьян, оглядывая гору гниющего барахла.

- А, это то, что за последнюю неделю натащили,- пояснил Паша, - Какой резон надрываться, если завтра, как солнышко припечет, оно так и эдак исчезнет. Не только эта куча, но вообще всё. Завтра, Демьяш, границы откроются, а уговоры аннулируются. Можно начинать с чистого листа... Или не начинать. Это уж личный выбор каждого...

- То есть, завтра мы все сможем просто уйти?! – воскликнул Демьян, почувствовав несказанное облегчение, а потом вспомнил про камень и вернулся на землю.

- Что же меня ждёт? – спросил он, - Клавдия заперлась в ограде и не желает боле говорить. Мы всё-таки друзья с тобой, Паша. Помоги! Выручи, если не действием, то хоть советом!

- Всё-таки тебе камень достался? - Павел замялся, вздохнул и с сожалением пожал плечами, - Честно? Я не знаю. В прошлом году я вот так же оркестр возил. Но... в прошлый раз иначе было, ведь одна только Варвара забранила своего ребятёнка. И сама же расплатилась. Только... Расплатиться-то ей всей семьей пришлось.

- Всей? – Демьян нахмурился, - Подожди! Так, значит, камни эти ни шиша не значат или...?

- В прошлый раз Варвара жребий не кидала, потому что про камни еще не додумались. Бабы потом уже, по зиме, докумекали, зачем они нужны. Клавдия Сергеевна, конечно, шибко себя виноватила по этому поводу, что не разобралась, значит, загодя и не спасла хоть кого-то из Варькиных робят. Боялись даже, что в петлю полезет, караулили её всем поселком...

- И как же они... расплатились? – осторожно спросил Демьян, и под ложечкой у него засосало.

- Ну... Убили их... Мы потом то, что от них осталось, ветками закидали в тайге. Земля их не принимала для погребения.

- И... кто убил-то их? Черти эти, что в трубе? – кусая губы, прошептал Демьян.

Друг  отвел глаза и покачал головой.  

- Я ж говорю, ничего не видел и не знаю, но... - Он заговорщицки понизил голос, - Бабы потом перешептывались, что видели ночью в окошки бродящую по поселку Дуняшу. Ту самую девчурку, что Варвара извела. Когда на закате её в склеп опускали, она старуха-старухой была, а по ночи вроде как прежней стала, снова дитятей. Ходила, говорят, по поселку и канючила, мать звала...

- Думаешь, она и порешила всё семейство? – неуверенно спросил купец, пытаясь припомнить Варькину дочку.

Припоминалась она плохо. Да и не мудрено. Сколько ей было то? Может, года на два старше Яшки! Ни с возу подать, ни на воз принять... И сколько он ни пыжился, никак не мог представить картину, как такая кроха кого-то убивает. Да пусть в неё хоть все черти Ада заселятся, а всё равно соплей перешибёшь!

- Если правду бабы зубы моют, то так и есть, - Павел запнулся, кинул взгляд через Демьяново плечо и отошел обратно к колоде, пристраивая новое полешко, - Тебе лучше задать эти вопросы Клавдии Сергеевне. Она у нас вроде знатоком этих древних чудо́вин стала...

Демьян обернулся и обнаружил стоящего позади Богдана – теперь уже младшего сына, если верить, что Яшка помер  – с удовольствием облизывающего сливочный рожок.

- Тятька? – позвал тот, - Тебя мамка всюду ищет!

- С чего вдруг? – спросил купец смущенно и неприязненно, наблюдая, как сладкие капли падают на сыновью крахмальную сорочку.

Богдан пожал плечами, беззаботно ловя языком потекшее лакомство.

- Что передать-то? Придёшь, нет?

- Иди, Демьяш, - посоветовал Павел, - Поговори с женой, пока есть время. Скоро уж выносить их... не до того будет.

Что-то подсказывало Демьяну, что друга он больше не увидит. Хотелось сказать какие-то особые, важные слова, но мешало присутствие сына. Казалось, тот сюда и послан был с единственной целью – не дать товарищам поговорить.

- Что ж... попрощаемся? – произнёс Демьян, и горло его перехватило. Он неловко шагнул к Павлу, протянул руку, и тот, мгновенье поколебавшись, заключил его в крепкие объятия.

- Ты башковитый, авось выкрутишься, - зашептал он ему в ухо, - Главное... ежели Якова ночью увидишь, беги, не медля, и прячься! Но помни... коли захочешь легкой смерти и в лес ломанешься, то он на твою семью переключится и порешит всех.

...

На обратном пути Демьян отметил, что ворота, прежде повсеместно запертые, теперь со скорбным гостеприимством стояли нараспашку. Невольно заглядывая в них, он видел на каждом дворе установленные на козлики гробы. Солнце клонилось к закату, уже опустившись за верхушки сосен в лесополосе. С обратной же стороны взошла болезненно бледная луна.

Под ложечкой снова засосало, и он замедлил шаг. Что, если последовать Пашкиному совету прямо сейчас и затеряться? Спрятаться в высокой траве на пустырях или схоронится на чердаке в его старой избе? Окна там нет, а дверь можно заколотить изнутри, никакие черти не откроют! Или забраться на вышку и подтянуть лестницу? Отсидеться до утра тихо, как мышь. Они все это затеяли, пусть сами и расхлёбывают! С чего он должен расплачиваться за чужие грехи?

«Нет, Демьян-Батюшка», - снова замурлыкал внутренний голос, - «Это не они, а ты затеял. Ты привел их сюда, не вняв предостережениям булагатов, а потом бросил. Кому, как не тебе или расплачиваться за чинимое ими непотребство или... прекратить его...»

- Но как прекратить?! – пробормотал он вслух, все больше отставая от беспечно вышагивающего впереди сына, - Я ведь ничего в этом не понимаю, а разбираться времени нет! Единственный шанс – нарушить их планы, затеряться, спрятаться. Не идти покорным бараном на заклание. Авось не найдут ни они сами, ни прикормленные ими бесы!...

«Молодец! Слова не мужа, но... труса...», - презрительно хмыкнуло в ответ и умолкло.

Во дворе Татищевых тоже стоял гроб – богатый, молочно-белый, с тускло отсвечивающей металлом окантовкой, в которой Демьян без особого восторга признал золото. У них тут всё было из золота. Удивительно, как это они не дотумкали  и нужники свои из него же вообразить!

Он подошёл к гробу и посмотрел на тело, тщательно спеленатое белым саваном.  Лицо было прикрыто лоскутом кружев, и купец немного расслабился, радуясь, что ему не придется снова видеть изуродованное старческое лицо.

А потом глаза остановились на скрещенных и перевязанных пу́тами руках, которые вместо распятия держали замурзанного Петрушку, и всё внутри его затряслось, перемешалось и сжалось в тугой узел. Пришло осознание, которого он умышленно или случайно избегал всё это время.

Сын! Умер!

Душу рвало на части и корёжило от страшной несправедливости, сердце заходилось, воздуха не хватало, и он, чувствуя, что вот-вот впадет у гроба в непотребную истерику, стянул шапку и опустился на колени. Размашисто и с чувством осенил себя крестом и принялся читать молитву, воображая совсем иную картину и иную историю.

Ему представилось, что Яшка его прожил долгую, интересную, но и праведную жизнь, тихо почил в преклонном возрасте в окружении любящих детей и внуков. А ему – давным-давно усопшему Демьяну – была дарована величайшая Божья милость вернуться ненадолго, чтобы встретить сына и проводить к престолу Господню...

Он брезгливо выбросил и гроба идиотского Петрушку, снял со своей шеи крест и вложил его в сведенные посмертной судорогой старческие пальцы. А когда из-за спины пахну́ло знакомыми духами, он прикрыл глаза и, не оглядываясь, ровным голосом спросил,:

- Чего звала-то?

- Попрощаться хотела, - ответила Клавдия, - Переживешь ты эту ночь или нет, но пути наши разойдутся.

- Выгонишь меня?

- Оставайся, коли желаешь... Я этому Полю не хозяйка. Но жить вместе мы уже не будем.

Сердце вспыхнуло ненавистью, он поднялся и, развернувшись, вгляделся в её бесстрастное лицо.

- А ребят как делить будем? – горько и глумливо спросил он, - На два поместья нам их надолго не хватит... Может, все-та...

Физиономию обожгло болью, и он не сразу понял, что она съездила ему по роже, настолько резким, неожиданным и стремительным был удар. Глаза её налились кровью, рот повело, бледное лицо еще больше побелело, и он, перепугавшись, что её сейчас хватит родимчик, торопливо забормотал:

- Клавдия Сергеевна, я ничего такого... я понимаю, что... Это сгоряча, ведь...

«Выносим! Пора! Выносим!» – послышались голоса из-за забора.

В распахнутых воротах показалась бредущая мимо процессия. Каждый гроб был установлен на повозку, в которую была запряжена... семья покойного, хотя невеликую ношу вполне мог укатить, не напрягаясь, и один человек...

Он откашлялся, покосился на жену и несмело спросил:

- А что ж... лошади? Не придумались?

Жена, подкатывающая в это время повозку к козлам, ответила:

- Нельзя тут ничего живого попросить.

- Эва че..., - он сдвинул шапку на затылок, - Значит, только неживое, готовое?

Она рассеянно кивнула, оглянулась на дом и крикнула: «Дети! Вынос!»

Татищевы пристроились в конец процессии. Демьян ухватил обе оглобли и буркнул:

- Я сам...

- Нельзя, вся семья пользовалась Яковом, всем и тянуть.

-Только расплачиваться я один должен, так?

- А ты, конечно, хотел бы..., - Клавдия отпихнула его и взялась за вторую оглоблю, - чтобы мы все тут полегли.

Жена отвернулась, давая понять, что не настроена больше вести светские беседы, и Демьян замолчал, машинально отметив, что в конце процессии они пробыли недолго. Вскоре за ними образовался хвост, преимущественно из баб и ребятишек, запряженных в повозки. На глаза попалась старуха Степанида, издавна мучавшаяся ногами. Её саму в пору было на повозке катать, а ведь тянула наравне с дочерью и внучками. Разве что губы закусила до крови...

А вот мужиков было совсем мало, и их вид у всех был бледный и пришибленный.

Как и у самого Демьяна.

Что-то ему подсказывало, что большинство клейменых мужчин окажутся этой ночью под прицелом тёмных сил, верховодящих на поле.

Дотянув свою ношу до склепа, Татищевы поставили гроб в один ряд с остальными, коих Демьян насчитал пятнадцать.

Пятнадцать загубленных невинных душ, хотя ради выживания можно было бы пожертвовать, как и в прошлом году, только одним... Жадность человеческая, воистину, не знает предела! Впрочем, он тут же устыдился своей мысли. Доведись ему принимать решение в таком вопросе, согласился бы он отдать того же Яшку, чтобы всякие Степаниды и иже с ними целый год как сыр в масле катались. Не-ет, уж! Хочешь барствовать, клади на жертвенный алтарь собственное чадо и сам же расплачивайся!

Пока ждали музыкантов, пока те рассаживались спиной к гробам, никто не подошел к домовинам попрощаться. Селяне стояли в широким полукругом напротив.  Стыло, стыдливо и неподвижно. И видно было, что мыслями они очень далеко от здесь и сейчас.

«О чем они думают?», - размышлял Демьян, разглядывая их, - «О том, что скоро колесо снова завертится? Выбирают новое подношение? Или уже выбрали? »

Он взглянул на стоявшую рядом Клавдию и кивнул про себя. Да, эта дьяволица уже, без сомненья, выбрала! Слишком уж умиротворенным выглядело её исхудавшее лицо.

На середину вышел опостылевший Игнат и прокаркал:

- Лицом к забраненным остаются..., - он прокашлялся и, всматриваясь в лица столпившихся селян, начал перечислять: Левтина Каютина, Гаврила Редькин младший, Степанида Весёлкина, Веня Гридасов, Демьян Татищев, Матрёна Егорова, Илья Бондарев, Макар Огорелков...

Демьян стал озираться, вылавливая взглядом названных.

На лицах одних читался испуг, другие выглядели полными смирения, но все они сказалось, как и он сам, не представляли, что их ждёт. И всё же никто не попытался улизнуть, пока была возможность, спрятаться, пересидеть грядущее испытание в зарослях седого лопуха. Демьян почувствовал гордость за себя. Он тоже пришел, несмотря на то, что у него в триста шестьдесят четыре раза меньше причин быть здесь, чем у каждого из присутствующих.

Кузнец закончил выкрикивать имена, сделал секундную паузу, а потом снова протрубил:

- Всем остальным – отвернуться! Не смотреть!

Послышались вздохи, роптание, шорохи. Люди развернулись тылом к гробам, музыкантам и Игнату.

В тот же миг оркестр грянул, заиграв нечто чудовищно заунывное, атональное, от чего нутро неуютно заворочалось, словно сама душа пыталась найти лазейку и сбежать из отравленного демонической музыкой тела.

Демьян догадался, что это та самая мелодия, что была увековечена на стене склепа. Бранная песнь...

Но внезапно все мысли покинули его голову, и он вытаращился на гробы, в которых дружно, как по команде, покойники... зашевелились и сели...

На жмура (часть 7)

Демьян взвыл, попытался отползти, но его удержали невесть откуда взявшиеся мужики, среди которых он признал и Павла. Рубаху на его груди разорвали, а через миг он запрокинул голову к потолку и забился, завыл. Грудь обдало испепеляющим, разъедающим, казалось, самую душу жаром.

Остатки сознания обмякли, померкли и поплыли в дальнюю даль, где он, Демьян, был еще не богат, но очень счастлив. Привиделась вотчина, куда он однажды привел свою ненаглядную Клашу.

Она, юная и пышная, стараясь угодить мужику, гоноши́лась у печи, затеяв студень, и по горнице плыл аппетитный дух опалённых свиных ножек. За оконцем в сизых сумерках падал пушистый снег. Первенец Андрейка с соседскими робятами, утопая по колени в сугробах, лепил на дворе снежную бабу...

Клаша, похохатывая, рассказывала что-то забавное и кидала на Демьяна кокетливые взгляды. Он же, бестолково улыбаясь и поворачивая к ней голову то одним ухом, то другим,  изо всех сил напрягал слух, пытаясь разобрать, что же такое курьёзное она бает, но видел только её извивающиеся, смеющиеся губы, а поверх, заглушая её, грохотали вороньим граем чьи-то чужие, совершенно неуместные, незнакомые и невесть откуда звучащие голоса:

«Помер ли чё ли?...»

«Не жрал, поди, несколько дней, вот и сдулся, как свиной пузырь...»

«Клавдия Сергеевна, куда его?...»

«В святилище тащите! Ночь идёт! Ежели сегодня не успеем...»

«Андрейка сказал, что у Митрофановых бабы воют. Кузьма преставился...»

«...тени встали...»

А потом перед глазами сплошной вереницей поплыли деревянные истуканы. Только такие, какими они были, наверное, тысячелетия назад, только что высеченные древними мастерами из молодых лиственничных стволов и щедро сдобренные о́хрой. Суровые, хмурые лица со сдвинутыми бровями; в вытянутых руках – предупреждающие таблицы: «Ста́ни! А́ште не хо́щеши кле́ты быти оберни ся!»

Безымянные умельцы постарались на славу, и, узри Демьян истуканов в первоначальном их виде, несомненно, убоялся бы, присмирел и, памятуя о душе своей, отступил, поворотил назад...

«Обернул... ся...»

Но к его приходу краска вымылась, статуи почернели, деревянные дощечки с письменами сгнили, оставив лишь курьезную память об ушедшей дремучей эпохе язычества и мракобесия...

...

Пришёл в себя Демьян от боли, когда его ненароком уронили, волоча по крутым ступеням вниз.

Он глухо застонал и, хватаясь за изуродованную грудь, сел, признавая Склеп.

Селяне постарались на славу, очистив и облагородив его мрачную внутренность. Стены и пол были отмыты от не́были и паутины, и, кажется, даже выскоблены песком. Густая настенная роспись бугрилась объемными тенями. Не об этих ли тенях они говорили?

- Не зашибся, Демьян-батюшка? - с легкой насмешкой поинтересовался кто-то, и  обзор купцу загородила Игнатова русая борода, - Давай, Батька, тягай любой и кидай его в дырку.

В лопатки ему, не давая завалиться назад, упёрлись чьи-то острые коленки. Борода пропала, сменившись знакомым каменным чаном с голышами.

- Ну, же...  возьми камень и верни Первым Ма́тям, - велел Игнат, указывая пальцем в темнеющее отверстие.

Факелы на стенах потрескивали и чадили. Над отверстием просматривалась вырезанная на камне картинка – волнистые, вытянутые, отдаленно напоминающие человеческие, фигурки, тянущие руки вверх. Их нарочитая волнистая зыбкость явно намекала на сверхъестественную суть.

Первые Мати? Первые люди? Первые бесы? Первые боги?

- А если не стану? – прохрипел он с вызовом.

Перед лицом снова появилась борода и, в довесок, гневно трепещущие ноздри.

- Обожди, Игнат, - тревожно произнёс из-за спины знакомый голос. Рядом с Демьяном появился Павел и присел. Во взгляде его читалось простое человеческое сочувствие.

- Демьяш, - произнес он, - Ну, чего ерепенишься? Раз дважды вернулся, значит, некуда тебе боле податься. Но воротиться мало, знаешь ли... нужно присуседиться. Для этого возьми камень и отдай. У тебя семья большая. Авось пронесёт.

- Пшли к чёрту. Дайте просто уйти, - пробормотал он, пытаясь остановить головокружение. Душу, воняющую паленым волосом, жгло и тянуло.

- Ты уже не сможешь, - Павел указал ему на грудь, где под опаленной рубахой вспучился страшный ожог, - Уговор заключил. Но послезавтрева утром уже свободен будешь, если...

- Да, что ты его уговариваешь, как девку на сеновале?! – угрожающе прервал Павла чей-то зычный бас, - Либо верта́ет камушек, либо его, як дизентира, тут же за Святилищем и тюкнем!

- Нет! – послышался строгий окрик, в котором Демьян признал Клавдин голос, - Не сметь!

Он попытался найти взглядом жену, но сгрудившиеся над ним силуэты расплывались перед залитыми потом глазами, сливаясь в единую серую массу.

Сдаваясь, он достал из чана первый попавшийся камень с выгравированным на гладком боку знаком, отдаленно напоминающим букву «Ять». Руки тут же заледенели, словно он держал снежный ком.

- Если я сделаю это, вы оставите меня в покое?

- Обещаем! Отдай камень и будешь свободен..., - уговаривал Павел, - Ну, то есть в пределах Поля, конечно... Но за старые наши избы не заходи, пока не расплатимся. Сгинешь!

Купец взглянул на дыру в стене. Что-то ему нашёптывало, что лучше уж быть «тюкнутым» за склепом или сгинуть, чем получить сомнительную свободу в этом жутком месте. Может, принявши мученическую смерть, он прямиком попадет в райские кущи и сбережет свою душу?

Но... как же хотелось жить!

Он сунул камень в отверстие, и, помедлив, отпустил. Тот канул, не издав ни звука, словно был брошен в бездонную пропасть. А ведь он помнил, как в начале своих изысканий, кидал туда булыжники, проверяя глубину. И камни тогда долго грохотали и отскакивали от стенок, отмеряя бесчисленные метры... Впрочем, то были простые камни. Эти же он тогда тратить не решался, смутно надеясь, что они представляют археологическую ценность... Его бережливость теперь явно выйдет ему боком...

Колени, подпирающие его спину, в ту же секунду пропали, и он безвольно повалился на спину. Мимо зашаркали ноги. Паша не соврал, его-таки оставили в покое, но купцу вдруг это стало совершенно безразлично. В груди воцарилась пустота, словно он не голыш, а душу свою вынул и выбросил древним бесам на потеху...

Когда все звуки стихли, он приподнялся и вздрогнул, вдруг встретившись глазами с Клавдией. Та застыла в глубокой тени, напоминая статую плакальщицы, и держала большую, исходящую паром посудину.

Демьян смачно харкнул, демонстрируя своё к ней отношение. По каменному полу расплескалась бурая слюна.

- Не плюй в Святилище, - женщина приблизилась и, склонившись, подала ему кружку, от которой несло горячим вином и лимоном, - На, вот. Здесь холодно.

- Жарко...

- Это лихорадка. От клейма. К утру пройдет.

Демьян, обжигаясь, жадно выпил вино и вернул ей кружку.

- Объяснишь, наконец?! – прохрипел он, откидываясь обратно на спину.

- Я бы объяснила еще давно, если бы ты не блажил, - спокойно и даже умиротворенно ответила она, снимая свой полушубок и заботливо подсовывая под него.

- Что я только что сделал? Признавайся, бесовка! Душу свою в тартарары отправил, так ведь? За твои бирюльки!

- Душу свою ты продал, когда бросил нас здесь, на этом поле... А мы должны были как-то выживать..

- Выживать?! – воскликнул купец и затрясся в праведном гневе, - Барствовать в такой роскоши, чтобы золото и каменья выбрасывать на двор, как помои?! Это я выживал! Я!

Он затыкал себя грязным пальцем в грудь, от ярости даже не чувствуя боли, и зарычал:

- У тебя были и деньги, и драгоценности! Целый хутор тебе возвел! Скотины пригнал! Лошадей! Мужики, бабы, ребята! Если вы за два года не смогли новь вспахать и засеять, то на что вы вообще годитесь?! Только с бесами, видать, якшаться! Если такая неумеха, почему не собрала ребят и не вернулась в город?!

- Это не бесы... это Первые Ма́ти. Страстотерпицы дохристовые, - произнесла она, словно и не слышала его гневных вопросов, подошла к дальней стене и поводила по ней факелом, - Видишь эти строки? Только матерям доступно их прочесть и понять.

Демьян сел и сощурился, будто и в самом деле собирался там что-то разобрать.

- Один ребенок в год. Твоя плоть и кровь, - веско произнесла женщина, - Но он даст тебе и кровным родственникам все, что пожелаешь. Любой каприз, любую когда-либо виданную заморскую чудо́вину, всё, что придёт на ум! Тебе теперь это тоже доступно! Попробуй!

- Что попробовать?! – взревел Демьян и вдруг осёкся, обнаружив на полу меж собственных раскинутых ног давешнего поросёнка. Пятак еще хранил следы печёного яблока...

Клавдия фыркнула.

- Я не... что за... Это не..., - замотал головой мужчина и зажмурился. Распахнул глаза, но поросёнок никуда не делся.

- Приберёшь потом за собой. Здесь не выгребная яма...

- Погоди! – Демьян подался вперед, осенённый страшной догадкой, - Так ты что?! Яшку бесам продала?! И через него чулками да пирогами разжилась?!

- Да, - коротко ответила Клавдия.

- Ах, ты, вражи́на чумная! Собственными руками! – захрипел он и завозился, пытаясь подняться. А когда вновь посмотрел на жену, она уже наставила на него невесть откуда взявшуюся двустволку.

- Смирно сиди и слушай. И благодари, что поступаю по совести, хоть ты этого и не заслуживаешь. Но ещё хоть слово...

Демьян осел обратно на камни. Два черных дула, глядящих ему в лицо, очень напоминали круглые, парные отверстия в дольменах.

- Да ты совесть свою..., - промямлил он беспомощно и умолк.

- Твои работники устроили бунт через три месяца после твоего ухода. Перерезали весь скот, обобрали нас до нитки и сбежали. Остались только Паша с Игнатом, горсточка верных нам мужиков, да бабы с ребятишками. Не могли мы уйти пешком. Все, что у нас оставалось –еда и чудом уцелевшая лошадёнка. Пробираться по зимней тайге с ребятами – гиблое дело. Да и, не зная, что с тобой сталось, мы понятия не имели, что нас в городе ждет. То ли помер, то ли промотался, то ли в острог загремел, то ли все вместе. А здесь у нас было жилье и какие-никакие припасы. Мужики еще приспособились в тайге ловушки ставить. Тем и пробавлялись. Дичь в котел, а шкурки на выделку. Тяжкая это была зима, но мы её пережили. А как морозы сошли, снарядили мы Павла до города. Отдали лошадь и нагрузили всем, что скоробчить умудрились. От беличьих шкурок до бабского плетенья и деревянных ложек.

Долго его не было. Мы уж уверились, что он тоже нас бросил, но Павел вернулся как раз к посевной. Привез два мешка семян и вести из города о том, что судьба твоя никому не ведома, деньги со счетов потрачены, а в нашей усадьбе уже живут посторонние люди. Стало ясно, что возвращаться нам с детьми некуда.

Разодрали мы с одного боку целину под огороды, засеяли, но ни единого проклёвыша так и не дождались. Ничего здесь не растет. Трава сорная дурни́ной прёт, но и та сухая на корню. А вспаханная земля через месяц снова дерном затянулась, словно и не горбатились мы на ней с за́ступами!

Тогда-то мы и решили рискнуть и испытать Луг, как завещали Первые Мати. За тенями мы следить начали давно, еще до бунта, когда только разгадали письмена в Святилище. Поначалу мужики забирались на высокую сосну, а потом построили целую наблюдательную вышку на западной окраине Луга. И, конечно, видели, что тени эти ведут себя... странно. Неужто не видал башню нашу?

Демьян покачал головой.

-  Я с восточной стороны пришел... О каких тенях речь?

- Да от сараек этих, что на поле натыканы. Иногда они вовсе не отбрасывали теней. И речь не о белом дне, когда солнце над Полем, а вечерами, когда каждая былинка собственную длинную тень выпускает. А иногда иначе. Солнце в зените, а на Поле тени ползают, словно живые.  Жирные, черные. Мужики их зарисовывали и мне носили, но в Святилище я никаких разъяснений по этому поводу не нашла, кроме того, что ждать надо, когда они в круг сольются и остановятся, отмеряя – правильное время для... жертвы. И слились они как раз на исходе сентября.

Клавдия, устав держать ружьё, пытливо посмотрела в глаза мужу и, поколебавшись, опустила дуло в пол.

- Некоторые сразу ушли, отговариваясь тем, что не верят в дремучие байки и не хотят провести здесь еще одну голодную зиму. Набожные же не желали попусту пачкать души языческими ритуалами. Хотя вся соль тут в словечке «попусту», и это ещё больший грех, нежели тот, что готовились совершить мы, ведомые отчаяньем и искренней верой. Ведь знай они наверняка, что наговор сработает, то остались бы и не вспомнили про свои жалкие душонки.

Остальные же требовали выбрать первопроходца и сперва на нём проверить действие ритуала. Ясно ведь было, что речь шла о материнском проклятии – а древнее оно или новое не имеет значения.

Демьян отвел от жены глаза и задумался. И то верно! Матерям всегда приходилось в узде держать и мысли, и язык, чтобы чего ненароком не ляпнуть в адрес своего ребятенка, не забра́нить его. Ведь материнское проклятие – самое сильное и разрушительное из возможных! И вовсе не обязательно для этого бесовские ритуалы вершить, достаточно, порой, воскликнуть в сердцах: «Что б тебя черти взяли!», чтобы вся жизнь дитяти кувырком пошла. А порой и говорить-то ничего не нужно, хватает просто подумать.

Что далеко ходить. Ёщё в деревне жили, была у Клавы девка в помощницах. Так она своего сына Ваську каждый божий день кляла, на чём свет стоит. И бестолковый он, и криворукий, и силёнок, как у девицы. Ну, прям, барышня кисейная! Дак мальчонка подрос и... словили его на мужеложстве. Пока суд да дело, повесился в роще. Как тут не вспомнить было материнские наговоры!

-  Все поголовно верили в силу материнского проклятия, - продолжала между тем Клавдия, - И не хотели забра́нить своих детей... без каких-либо гарантий практической пользы.

Добровольцем вызвалась Варвара. Муж её и старшие сыновья с бунтовщиками сбежали, бросив её с двумя парами близнецов и не оставив даже горшка полбы, чтобы их кормить. Младшим по три годка было, старшим – по десять. Вот и решилась. Сделала всё, как предписано. Как только тени встали, повыла, отнесла одного из младших близнецов – дочку - в Святилище и спела. После Игнат заклеймил её и старших её детей. Это вроде подписания уговора с Первыми Матями. Живите в свое удовольствие, пользуйтесь чудесами, но только в пределах Луга. А коли вздумаете удрать – мгновенная смерть.

На следующее утро дочка захворала. Это была какая-то прежде невиданная хворь. Дуня была бойкой девчушкой. Такой горластой непоседы во всем селенье было поискать. А тут затихла, присмирела. Забьётся под лавку, сосёт палец и зыркает на всех полными слёз глазёнками. Словно узнала или увидела что-то такое, что начисто ей мозги отшибло. И с каждым днем всё больше отдалялась от семьи, будто сама понимала, что нет у нее боле ни с матерью, ни с братовьями-сестрами, ни с соседями ничего общего...

Варька, конечно же, перепугалась сильно. От зари до зари образа́м поклоны била, вымаливая прощения, требовала попа привезти на отчитку, и Паша уже засобирался лошадь запрягать, как вдруг Варвара прямо под божничкой обнаружила куль капусты, четверть говяжьей туши и мешок с мукой...

Всем хутором тогда пировали. Объелись парной телятины так, что животами три дня маялись. Допытывались, как и что, а она только руками разводила. Дескать, ничего такого не требовала и не просила, все мысли о Господе были и прощении. А оно вона, оказывается, какая - душа человечья. Снаружи-то Господь и покаянье, а копни чуть глубже – мясо да капуста.

Но это у неё с непривычки да неопытности поначалу ерунда получалась. То вместо соли, отрез шёлка в десяток локтей, то вместо тёплых и́чигов для ребят – шляпа со стеклярусом. А потом ничего, приспособилась правильно желания свои желать.

А еще через день слышит спозаранку гомон, выскочила и остолбенела. Поле наше было все то же – бурьян да сухостой с торчащими тут и там каменными крышками, но с одного краю вдруг поднялся дивный терем на два этажа, с флигельками! Как раз на месте той сарайки, где её тавро найдено было, и которым её семейство, значит, клеймили.

Тогда ещё с десяток селян молча собрались и покинули Луг, а мы, оставшиеся, зажили единой общиной в Варькиных барских хоромах и её же милостями. Варька не отказывала нам в наших желаниях, но и мы не наглели, памятуя, что желания наши её дщерь забра́ненная исполняет. Просили только самое необходимое.

Мы ведь просто стремились выжить...

Но постепенно бабы забыли о выживании и, умаявшись с готовкой на целую толпу, надоумили Варьку попробовать пищу не тушами и кулями, а сразу готовыми блюдами желать. И получилось! Правда, Варька до этого слаще репы в жизни ничего и не еда́ла, поэтому и питались мы в основном кашами да похлебками.

Лариса как-то попыталась ей подробно описать фаршированного ананасами осетра, которого пробовала когда-то на крестинах у своих графьёв, но у Варьки, которая ни осетра, ни ананас в глаза не видела, получилась такая пакость, что мы решили, что безопаснее будет пережить этот год пусть на скромных, но проверенных харчах. И каждая из нас, конечно, в тайне мечтала о том, какой себе закатит пир, когда придет её собственный час...

А дочка её, Дунька, между тем, быстро менялась. Повзрослела лет на семь за первый месяц, и по стольку же за каждый из последующих. Но не это пугало до икоты, а то, как вела она себя.

Одёжу признавать перестала. Мать в благодарность ей такие платья и дохи воображала, что и королевны аглицкие бы позавидовали. А Дунька скинет всё, включая исподнее, и бродит нагая по полю, грудями трясёт. Ни морозы, ни дожди со снегом ей нипочем, хоть Варька до самого Рождества бегала за ней, всё одеть пыталась.

Или вдруг отойдет в лес и землю голыми руками роет. Выкопает ямку, ляжет в неё и с молитвами истошными нагребает на себя землицу, будто одеялом укрывается. Словно... вымаливала себе смерть и погребение христианские....

Варваре, заклеймённой, туда ходу уже не было, а мы ходили за Дунькой,  доглядывали, чтобы не задо́хлась девка под земляным «одеялом» своим, но вмешиваться остерегались. Впрочем, земля её сама не принимала. Я пару раз была тому свидетелем и до-олго потом от кошмаров ночных вскакивала. Видала, как земля вокруг сама собой складками собиралась, будто морщась, и сплёвывала девчонку, как тухлятину. И ползала Дуня потом, грязная, голая и косматая, и Бога молила о смерти, и землю эту целовала, и прощения просила за грехи, не ей совершённые.

Дальше хлеще. Постепенно она словно связь не только с людьми, но и вообще с мирскими законами порвала. Пропадать стала на ровном месте, а потом появляться сразу в нескольких местах одновременно. Одна Дунька, к примеру, сидит на завалинке, семечки лузгает и заливается хохотом, глядя, как вторая такая же ей из соседнего окошка рожи корчит.

Или пару раз видели, как она бродит над полем по воздуху, едва касаясь пятками травных наверший. В другой раз, обнаружили её, плывущую в густом тумане, как в реке.

А однажды мальчишки нашли её в одной из этих каменных сараек. Уже весна на порог ступила, поле раскисло, а Дуня по виду, седьмой десяток разменяла. А сарайки – сам знаешь – там не то, что старуха, а собачонка едва поместится. Но ведь поместилась! Как забралась туда, ни Богу, ни Дьяволу неведомо, разве что через эти круглые дырки просочилась, подобно дыму или воде... Мельтешила там, в темноте, то лицом, то местами срамными к дыркам этим прижимаясь, и хихикала. Совсем бесноватой стала.

Варя же к тому времени совсем умаялась и, кажется, даже умом немного повредилась. Дни считала, когда все, наконец, закончится. И всё сложнее было её заставить что-то пожелать полезное для общины, ведь все её желания свелись к  смерти своей и Дуниной. Но такие вещи Превые Мати не исполняют...

Но больше всего Варвара опасалась за второго близнеца – Ефима. Когда он в поле зрения Дуньки оказывался, та словно обратно в ум приходила. И видно было, как она ненавидит  брата. За то, что тот, в отличие от неё, по-прежнему беззаботный малыш и всё еще ходит пешком под стол,  в то время, как сама она...

И столько было в ней этой тихой ярости, что мы собрали совет и решили, что безопасней будет её на остаток срока... ну, посадить на цепь.

Демьян вспомнил прикованного старца, и внутри у него все сжалось в единый ком.

- Как ты... ну, этого...? – он не мог произнести имя сынишки, никак не желал верить, что дряхлая развалина на чердаке – то, что от него осталось.

- Так Яшка на меня с колуном кидался! – воскликнула Клавдия, - На родную мать! Видел бы ты его с полгода назад! Косая сажень в плечах! Кулак с мою голову!

Демьян попытался представить эту картину, но никак не мог. Перед глазами продолжал появляться тот Яков, которого он оставил здесь два года назад. Карапуза, гоняющего в подворье куриц...

- Что с Дуней-то сталось в оконцове? – спросил он устало, чувствуя, что ему потребуется не один день, чтобы переварить и понять все услышанное.

- Дак, а что с ей сталось..., - Клавдия шмыгнула носом и отвела глаза, - Просидела остаток жизни на цепи, да и...

- И как? Не испарилась с цепи? С её-то уменьями?

- Не, ни она, и ни кто другой из ребят потом с цепи не пропадал..., - Клавдия пожала плечами, - Они даже успокаивались, прикованные-то, и больше... ну, на людей что ли походить начинали... Словно цепи эти обратно их на землю возвращали... Я имею в виду... на знакомую нам землю...

Женщина помолчала, потом закончила:

- Как тени начали в круг сливаться, мы Пашу в город снарядили за оркестром. А как тени остановились, так и Дунька померла. Тихо, во сне отмаялась... Обвыли ее, как полагается, да и спустили в Святилище... с музыкой...

- С музыкой! Почему вместо церковника балаганных лицеев приглашаете? Где видано, чтобы без отпевания...? Еще бы цыган привели, нехристи! – Купец начал гневно, но быстро сник, понимая, как глупо в сложившейся ситуации звучат его нравоучения.

- Дунька не просто померла, а ушла к Первым Ма́тям, - терпеливо пояснила Клавдия и кивнула на бугристую от густых письмён стену, - А мы лишь следуем их предписаниям...

Демьян поднялся и, пошатываясь, подошел к стене. Изучая когда-то росписи, он едва ли пытался вникнуть в их истинный смысл. Нет, он искал только тот, что интересовал только его самого, а именно: как добраться до сокровищ? Теперь же, блуждая взглядом по стене, он видел историю, заключенную в крошечные квадратики. По два действа на квадрат. Какие-то кровавые баталии высоких, волнистых и с виду беззащитных фигур и толстеньких коротышек, вооруженных топорами и це́пами.

- Завершить цикл мы можем только под музыку духовых инструментов. А из наших... разве что я на рояле немного музицирую, да Мартын – на губной гармошке. Вот и весь оркестр... Поэтому Пашу и снарядили в город за музыкантами... Видишь?

Клавдия отвела его к другой стене, где среди густой наскальной росписи купец нашел финал баталии. Сваленные в глубокую яму тела Высоких, и Коротышки, беснующиеся над братской могилой с какими-то дудками в лапах.

- Тут что, была война..? – спросил он, разглядывая рисунки. Там дальше было что-то, ожёгшее грудь сильнее, чем Игнатово тавро... Появились фигуры еще более Длинные и Волнистые. Они стояли на коленях на дне глубокой ямы, среди мертвых тел своих менее рослых сородичей и в мольбе тянули руки вверх, а скачущие наверху Коротышки забрасывали их камнями.

- Скорее бойня.

- И все-таки кто они, эти Первые Мати?

- Нам об этом ничего не известно, - жена зябко повела плечами, - Но эти стены говорят, что когда-то здесь жил особый народ. Женщины с детьми. Они умели творить чудеса, создавая всё из ничего просто по собственному хотению. А потом на них напали людские племена. Они попытались силой заставить их выдать свои секреты, а когда не получилось, убили детей на глазах матерей, а самих матерей согнали в ту же яму и забили камнями до полусмерти. А потом замуровали живьем, воткнув в землю трубу, чтобы те не задохнулись. Люди рассчитывали, что женщины, побыв во тьме наедине с телами своих дитятей, станут сговорчивее, но когда, через пару дней вернулись, цветущая долина пропала, сменившись нехоженым, заросшим бурьяном мёртвым полем. Словно и не жил тут никогда чудесный народец...

А многие столетия спустя Первые Мати все же поделились с человечеством своим мастерством...

- И теперь люди в оплату за это мастерство... приводят им собственных детей на убой... –зачарованно закончил за нее Демьян.

Рассказанная женой старая легенда удивительно гладко вписывалась в существующие реалии... Убиенные на глазах матерей дети, камни, труба... Как будто там, глубоко под землей, Первые матери так и не упокоились. Вместо этого, долгие столетия то, что осталось от их душ и тел, варилось на медленном огне собственной ярости, горя, ненависти и жажды мести человечеству, пока этот чудовищный студень не стал осязаемым, материальным и настолько богомерзким, что Земля не могла боле нести его в себе и срыгнула на поверхность, как... ныне отхаркивала забранненных детей...

Он вдруг встрепенулся и уставился отверстие.

- Труба! Так это, получается, она и есть! И там, на ее конце, глубоко в недрах... сидят эти старые демоницы и...?!

- Вот заладил, - отмахнулась Клавдия, - Нет тут никаких демонов. А Старицы, действительно, все еще там. Завтра ты сам в этом убедишься.

- Ты сказала... Что если уйти в тайгу, то...

- Умрёшь. Клейменым нет хода за границы, пока все условия по договору не будут исполнены, - Она взглянула на него и вдруг очень мягко позвала, - Пойдем домой, Демьян Петрович. Завтра нас всех ожидает тяжелый день и беспокойная ночь...

Мужчина отрицательно повертел головой. Клавдия немного помедлила, потом накинула на голову шаль и кивнула на поросёнка.

- Ну, как знаешь. И прибрать за собой не забудь.

«Что она имела в виду, когда сказала, что они еще там? Они что? Выползут завтра из этой трубы и сожрут нас? Или, скорее... наших детей?!», - соображал Демьян, пока Клавдины шаги еще были слышны, а когда они стихли, он засуетился и поспешил следом. Оставаться одному в дьявольском святилище ему совершенно не хотелось.

Чувствуя себя сказочным вурдалаком, он выполз из склепа и огляделся, соображая, куда податься. Дома подмигивали ему уютными оконцами, да еще где-то на северной границе завывали бабы.

Твёрдо решив, что в Клавин терем он больше ни ногой, он вспомнил про брошенный хутор и заковылял туда, бережно запахивая на покалеченной груди пальто. Ночь выдалась студёная.

Добравшись до своей старой избы, он вошел в её затхлую сырость, кумекая в потёмках, как добыть огонь, и вдруг подпрыгнул от неожиданности, когда печь сама собой жарко вспыхнула, а на столе загорелись свечи.

Он перекрестился на передний угол, где по-прежнему стояли на божничке заросшие паутиной  образа, но они, без горящей подле лампадки, выглядели мёртвыми и бездушными.

Все, пережитое за последний день, убило в нём остатки веры. Если это место богопротивно, то почему Господь до сих пор его терпит? И если сам Всевышний бездействует, то что делать ему, Демьяну? Благочестиво отвергнуть предложенные волшебные дары и околеть, как пёс, от холода и голода?

Он приоткрыл заслонку, протянул к огню руки и прикрыл слезящиеся глаза. Только сейчас он в полной мере понял, насколько выжат. Как физически, так и морально. Припомнился тяжкий путь аж от самого Новгорода, где на перекладных, где пешком. Как в дороге его несколько раз били и грабили, а один раз чуть не отправили на тот свет. Как с проломленной башкой, ничего не соображая, загремел он в некоем безымянном городке в  безымянную богадельню и провел там – для всех и себя самого тоже безымянный – несколько месяцев, пока добрые монашки кормили его дрянью, больше всего напоминающей похлебку из крысиных хвостов и тины...

Но все пережитые ужасы меркли перед кошмаром этого – последнего – дня, когда он, казалось бы, наконец, достиг вожделенной тихой гавани!

Давно пустующий желудок жалобно взвыл, и тут же за спиной что-то забряцало. Купец испуганно оглянулся, готовясь к новым испытаниям, и... обомлел. Еще минуту назад на столе не было ничего кроме нескольких свечей, а теперь тот ломился от снеди. Откуда?! Он ведь даже не помышлял сейчас? Или, правду говорят, что сами мы не ведаем, о чем думаем и чего хотим?

С боязливым, стыдливым сладострастием Демьян приблизился к столу и оглядел дарованные ему богатые яства. Бараний бок с кашей, разносолы, кулебяка, вареные раки! И кувшин с пивом! Его взгляд, похотливо блуждающий по царским харчам, запнулся вдруг за знакомого поросёнка. Наполовину обглоданный скелетик торжественно пристроился между осетровой икрой в хрустальной миске и целой головой сыра, словно тут ему самое место ...

- Преследуешь ты меня, что ли...? – с кислой миной пробормотал Демьян, давясь голодной слюной. Подцепил поросёнка за рёберную кость и, распахнув окошко, вышвырнул на двор. А потом, игнорируя столовые приборы, схватил грязными руками мясо и вгрызся в него. Сок и жир брызнули в разные стороны, потекли по бороде, но он едва ли это заметил, сметая со стола всё подряд и пихая в рот, не заботясь о том, что не успел прожевать и проглотить предыдущий кусок.

На жмура (часть 6)

Мара рванула верхний ящик стола, вытащила оттуда две вилки и, отпихнув Ромку, вонзила их капкану в «глаза». Тут же вскрикнула, отдернув руки, на которых вздулись пузыри, а где-то вдалеке послышался радостный детский смех.

«Ну, чисто Гейдж Крид...», - промелькнуло в голове у Ромы, пока он зачарованно, почти с восхищением, наблюдал за тем, как ручки вилок, торчащие из слепых теперь, похожих на раздавленные помидорины глаз начали вытягиваться, как резиновые, и двигаться в разных направлениях. Через секунду закругленные кончики отрастили еще по глазу. Теперь казалось, что из стены на юношу скалится огромный зубастый... слизняк.

Заслышав какой-то звук, Ромка инстинктивно пригнулся, и в тот же миг над ним пролетела сорвавшаяся с плиты сковорода. Окорочок шмякнулся у его ног и взорвался, забрызгав джинсы жиром. Повсюду появлялись новые капканы. Они вспучивали стены, тумбочки, рвали линолеум, клацали железными зубами. Ромка приглушённо взвизгнул, едва успев отдернуть ногу за миг до того, как на ней захлопнулись бы железные челюсти.

- Сюда! Быстро!

Мара выглядывала из шкафчика над плитой – одного из немногих еще целых.

«Я сплю! Сплю...», - уговаривал он себя, пока лез на плиту и заглядывал в шкафчик. Вместо кухонной утвари – тесный металлический короб вроде вентиляционной шахты. Мара уже была далеко, почти неразличимая во мраке. Разве что мелькали голые, грязные пятки да мутно поблескивал помоечный хвост из консервных банок.

Конфорки под ним неожиданно вспыхнули. Он вскрикнул, почувствовав, что занялась штанина, задрыгал ногой и попробовал забраться в шахту, но рукам не за что было уцепиться, ладони скользили по гладкому металлу. Подпрыгнул раз, другой. Ногу припекало, тянуло, и он торопливо затоптался на конфорках, туша их. Они потухли было, но через пару мгновений вспыхнули с новой силой, лизнув его жаром до самых ягодиц. Он заорал и снова запрыгал, изо всех сил стараясь подтянуться. Кое-как подтянулся в задымленную шахту и с бессвязными восклицаниями заторопился на четвереньках за Марой.

- ТОМКА, Я ТАК НЕ ИГРА-АЮ! – раздалось где-то позади, и парень, не смотря на чудовищную боль в обожженном колене, которым бился на каждом шаге о металл, прибавил ходу.

Голос, как и прежде, был детский, плаксивый, обманчиво безобидный. Просто уставший малыш, который пока что лишь куксится, но, если не принять срочные меры, в самом скором времени закатит настоящую истерику. Что-то первоначальное и безусловное внутри него откликалось на этот призыв желанием вернуться, успокоить, взять мальца на ручки. Словно ребенок накинул лассо на саму Ромкину человеческую суть и тянет назад.  И этот аркан пугал его гораздо сильнее, нежели дребезжащее, отскакивающее от стенок шахты демоническое эхо, сопровождающее его голосишко.

Они бесконечно долго ползали по извилистой металлической кишке, и, когда Ромка понял, что вот-вот и сам начнет хныкать и канючить, прося передышку, Мара остановилась, ударила по потолку и вылезла наверх.

Как только Рома её догнал, лаз сам собой затянулся простым дощатым полом, выкрашенным бежевой краской и материализовавшимся прямо из воздуха вязаным полосатым ковриком.

Юноша, трясясь и безостановочно кашляя, распластался на коврике звездочкой, а Мара подошла к одной из четырех кроватей и повалилась на нее ничком, зарываясь лицом в подушки.

-Так и знала, что воображение скоро закончится, - пробормотала она глухо, - Добро пожаловать в мою спальню.

Ромка кое-как сел и провел ревизию нижних конечностей. Одна штанина сгорела до самого колена, кожа выглядела воспаленной и малиново лоснилась, но все равно выглядела не так страшно, как он успел себе возомнить.

- Здесь? Я имею виду, это твоя здешняя спальня, - спросил он, отколупывая припекшиеся к колену кусочки обуглившейся ткани и, попутно разглядывая просторную, чистенькую, но бедно обставленную комнату. Несколько аккуратно застеленных кроватей, два ученических уголка, полки, уставленные лохматыми куклами и книгами. Отклеивающиеся по углам обои, рисунки кривоногих принцесс и танков, прикнопленные к стенам. Два небольших окна, задернутых выцветшими шторами.

- Нет, конечно, - Мара все еще не поднимала от подушки головы, и Ромка догадался, что сейчас это больше не от усталости, а от смущения, - Это... наша старая спальня из тех времен, когда все было хорошо... Да, по сравнению со здешней моей комнатой – убого, но я бы все отдала, чтобы вернуться сюда...

- Хорошая комната, - вежливо одобрил он, настороженно косясь на девчонку. Судя по ее голосу, она вот-вот начнет реветь, и что ему тогда делать?!

На тумбочке в изголовье ее кровати что-то звякнуло, и Ромка увидел высокий запотевший стакан с минеральной водой. Пузырьки уютно шипели, лопаясь, а по запотевшему боку ползла прозрачная капля. Он шумно сглотнул.

Девушка, наконец, села, откинула с лица растрепавшиеся волосы и взглянула на стакан. Глаза ее были утомленными, припухшими, но, вопреки Ромкиным опасениям, совершенно сухими.

- Самое страшное здесь – это жажда, - произнесла она, облизнув потрескавшиеся губы, - Душу бы продала за то, чтобы этот стакан был настоящим. Впрочем, она и так уже продана...

- Зря ты водку пила. Храбрости она, конечно, добавляет, но и жажду усиливает, - тоном знатока поведал юноша.

Мара непонимающе уставилась на него, нахмурилась, а потом тихо рассмеялась.

- Ты решил, что я для храбрости напилась водки? Что за чушь...

- Но...

- Вот скажи, ты своей матери доверяешь?

- Конечно, - Ромка невольно представил маму.

Каждый месяц она, вытягивая последние руки, везла им с Максом, несмотря на их категорические протесты, банки с соленьями, картошку, кой-какое мясо, деньжата, которые удавалось скоробчить. Для неё и Макс, которому перевалило за двадцать пять, и девятнадцатилетний Ромка – по-прежнему были её малышами, которых она обязана кормить и оберегать.

И, конечно, братья после ее визитов, помимо благодарности, щемящей тоски и неясного, молчаливого стыда, испытывали и счастье, ведь на свете все еще оставался человек, который любит их просто так и, при необходимости, не моргнув глазом, отдаст за каждого из них жизнь. И, в свою очередь, платили тем же. По первому зову бросали все дела и летели домой, чтобы починить маме кран или прополоть грядки, или прикрутить полку...

Мара хмыкнула.

- Я тоже доверяла. Кому еще довериться, как не матери. Перед первой моей ночью она билась головой о стены, рыдала и, кажется искренне, сожалела, что камень выпал не ей. Но на второй год она уже меня целые сутки силой кормила солёной селедкой и не давала пить. А в этом году она перед выносом влила в меня бутылку водки. Интересно, как она усложнит мне задачу на следующий год...

- Так это мама?!.. И платье она...? Но почему...?

Мара пожала плечами и губы ее поползли в жалкой, кривой ухмылке.

- Потому что умею выживать. Конечно, она была рада, когда я пережила первую ночь. Но не учла, что весь следующий год ей придется ежедневно смотреть мне в глаза. Это оказалось гораздо страшнее, чем просто оплакать меня. Как оплакала Лену, Дину, Алёшку... Ведь их ответный взгляд она больше увидеть не могла.

Губы у девушки затряслись, и она крепко сжала их, уставившись ненадолго в потолок.

- А кроме того... она научилась меня ненавидеть. Ведь, по ее мнению, это я виновата в том, что она покинула поселок. Тем, что выжила и дала ей ложное ощущение победы.

- Что за куча дерьма! – невольно воскликнул Ромка, - Ты... как ты можешь быть хоть в чем-то виновата?! Это же...

- Это место отравляет души. Все души без разбора. И добрые, и злые, и сильные, и слабые... Она настолько сильно желает от меня избавиться, что даже не принимает простой расчет – если однажды я не переживу ночь, то ей некем будет прикрыться. Следующий камень гарантированно вытянет она.

- Камень? Ты про те камни, что Демьян нашел в склепе или...?

- Давай по порядку... Клавдин терем...

...

Терем ломился от богатств, и Демьян все никак не мог найти тому объяснение. Даже если бабы обнаружили в этом захолустье золото, то как за столь короткий срок и в такой дали от цивилизации они умудрились не только добыть его и сбыть, но и отстроить на вырученные деньги такие домины, да ещё и набить их побрякушками?!

Фарфор и хрусталь! Картины и скульптуры! Шелк и бархат! Книги! Отлично выделанные звериные шкуры и чучела животных! А мебель! Тонконогие стульчики и пузатые пуфики, резные столешницы, обитые настоящей кожей диванчики! Этажерки, шифоньеры и трюмо!

Он сидел в огромном, невероятно удобном кресле с широкими подлокотниками за столом красного дерева, отполированного до такой прозрачности, что без труда мог разглядеть в нем, как в зеркале, свою заросшую физиономию! Блуждал глазами по убранству гостиной, которая могла бы посоперничать и с императорской. В грязных, обветренных руках он держал высокий стакан чешского стекла, от которого несло вином.

Клавдия стояла рядом, взирая на него сверху вниз. Прямая и твёрдая, как жердь. На жёстком, угловатом и почти незнакомом лице тускло поблёскивали глаза. Худая шея, увешанная крупным жемчугом, была так напряжена, что на ней отчетливо выступили жилы.

- Откуда? Как...? – прошептал он.

- Мы с бабами расшифровали те письмена, - ответила Клавдия.

- Какие...? – Демьян нахмурился, потом вдруг поперхнулся и подался вперед, - Те, что... в подземелье?!

Женщина коротко кивнула.

- Как это вам удалось? – с подозрением спросил он. В душе ворохнулось нелепое подобие ревности. Он истоптал половину Руси-матушки и не добился ровным счетом ничего! Ни у одного из наимудрейших мудрецов и ученых мужей не оказалось даже предположений об истоках принесённой им письменности. Разве что некоторые из них косились на него с оскорбительной насмешкой поверх пенсне и подозревали, что он сам свои письмена и сочинил. А здесь горсточка необразованных баб... Но тут до него дошло главное, и он порывисто привстал, - И что там?! Нашли, куда ведет труба?! К сокровищам?!!

- Нет здесь сокровищ. Только древнее знание.

- Знание? – скривился купец, - Какое еще знание?! Не морочь мне голову, женщина!

Клавдия молчала.

- Говори же! – прикрикнул он и саданул кулаком по столу, но Клавдия даже не моргнула.

- Я не скажу больше ни слова, пока ты не решишь, остаешься или уходишь, - ровным тоном ответила она, - У всех мужиков был выбор. Как, впрочем, и у баб. Большинство мужиков ушло, и никто их не держал. Большинство баб... осталось.

- Что за... ересь ты бормочешь?

- Но ты должен понять... Когда речь идет о жизни и смерти, никакая жертва уже не кажется чрезмерной... А крайняя степень отчаянья укрепляет дух даже у малодушных...

Взбеленившись от туманных речей и странного поведения жены, Демьян схватил стакан и запустил его в стену, залив красным гобелен с милующимися в пруду лебедями.

Клавдия помолчала, вздохнула, взяла со стола нож и, подойдя к стене, начала срезать промокшую ткань.

- Не делай так больше, - произнесла она, - Испорченные вещи приходится выбрасывать... Получить новую – легко, починить сломанную – увы, невозможно... А мы и так мусором заросли...

Она оторвала влажный отрез, скрутила его в рулон и пристроила на столешницу вычурного секретера.

Демьян же, чувствуя, что теряет рассудок, наблюдал, как оголившиеся бревна стены сами собой облачаются в новый гобелен – с изображением какой-то кокотки с букетом луговых цветов.

- Демоница..., - прохрипел он, крестясь, - Ты что... заключила сделку с Нечистым?!

- Нет... с Первыми Ма́тями. Такими древними, что твой Нечистый супротив них – пустое место,  - Она скрылась в темном закутке, ведущем на кухню, вскоре вернулась с щеткой и совком и принялась собирать осколки, - Решай. Остаёшься или уходишь?

Демьян буровил её спину взглядом. Нарочито неторопливые её движения будили в душе гнев. Хотелось вскочить, сжать в кулачище тощую шею бесовки, пока не хрустнут позвонки, но суеверный ужас перед только что виденным колдовством не позволял.

- Я... ухожу, - ответил он, - Не хочу иметь ничего общего с про́клятой бабой. И чадам не позволю. Они пойдут со мной.

- Куда?  - Клавдия развернулась к нему. Голос ее звучал насмешливо, но глаза были такими же пустыми, - Что ты им можешь предложить? Побираться на паперти? Идти в услужение к барям? Клянчить объедки по трактирам? Ты ведь промотался, признайся!

Демьян открыл рот и закрыл. Еще не хватало спорить с приспешницей Врага!

Кроме того, она была права. До деревянных истуканов его подбросили счастливо подвернувшиеся на пути кочевники, а обратно до их стоянки три дня пешего хода одному и... пять с детьми, один из которых, говорят, болен. Но даже если Господь поможет им живыми добраться по осенней тайге до булагатов, то... что дальше? Конечно, их накормят и обогреют, но ни о припасах в дорогу, ни о лошади с телегой и речи не идет. По карманам не наберётся и гривенного.

Мысль попросить жену собрать харчей в дорогу и дать с собой золотишка, мелькнула и тут же пропала. Даже если он переступит через свою гордость, она, без сомнения, откажет.

«Мне нравились эти лебеди...», - пробормотала Клавдия рассеянно, унося испорченный гобелен, - «Помнишь... в салоне у графьёв Дроздовых такие же висели?»

- Где Яков? – тихо спросил он, сознавая, что жена не только продала душу дьяволу, но и повредилась рассудком. Гнев сменился тоскливым ужасом, - Отведи меня к нему. Дети сказали, он хвор?

Жена покачала головой, а на столе тонко звякнув, вдруг материализовался еще один фужер. Демьян подскочил и отшатнулся, роняя тяжелое кресло, а Клавдия невозмутимо взяла его и выпила до дна.

- Увидишь его, только если решишь остаться, - ответила она, глядя на него немигающим, рыбьим взглядом и потянулась ладонью к лицу. Демьян, обомлев, наблюдал, как в её пальцах за миг до соприкосновения с мокрыми губами, из ниоткуда возник белый кружевной платочек.

Глухо вскрикнув, он бросился прочь, но ошибся дверью и заплутал в сумрачных коридорах, густо нашпигованных барахлом. Грохот его стоптанных сапог по паркету рождал многоголосое эхо, создающее ощущение призрачной погони. То и дело он натыкался на шкафчики и этажерки, безрезультатно тыкался в витражные, пёстрые перегородки, неуклюже сшибал гипсовые головы, картины и безделушки на пол, от чего они разлетались под ногами мелкими брызгами. Все это создавало ощущение ночного кошмара, стискивающего ледяной лапой его разум и мочевой пузырь.

В попытке сбросить наваждение, он начал истово молиться, осеняя себя на ходу крестным знамением, и вдруг вывалился в хрустящий, ясный день, где, ослепнув от солнца, почти врезался в кучу какого-то влажного тряпья.

Мелко трясясь и пытаясь проморгаться, он сделал шаг назад и поднял глаза, обозревая гору высотой с три человеческих роста.

Дохи, манто и платья; кринки, чугунки и меха; объедки, картины и игрушки; помои, обувь и книги; зола, битое стекло и свечные огарки; гардины, пустые и полупустые бутылки. Рыбьи скелеты, передняя часть запеченного поросёнка с эталонным яблоком в подгнившей пасти, кочерыжка от ананаса... и...

...и драгоценности?!

Не доверяя собственным глазам, он потянул из дурно пахнущей, преющей на сентябрьском солнце свалки массивное золотое колье с огромным аметистом, стёр о рукав присохшие помои, сунул металл в рот и стиснул зубы. Чистое золото...!

Это что у неё? Мусор?!

Он вопросительно оглянулся через плечо, но не обнаружил на заднем крыльце жены. Махать вслед благоверному она явно не собиралась.

Бесовщина!

Он воровато сунул колье в карман, поразмыслил и, вытянув из общей неразберихи совсем целый, хоть и изрядно подмокший, хлопковый пеньюар, расстелил его на земле. Через секунду на него полетело всё, на чем задерживался купеческий глаз. Серьги и браслеты, бусы, монисто и запонки, цепи, подвески. Все, что душа пожелает! Не было разве что монет.

Когда набралась изрядная горка с полпуда весом, Демьян дотянулся до поросёнка и, осторожно принюхавшись, кивнул. Отодрал от него присохший чулок, брезгливо вытряхнул из пасти яблоко и пристроил сверху на золото. Следом отправил несколько поплывших кремовых пирожных, покусанный с одного бока каравай, почти целую бутылку вина и кусок маринованной стерляди.

Связав концы пеньюара узлом и соорудив, таким образом, мешок, он подвязал вместо помочей чулки, и, удовлетворенно крякнув, взвалил его на спину. На поросёнке и хлебе он легко продержится до стоянки бурятов. Главное – не напороться на медведя или сохатого...

Он еще раз жадно оглядел свалку, но к своему сожалению, так и не обнаружил какого-нибудь оружия. Баба, что с неё возьмёшь. Фантазии дальше бирюлек и панталон не идут.

Что, если...?

Он закрыл глаза и изо всех сил напрягся, представляя свою фамильную пищаль, инкрустированную серебром и переходящую уже многие поколения от отца к сыну... Открыл, огляделся в надежде... ничего.

Что ж... может, это значит, что у его души еще есть шанс спастись...

Крадучись, он обошел дом и огляделся в поисках детей. Те куда-то запропастились.

Неожиданно он почувствовал облегчение от этого факта. Доберётся до стоянки, купит у бурятов крепкую лошадь, ружьё и еды и - прямиком в город. Золота ему хватит с лихвой, чтобы обустроиться, а потом уже вернётся за детьми. Привезет с собой церковников и жандармов. Пусть разберут эту бесовскую долину по камушку и зальют святой водицей!

Он вышел на улицу и, втянув голову в плечи, заторопился к лесу. На него, по большей части, не обращали внимания. Разве что попался навстречу смутно знакомый по прошлой жизни плюгавый мужичонка, катящий пустую тачку.

- А, Демьян-батюшка! – воскликнул тот и поклонился, - Доброго здоровьичка!

Демьян неприветливо кивнул и покрепче перехватил помочи.

- Тоже выносишь помаленьку? – мужичок кивнул на тяжелый узел за купцовой спиной, - Я, вишь, тоже таскаю! Чегой попусту хлам копить. Все Пашке ближе потом будет его тягать.

- Пашке? – Купец оживился, - Маклакову?

- Ну!

- А где он? Разве... не ушел... ну, с теми...?

- Не! Он за музыкантами поехал. Должо́н уже был воротиться, - мужичок почесал расшитую золотом тафью на плешивой голове и прищурился на пустыри, - Игнат говорит, тени почти встали. Не доспелось ли с им чего...? Ну, Клавдии Сергеевне мое почтенье передай.

Он снова ухватился за оглобли и потащил тележку. Демьян посторонился, пропуская его, потом, отгоняя тревожные мысли о «тенях», ускорил шаг.

У самой кромки леса, там, где среди громадных сосен понемногу чахли отстроенные им некогда избёнки, он остановился и, развернувшись, оглядел поселенье. На пустырях начал подниматься тяжелый осенний туман, курились печные трубы, по воздуху плыли отзвуки ребячьих игр и  протяжной старинной песни, исполняемой на несколько старушечьих голосов. Для мирной картины сельской жизни не хватало разве что животных. Мычания коров, возвращающихся с пастбища, пустолаек, брешущих из-под заборов, важно прохаживающихся по крышам котов... куриного гвалта в птичниках...

Конечно, зачем этим нехристям животные, если они их могут получить в уже готовом и даже сервированном виде. И всё-таки... Все они ведь вышли из деревни... как крестьянскому сердцу без коровы в стайке? Как без пса на цепи..?

Он вдруг представил, как его семейство скоро соберётся у накрытого стола. Как перед каждым появится блюдо с любимыми яствами, стоит только пожелать! Само собой вспыхнет и затрещит в печи сухое дерево, а в тяжёлых подсвечниках зажгутся свечи...

А его, Демьяна, ждёт лишь краюха хлеба, кусок заветренной свинины и изнурительный, опасный путь через тайгу.

Впрочем, вспомнив про свой драгоценный груз, он приободрился. Дойдёт, куда денется! А там, у бурятов, немного отдохнет и уже верхом доберется до города. Украденного у жены золота ему хватит с лихвой, чтобы начать новое дело. Может, баржу купит или пароходик, а потом...

«Не украденных», - поправил он сам себя, - «Найденных в мусорнике!»

Его мысли прервали скрипучие звуки колес. Он подождал и через некоторое время различил меж деревьев крытый брезентом фургон, подпрыгивающий на кочках и корнях.

- Ба! Демьяшка, ты ли?! – воскликнул возница, остановил лошадей и, спрыгнув с козел, кинулся лобызаться.

Демьян признал Павла, своего близкого товарища, с которым дружил еще с гимназии.

- Здравствуй, Паша, - пробормотал он растроганно.

- Вернулся всё-таки! А мы уж и не надеялись! – радостно похлопывал Павел его по плечам, - Где же ты пропадал?

- Ну... беда со мной приключилась, Паша... Так, в двух словах и не расскажешь...

- Полезай скорее, подвезем до дома! Дом у тебя теперь - не чета этим сарайкам! И Клавдия Сергеевна тебе верна осталась. Ждет! Так что не забаивайся! Разгадали местные чудовины, и теперь живём, аки баре!

Павел, видать, решил, что Демьян только прибыл и дивится на выросший посреди древнего капища поселок.

- Ты поезжай..., - Купец замялся, - Я... лучше пешком дойду. Трудно так... сразу...

- Ну, как знаешь..., - Павел снова звонко расцеловал приятеля и взобрался на козлы, - Поеду вперед и сообщу Клавдии, чтоб готовилась!

- Нет! Не надо..., - Демьян вымученно улыбнулся, - Пусть это будет сюрприз... А ты... куда ездил?

- Ажно до самого города! – отозвался Павел, - За музыкантами! Надеюсь, поспел вовремя.

- Вовремя?..

- Ну..., - Павел замялся, - Пусть лучше Клавдия тебе всё расскажет...

Он поцокал языком, и лошади двинулись.

Купец посторонился, пропуская повозку, а потом, с неясным любопытством заглянул под брезент. В фургоне, обставившись духовыми инструментами, покачивались мужики, одетые в строгие костюмы гробовщиков, пили водку и резались в кости.

Что они собрались исполнять этим нехристям? Мазурку?! – растерянно соображал он,  а потом в голову снова впорхнуло гнетущее своей непонятностью «...тени встали...».

Он  дождался, когда фургон скроется за ближайшим домом и углубился в лес, собираясь шагать без остановки, пока не увидит луну, а потом уж устраиваться на ночлег...

Но не прошел он и двадцати метров, как почувствовал внезапную легкость за спиной и, чертыхнувшись, обернулся, уверенный, что порвались чулки, свалив ношу в грязь.

Но позади не оказалось ничего, кроме прелой листвы. Он ощупал натруженные плечи, которые еще хранили ощущение недавнего груза. Но сам скарб... пропал. Ни мешка, ни помочей, ни добра...

Не желая верить, он некоторое время двигался обратно, внимательно осматриваясь. Ничего! Ни колечка, ни единой подвески... даже паршивый поросёнок исчез!

«Будьте вы прокляты!», - завопил он во всю глотку, когда деревья перед ним расступились, и он снова оказался на краю бесовского поля. Таким же нищим бродягой, как и был...

Упал на колени и несколько минут не шевелился, пытаясь унять слезы отчаянья.

Всё в нем протестовало против возвращения. Не хотел он больше видеть этих людей, не хотел слушать приезжих музыкантов... Лучше сгинуть в тайге, замерзнуть к чертям студеной ночью или попасть в когти зверю!

До самой темноты он сидел на опушке, не решаясь ни уйти, ни вернуться. Да, не наткнись он на гору Клашкиного «мусора», то ушел бы с пустыми руками и был бы сейчас далеко! Но сам факт, что уходил он не пустым, а с надеждой и планами, которые испарились в одну секунду, казалось, лишил его остатков воли.

Когда золото заката, наконец, превратилось в медь, он размазал по лицу заскорузлой ладонью слезы и обречённо зашагал обратно в посёлок.

...

-  Я... остаюсь, - прохрипел он, войдя в горницу и воинственно обозревая идиллическую картину семейного ужина, которая совсем недавно казалась ему пределом мечтаний, а теперь будила только стыд, гнев и отвращение.

Над столом повисла секундная тишина. Он встретился с Клавдией взглядом и прочел на ее лице удовлетворение и легкое презрение.

- Садись, коли решился, угощайся, - произнесла она и вдруг скривилась в сардонической ухмылке, - Оголодал, поди... купец?

Чувствуя себя до крайности униженным и раздавленным, Демьян присел на пустой стул с краю, не решаясь занять место во главе стола, и украдкой оглядел семью. За два года дети изменились, повзрослели... Зинаида из нескладной отроковицы превратилась в настоящую девицу, Андрейка вытянулся и выглядел совсем чужим в отлично сшитом сюртуке с пышной манишкой; Пелагея, прехорошенькая в раннем возрасте, неожиданно подурнела, словно выцвела, и явно была не здорова, а погодки Мария и Богдаша выглядели необычно крупными, щекастыми. Видать, сказывался беспрепятственный доступ к сластям...

Под его взглядом дети засмущались, присмирели и без аппетита ковыряли в своих тарелках. Он вспомнил, как тепло и радостно они встретили его днём, и почувствовал вину. Как им объяснить, что он не собирался снова бросить их? Не мог он этого сделать под пристальным и мёртвым взглядом жёниных глаз.

Витающие над столом аппетитные ароматы вызывали физические страдания, и он, рассеянно обтерев грязные руки грязным же носовым платком, потянулся, не глядя, к ближайшему чугунку с каким-то жарким. Но вдруг встрепенулся и вскинул на жену глаза.

- А Яков где?! Почему не вечеряет с вами?!

Клавдия, не спуская с мужа глаз, склонилась к Андрею и что-то прошептала ему на ухо. Тот кивнул, сгреб с широкого блюда пару ромовых баб и удалился, жуя на ходу.

- Что?! – воскликнул Демьян, холодея, - Он так серьезно болен, что не может сойти к столу?! Или...

От страшной догадки захолонуло сердце. Что, если эти гробовщики прибыли по Яшину душу?! Но коли помер мальчонка, почему Пашка не попа привез, а лицедеев с дудками?! Нехристи бесноватые!

- Поешь, потом я тебя сведу к нему, - ответила Клавдия и впервые отвела глаза.

- Поесть?! Да как ты...?! – он поперхнулся и вскочил, опрокинув стул, - Веди к нему сей же секунд!

Он проследовал за женой, несущей перед собой массивный канделябр, по бесчисленным коридорам, пока не оказался в крошечной каморке под самой крышей.

Там, при свете единственной свечи, отражающемся в цветных стекляшках окна, он сперва ничего не мог разглядеть. А потом, в дальнем углу что-то брякнуло, шевельнулось, и он различил человека, скорчившегося на низкой тахте́.

Озадаченный, купец приблизился и посмотрел на сморщенного старика, облаченного почему-то в кружевную пижаму. Старческая грудь судорожно опускалась и надолго замирала. Одно жёлтое веко глубоко запало, другое поплыло, заползая на щеку, пересеченное давним рубцом. Плешивая голова, грудь, проглядывающая между пуговицами пижамы, руки – все было густо испещрено старыми и совсем свежими шрамами, словно несчастного старца на его долгом и трудном жизненном пути каждый божий день лупцевали плёткой-семихвосткой. Щёки, поросшие седым и тонким волосом, пестрели коричневыми пятнышками, а скрюченные, узловатые пальцы почему-то крепко сжимали... набивного Петрушку – любимую Яшину забаву. Старец явно находился на полшажка от престола Господня, но одна его выпроставшаяся из-под лоскутного одеяльца лодыжка была закована в массивный браслет, соединенный цепью с кольцом в стене.

- Знаю, уже нет смысла его приковывать. Он и на горшок-то с трудом сползает, - несколько нервно произнесла Клавдия, отдергивая одеяло, чтобы прикрыть старику ноги, - Но вдруг взбредёт в последний момент удрать. Мы и за месяц его в этом поле не сыщем, а завтра уже вынос...

- Клаша..., - забывшись, он обратился к жене прежним ласковым имечком, а потом голос его дрогнул, - Кто это? Где Яков?

-  Тятя...?

Заслышав слабый, вяклый голос, мужчина уставился на старика. Тот, видимо, растревоженный голосами, приоткрыл уцелевший глаз – пятнистый и почти слепой. Из него мелким бисером покатились мутные слезинки...

Демьян вгляделся в этот глаз, нахмурился и вдруг в ужасе сделал шаг назад. Потом еще один и ещё... Старец же, выпустив замусоленного Петрушку, тянул к нему немощные руки в почечных бляшках и надрывно сипел на одной ноте: «Тятя... Тятька-а-а-а...»

Купец затряс, как в припадке, головой, затопотал на месте ногами, вцепился сведенными судорогой пальцами в свою кудлатую бороду и начал её рвать. А потом, продолжая вопить, вывалился из душной каморки в коридор и тут же ткнулся носом в чью-то широкую, каменную грудь.

На жмура (часть 5)

Ромка набрал полную грудь воздуха, сам не зная, что собирается ответить, но вдруг кто-то ухватил его за болтающиеся в воздухе ноги и резко дёрнул. Он влетел в комнату, ободрав о подоконник живот, и с грохотом обрушился на пол. Открыл рот, чтобы заорать, но на него навалилось что-то страшное, белое, гремящее и вдруг просунуло в его раззявленный рот кулак. Он инстинктивно сжал зубы, но тут же его лицо обволокло душным и влажным, похожим на водоросли, а в ухо зашипело кислым перегаром: «Будешь кусаться – челюсть сломаю!».

Он тут же расслабил челюсть, и кулак просунулся еще глубже, почти выламывая её из сустава.

- Сейчас отпущу. Но чтоб ни звука. Дважды предупреждать не буду. Понял?

Рома задёргал головой, пытаясь изобразить кивание.

Нависшее над ним размытое белое чуть приподнялось, отдалилось, позволяя себя рассмотреть, и Ромка понял, что это та самая девчонка  в белом, которая сайгаком скакала по тёмной улице. А водоросли – всего лишь её волосы.

Она мгновенье помедлила, потом проворно, разрывая кожу о его зубы, выкрутила изо рта кулачок и тут же ухватилась за его запястья.

- Живёшь, пока двигаешься и соображаешь быстро. Соображаешь и двигаешься медленно – мало живёшь. Понял?

Ромка снова закивал и зашевелился на скользком паркете, пытаясь подняться, но руки-ноги были слабыми, вялыми... Челюсть отчаянно болела и казалась какой-то расхлябанной.

- Одна попытка. Потом я ухожу. Он слишком близко! - прошептала девушка, встала над ним, широко расставив ноги, и резко дёрнула его вверх.

Сначала Роме показалось, что ничего не получится, и он обрушится безвольным мешком обратно, но хватка её была крепкой, и он, беспорядочно завозив под собой ногами, всё-таки умудрился подняться с первого раза.

- Кто... он? – проквакал он, но девчонка уже подхватила пришитое к платью барахло, прижала к животу и на цыпочках припустила из комнаты.

- Ты достаточно быстрый, поэтому у нас неплохие шансы, - едва слышно произнесла она, - Потеряемся наверху.

Ничего не соображая, Ромка сделал шаг и вдруг замер, заслышав снизу визгливый, тяжелый скрежет дерева о дерево.

Тумба! Да, она килограммов шестьдесят весом! Он сам-то её еле сдвинул...

«ТО-ОМ! ЭТО ТЫ?...»

Голос был совершенно нормальный, детский и безобидный. Просто малыш, который ищет какую-то Тому, но у Ромки от него мороз гулял по коже, ибо его отголоски отскакивали от стен, плясали по потолку, завихрялись гулким эхом по лестнице, и эхо это, помноженное кратно на самое себя, достигало его ушей хором шепчущих, визжащих и хрипящих демонов. Настолько это было жутко, что что положи на одну чашу весов всю дьявольскую свистопляску последних часов, а на другую  – один этот голос, и он тут же пудовой гирей упал бы, ломая всю конструкцию весов.

Ромка сорвался с места и кинулся догонять девчонку.  

...

Короткий рывок по сумрачному коридору, потом вверх по приставной лестнице, снова коридор, поворот, еще поворот. Девчонка резко затормозила, упала на колени, ухватилась за что-то и подняла крышку-люк. Нырнула туда, Ромка за ней, чуть не свернув на крутых ступенях шею. Несколько шагов в полной темноте и снова вверх по торчащим из стены, как в канализационном коллекторе, скобам.

Они вынырнули в освещенный луной совершенно пустой зал, который стеклянной трубой вздымался в невероятную высь. Девчонка захлопнула крышку, которая мгновенно потерялась на расписанном какими-то вензелями линолеуме, и Рома понял: если придется возвращаться одному, он ни за что её не найдет.

- Эй, не отставай! – послышался шёпот, и он, обливаясь потом, припустил за девушкой по установленной по центру винтовой лестнице.

От страха, усталости и жажды он почти ничего не соображал, но интуитивно сознавал невозможность окружающего его пространства. Первая лестница должна была привести их на чердак, потому что третьего этажа в особняке не было. Он это точно помнил. Не могло быть здесь бесконечных коридоров, люков и лестниц! А эта головокружительная труба с развевающимися занавесками, в центре которой он взбирался сейчас по кованной винтовой лестнице – куда она могла вести? Разве что на Луну!

Очень быстро он начал отставать. Шлёпанье босых пяток по металлу всё больше отдалялось.

Ненароком он глянул через перила вниз, и его даже замутило от увиденного. Он все ещё мог разглядеть кусочек линолеума того лунного зала, где начиналась лестница, но в такой невероятной дали, что преодолей он еще пару витков, и тот совсем пропадет из виду...

Он задрал голову и поглядел вверх. Там происходило и вовсе невообразимое. Ступеньки появлялись ровно за мгновение до того, как на них опускалась стопа девушки. Выше была только пустота, стиснутая трубой бесконечно уходящих ввысь стеклянных стен.

- Стой! – взвыл он, вцепившись в перила, - Прекрати!

Девушка навалилась грудью на перила и посмотрела вниз.

- Чего те́лишься?! – прошипела она, - Надо убраться как можно дальше!

- Как ты это делаешь?!

- Ты уверен, что хочешь, чтобы я прямо сейчас тебе рассказала?... – послышался полный глумливого яда встречный вопрос.

- ТОМА?! – поплыло снизу, - ТЫ НАВЕРХУ?

- Кто это? – прошептал Ромка.

- Так ты остаёшься? - поинтересовались сверху. Голос напряжённый, но без паники.

- Что будет, если я останусь? – спросил он, обессиленно опуская зад на ступеньку. Говорить было больно, расхлябанная челюсть грозила выпасть из суставов, а жажды пересохло не только горло, но и вообще весь организм, словно Ромка превратился в египетскую мумию.

- Сделаешь мне большущее одолжение. Своей смертью.

- Я... правда, больше не могу..., - произнёс он едва слышно, в надежде, что девушка не услышит, но она услышала. Последовала небольшая пауза, потом досадливый вердикт «Слабак!».

Шлёпанье голых пяток по лестнице возобновилось, и Ромка чуть не разревелся от облегчения, когда понял, что оно приближается.

Через несколько секунд девушка нависла над ним и, сквозь мокрые густые патлы, вглядывалась в его залитое потом, перепуганное лицо.

- Ладно, сделаем привал. Пошли, - она уселась на перила, перекинула ноги и спрыгнула.  Юноша в ужасе привстал, уверенный, что всё, что ему теперь останется от девчонки  – долгий, оборвущийся далеко внизу крик. Но она сделала несколько непринужденных шагов в пустоте и, отодвинув край занавески, отворила низенькую дверцу, появившуюся прямо в оконном стекле. Сама дверца еще мерцала звездным небом, а за ней – лишь квадрат аспидной черноты...

Ромка изумленно таращился на то место, где она только что прошла. Сначала глаз ни за что не мог уцепиться, видя только прозрачную стену в нескольких метрах от висящей в пустоте лестницы, но когда он просунул между перилами руку, то сразу нащупал мостик. Нащупал, но так и не увидел...

- Быстрее! Ну! – зашипела девушка, маячившая в проёме.

Он неуклюже перевалился через перила и встал. Ловя руками равновесие, он чувствовал себя Индианой Джонсом, «прыгающим с головы льва». В глазах поплыло, и он торопливо просеменил по зыбкому переходу, но перед тем, как нырнуть в темень за дверцей, посмотрел вверх и увидел, что лестница обрывается в пустоте в нескольких десятках метров наверху.

Он согнулся почти пополам, чтобы пройти, и она тут же закрыла дверь, отсекая звездный свет.

- Темно..., - прошептал он, стуча зубами.

- Сейчас. Отдохну – посветлее станет... Ты пока расскажи, где хотел бы оказаться? Только тихо!

Ромка пожал плечами, через мгновенье до него дошло, что она не видит, и едва слышно прошептал.

- Дома. Хочу домой... И чтоб солнце светило...

- Не, солнце он сразу заметит.

- Кто?

- Братишка мой. Расскажи, где именно в твоем доме ты хочешь оказаться.

- Зачем тебе?

- Чтобы ты успокоился.

- Ну..., - Ромка на секунду задумался, - Допустим, на кухне...

- Опиши.

- Что за глупости? Мне не нужен сеанс релаксации, - вяло отгрызнулся юноша, потом вздохнул и, сдаваясь, произнёс, - Ну, она... маленькая. Раз в сто меньше, чем в этом доме. И мебель там простенькая по сравнению с этой... Но хорошая, Югославская. Макс за ней в свое время в Новосибирск гонял. Небесно-голубые полированные шкафчики и стол... А Ирка – это Максова подружка – сшила классные занавески с подсолнухами, поэтому наша кухня даже зимней ночью кажется полной солнца и неба...

Ромка почувствовал, что и в самом деле начинает расслабляться. Мысли о доме, о Максе, даже о злючке Ирке, которую терпеть не мог, будто прибавили сил, починили в нем что-то, казалось, безвозвратно переломанное за последний час.

- Вафельные полотенца в красную и белую клетку..., - мямлил он, - Электрическая плитка, а на ней большая чугунная сковородка с жареными окорочками. Хрустящими, с чесночком! И макарошки с маслом в кастрюльке...

Про курицу и макароны Ромка наврал. Сковородка с утра была пуста, как и холодильник, но какая теперь разница?...

Пространство вокруг не вспыхнуло, а словно нагрелось светом, цветом и формами. Ромкина и без того нестабильная челюсть снова сама собой поползла вниз.

- Такая? – спросила девчонка.

Поколебавшись, он кивнул.

Кухня совершенно не походила на оригинал, но видно было, что девчонка постаралась воспроизвести её по описанию, и ему не хотелось её обижать... Он боязливо озирал массивные полки и ящики, гигантскую, словно ресторанную, плиту на шесть конфорок, синий, как изолента, стол, какие-то фикусы в горшках. Канареечные тяжелые шторы с уродливыми цветами, совсем не похожими на подсолнухи.

- Это... ты сделала? Как с лестницей? Уникум? Как... Кэрри у Кинга?

- Ерунда. Сегодня это может любой дурак, - девушка улыбнулась уголком рта, - Даже ты смог.

- Я?

- Первый и второй этажи – плод твоей фантазии. Когда ты открыл дверь, то получил то, что ожидал увидеть. Странный у тебя вкус, конечно... особенно, клавесин.

Девчонка пьяненько захихикала, но тут же испуганно прикрыла рот ладошкой, когда ее смех, следуя местным чудны́м законам, трансформировался в визгливое эхо.

- Ерунда какая-то... Для меня самого этот клавесин показался неожиданным. Особенно в спальне...

Девушка ухмыльнулась и, отойдя к плите, подняла над сковородой крышку. Сразу потянуло куриным духом, сдобренным, правда, почему-то не чесноком, а розмарином, который Рома не любил, но слюна все равно заполнила рот. Он был такой голодный, что и розмарин бы его не отпугнул от жареной курочки...

- Даже не облизывайся, - фыркнула спутница, - Ты, конечно, можешь её съесть, но ни удовольствия, ни насыщения не получишь.

- Почему это?

- Дурак, что ли? Это же воображаемая курица!

- И дом воображаемый?

- Половина дома настоящая, правда для нас она сегодня ночью не существует, - девушка отошла от плиты и устало опустилась в синее велюровое кресло, не имеющее ничего общего с простыми белыми табуретами на их с Максом кухне, - А эта половина существует только для нас, но до рассвета.  

- Ничего не понял..., - опустошённо промямлил Ромка, добрел до плиты и вгляделся в два крупных жареных окорочка, безнадежно испорченных плавающими в жире веточками розмарина.

- Я вообще-то про чеснок говорил, - проворчал он, подцепил пальцами одну ножку и осторожно надкусил.

- Чеснок воняет. Ты уж прости..., - ответила она без особого сожаления.  

Текстура была куриного мяса, запах и вкус тоже, но что-то было не так. Словно он пытался есть во сне...

Не желая сдаваться, он вернулся с окорочком за стол, и продолжил жевать воображаемую курятину, роняя масляные капли на куртку и мраморную столешницу.  

- Если тут всё воображаемое, почему я не могу представить по-своему? – спросил он.

Девочка криво ухмыльнулась.

- Сможешь, если правильно это сделаешь, внизу ведь получилось... Тебя как зовут-то?

- Роман.

- А меня Мара.

- Марина?

- Нет, Тамара. Но мне больше нравится Мара.

- Мара... Это какие-то наркотики? – спросил он, - Или это сон? Или... я умер? Или свихнулся?

- Ты не спишь и не умер. Пока. И ты настоящий везунчик, раз оказался именно в этом доме, потому что другие бы точно за тобой не стали возвращаться. Просто не отставай и слушайся, а с рассветом... Кстати, как ты здесь оказался, Ромео?

- У нас колесо лопнуло в паре километров отсюда. Пошли с другом просить домкрат и..., - ответил он с набитым ртом, стойко игнорируя тот факт, что поглощаемые им куски, как и недавняя Кока-кола, испаряются, так и не достигнув желудка.

- Так ты не один? А где друг?

- Сам не знаю. Мы еще на улице разминулись... А он пьяный был совсем...

- Идиоты!

- Откуда нам было знать!... Просто сходили на жмура, а тут – такое...  

- На жмура?

- Ну, это мы так между собой называем... Похороны то есть. Оркестр...

- А-а-а! Так ты из музыкантов!.. То-то я смотрю, рожа у тебя знакомая!

Девчонка, запрокинув голову, беззвучно рассмеялась. Потом пьяно покачнулась, посерьёзнела, но не удержалась и снова прыснула:

- Тогда понятно, откуда взялся золотой клавесин!

- Да что ты пристала с этим клавесином...? – вспылил Ромка, - Лучше объясни популярно, что за чертовщина тут происходит!

- Ладно, попробую, - Мара подхватила свой консервный хвост, отошла к дальней стене и, приложив к ней ухо, некоторое время вслушивалась, - Он еще далеко...

- Откуда ты знаешь?

- Знаю, ведь я ветеран. Это уже третья моя ночь. И, если до утра доживу, то точно не последняя.

Ромка всё еще пытался насытиться, без остановки работая ноющими челюстями и глотая большие куски, в надежде, что хоть какие-то из них достигнут желудка.

При этом вспомнился Макс из детства. Когда мама готовила что-нибудь особенно вкусненькое, он жрал, как в последний раз, и глотал, почти не жуя. Прочитал, видите ли, в журнале «Наука и Жизнь», что мозг не поспевает за желудком, и если есть быстро, то можно сожрать гораздо больше, чем обычно, прежде, чем мозг скажет «Стоп! Сыто!».

- Кто этот ребёнок внизу?

- Это... мой брат. Алёшка. И он забра́нен, - Мара плюхнулась обратно в кресло, собрала непослушными руками разметавшиеся тёмные волосы и несколько секунд рассеянно заплетала косу, потом задумчиво произнесла,  - Может, если твой приятель никому из них не попался на пути и сразу завалился спать, то ещё есть шанс... На улице сейчас безопаснее...

- Если там безопаснее, то почему ты здесь, а не там? – спросил Ромка, разглядывая девушку. Сейчас, когда она привела в порядок волосы и открыла лицо, оказалось, что она прехорошенькая! Черты лица из-за большого рта и резко взлетающих вверх от переносицы бровей казались несколько грубоватыми, но их смягчали вздёрнутый нос и большие, серые глаза, - И что значит «забранен»?

- Безопаснее там твоему другу, а не мне, - ответила она, откидывая тяжелую косу на спину, - Там у меня вообще нет шансов... А насчет брата...

Она скользнула взглядом по его масляному подбородку и заляпанному жиром воротнику, и её красивые губы поползли в снисходительной усмешке.

- Ну, слушай, Ромео, страшную сказку. Только не опи́сайся, а то Алёшка тебя в два счета вычислит... по запаху! Когда-то давным-давно на это место набрели охотники за пушниной. Места были дремучие, нехоженые, но, продираясь, сквозь тайгу, они вдруг наткнулись на деревянных истуканов. Статуи были очень старые и почти не сохранили черт, но позы их всё ещё были легко читаемы и недвусмысленны – «Дальше не ходи!»

- Я видел их! – воскликнул Ромка и тут же умерил голос под гневным взглядом девушки, - Они по-прежнему там стоят!

Мара пожала плечами.

- Меня сюда ночью привезли, и я ни черта не видела.  

- А потом что же? Не выезжала? Они же совсем недалеко!

Девушка с непроницаемым лицом оттянула вниз ворот платья, и смущенный Ромка увидел, что нежное местечко у нее под ключицами обезображено уродливым клеймом –примитивным изображением человечка, вроде Ветрувианского человека да Винчи, только положений у него было не два, а четыре, и больше всего он напоминал заключенного в круг паука с человеческой головой.

- С клеймом за забор хода нет. Только один день в году договоры расторгаются, и все ограничения снимаются. Матерям даётся возможность сделать выбор – убраться прочь подобру-поздорову или заключить новый договор и остаться ещё на год. У детей же вообще нет выбора. Но даже если сбежать в этот единственный день... Далеко ли мы уйдем по осенней тайге? Да и некуда нам идти.

Ромка молчал, не зная, что ответить. Все сказанное было и не понятно, и чудовищно.

Мара тоже помолчала, потом продолжила рассказ:

- Охотники же...

...

Охотники же, ведомые любопытством, решили двигаться в запретном направлении и вскоре вышли на огромное поле, стиснутое со всех сторон тайгой и усеянное странными сооружениями. Не то древний погост, не то – капище.

Мужики, конечно, перекрестились, поплевали через плечо, поглазели по сторонам, да и убрались восвояси. Но слухи поползли, и некоторое время спустя на место прибыла группа энтузиастов во главе с купцом Демьяном Татищевым, большим любителем старины. В проводники он нанял местных – булага́тов. Это одна из бурятских народностей. Но те, завидев истуканов, подались назад и стали умолять Демьяна поворотить.

«Хараалта нуга!», - шептали они в суеверном ужасе и объясняли, что это давно утерянный древний тракт, который предки наказывали обходить стороной.

Бо́льшего от них добиться не получалось. Но не из-за скрытности булагатов, а по той простой причине, что они и сами почти ничего не знали. Разве что прабабкины сказки о Бранном Луге, поднявшемся, дескать, на поверхность прямо из урочищ Эрлик-Хана. То есть из Преисподней.

Но даже отказ в дальнейшем сопровождении не остановил Демьяна, наоборот – подзадорил. Посмеиваясь над языческими байками, он помахал вслед кочевникам и двинулся дальше.

Добравшись до Луга, Демьян был положительно впечатлен. Огромная, заросшая бурьяном площадь, с виднеющимися тут и там следами древних захоронений, совершенно не похожих на бурятские. Те хоронили своих мертвых незамысловато – или заворачивали в отрез ткани и заваливали сухими ветками, или помещали в деревянный гроб и обкладывали камнями, а тут...

Тут постройки больше походили на дольмены. Эдакие монолитные квадратные сооружения, вроде каменных столов, с двумя круглыми отверстиями и характерные скорее для Западной России, нежели для Сибири.

Путем долгих исчислений Демьян и его соратники высчитали, что столы расположены на поле отнюдь не хаотично, а с математической точностью, являясь центром квадрата со стороной в 25 саженей.

Дольмены так глубоко вросли в землю, что, казалось, пройди ещё лет сто, и они совсем сровнялись бы с землей. И никто уже и никогда бы их не нашел...

Целый год мужики разрывались между раскопками и семьями, оставшимися в городе. Демьян, кроме того, успевал метаться по библиотекам, университетам, знатокам и дацанам, пытаясь добыть хоть какую-то информацию о своей находке, но тщетно. Только деньги стремительно таяли на счетах.

За это время с одной стороны частично был повален лес и построены избы, а следом уставшие от беготни мужики перевезли на место раскопок свои семьи. В первых рядах, конечно, прибыло семейство Демьяна – жена с кучей детей.

Демьян не был знатного рода, и в купцы выбился лишь благодаря хорошему наследству, оставшемуся от отца – зажиточного крестьянина – своей коммерческой жилке и врожденной смекалке. Жена его – Клавдия – тоже была простой бабой, но, вкусив богатства и наглядевшись на замашки истинных аристократов, из здоровой и неприхотливой женщины быстро нацепила на себя образ неземного создания. Одевалась в бархат и шёлк, кокетливо оттопыривала мизинчик, когда пила утренний кофий, музицировала, посещала поэтические вечера в знатных домах, а в часы досуга или скуки, мучилась от воображаемых мигреней (обязательного, по её мнению, недуга каждой истинной дворянки).

Такого образа жизни она решила придерживаться и здесь, посреди нехоженой тайги и заросшего поля, то и дело отмеряя себе в стакан капли «от головы» или прогуливаясь с экзальтированным видом среди берёзок.

Остальные бабы попытались было разодрать целину под огороды, но быстро плюнули на это гиблое дело и, справляя кой-какую женскую работу, потом без толку слонялись по дворам, моя зубы. Голод им так и эдак не грозил, потому что Демьян целиком взял обеспечение маленькой общины на себя.

Зато ребятишкам тут было раздолье. Они-то, играющие целыми днями на Лугу, и обнаружили первое тавро́ – небольшой искусно выплавленный круг с заключенной в него фигуркой какого-то мелкого зверя. Тот торчал из груды сухой, серой земли, оставленной после раскопок одного из дольменов. А потом еще один – с фигуркой рыбы – у другого.

Тогда Демьян заставил мужиков перекопать землю вокруг всех «столов» тщательно просеивая землю, и оказался прав. Возле каждого дольмена находился железный трафарет с символом. Были это и многоконечные звезды, и фигурки животных и птиц, и очертания людей, и насекомые, и какие-то абстрактные символы, вроде рун.

Всего их насчитали пятьдесят. По количеству дольменов на Поле. Демьян зарисовал их все, но к разгадке их назначения так и не приблизился.

Главную же из построек он обнаружил совершенно случайно, гуляя как-то по Лугу и провалившись в неё почти по грудь. Несмотря на то, что над поверхностью едва выступал разве что каменный козырёк и густо оплетенный сорными травами узкий зев входа, купец сразу понял, что обнаружил нечто... особенное.

Главную постройку!

Рук для раскопок катастрофически не хватало, но купец отказывался привлекать к работе посторонних, боясь огласки и того, что лавры первооткрывателя присвоит себе какой-нибудь более ушлый и грамотный делец. Поэтому он согнал на поле всех – в том числе, женщин, стариков и ребятишек. Не пожалел он и собственную семью, заставив работать на равных с остальными.

Несколько месяцев ушло на то, чтобы расчистить от спрессованного грунта лестницу, почти вертикально уходящую в зыбкую тьму. Демьяну мнилось, что в конце её обнаружит древнюю усыпальницу, без сомнения, битком набитую золотом и другими ценностями. Но вместо этого внизу оказался совершенно пустой зал. Ни саркофагов, ни истлевших останков. Пол, стены и несколько массивных колонн, подпирающих невидимый за густой паутиной потолок – всё, густо исчерканное письменами и рисунками. Да еще в нише одной из стен – каменный же небольшой бак, наполненный круглыми голышами размером с перепелиное яйцо. С гравировкой. Вот и все «драгоценности».

Рядом с баком в стене обнаружилось небольшое отверстие, в которое едва пролезал кулак. Сколько Демьян ни светил туда свечами и факелами, сколько не кидал туда горящую лучину, никак не мог вычислить глубину отверстия. Все, что ему удалось выяснить – это что за стеной находится монолитная каменная труба, уходящая под небольшим углом далеко вниз и соединяющая, без сомнения, верхнее помещение и тайный предел внизу.

Труба воодушевила Демьяна. Фантазия рисовала ему несметные сокровища, сокрытые под склепом. Миллиметр за миллиметром он обшарил все стены в поисках потайной дверцы, но так ничего и не нашел. Тогда он попытался разрушить стену, чем его мужики и были заняты несколько недель, но только переломали все имеющиеся молоты и топоры.

Подобраться с внешней стороны к потайной комнате тоже не получалось. Мужики перерыли половину поля, стараясь откопать заднюю стену, но так и не откопали. Склеп с каждым откопанным метром уходил все глубже под землю, словно был бесконечным...  

Демьян в отчаянье переключился на настенные письмена, надеясь, что хоть они прольют свет на секреты сокрытого на конце трубы предела. Он аккуратно перенёс все настенные знаки и рисунки на бумагу и долгие месяцы пытался подобрать к ним шифр. В конце концов, окончательно тронувшись рассудком, собрал свои записи и пошёл по Руси в поисках человека, который сможет прочесть древние письмена.

Тайна Луга, скорее всего так и осталась бы неразгаданной, забытой и похороненной, если бы не...  Клавдия – жена Демьяна.

Измучившись от скуки и одиночества, она всё чаще стала забредать в склеп и часами разглядывать стены. И чем дольше она их разглядывала, тем больше убеждалась, что письмена ей что-то... напоминают. По верху мудрёных иероглифов шли короткие и длинные волнистые линии, а сами иероглифы густо перемежались крошечными квадратиками, выпускающими то вверх, то вниз прямую черту.......

- Ноты! – догадался Ромка и, тут же испуганно зажав обеими руками рот, виновато пробубнил, - Прости. Я случайно!

- Да, это были ноты, но не такие, как...

-Может, не́фмы? – предположил юноша, - Мы на истории музыки проходили. Нотная грамота ведь сравнительно недавно появилась. Во времена египтов и римов музыку передавали только на слух. Я вот тебе спел, а ты запомнила мелодию и напела кому-то ещё, а если не запомнила, то и мелодия умирала. Потому их и начали пытаться записывать. Так появились нефмы... И только в средние века какой-то умник придумал примитивный нотный стан...

- Как бы то ни было, Клавдия...

...

Клавдия была очень музыкальна, поэтому довольно быстро уловила зашифрованную в надписях мелодию и стала ее напевать. Та была жутковатой, атональной, от которой тут же заныл висок, но она не остановилась, потому что с удивлением поняла, что, напевая, может прочесть и древний текст, и даже понять его смысл. Словно мелодия была проводником к постороннему и далёкому разуму.

Женщина, помимо русского, знавшая разве что несколько наиболее популярных французских и аглицких изречений, чтобы щеголять ими в салонах, понятия не имела, что это может быть за язык. Он и на человеческую речь-то похож не был, скорее, на беспорядочное щелканье языком о верхнее нёбо, словно имитирующее цокот копыт, и перемежающееся натужными горловыми мычаниями, от которых потом, с непривычки болели связки на шее.

Смысл текста был и вовсе мрачный. Без сомнения, какое-то проклятие, но настолько чуждое современным реалиям, что она с трудом подбирала большинству слов аналоги.  Что-то вроде:

«Будь проклято, коротконогое племя. Не жить тебе ни под красным солнцем, ни под золотой луной. Не ходить тебе по зеленой мураве. Не купаться в голубых водах. Не вкушать ни мяса, ни рыбы, ни трав душистых. Не стать тебе ни мужем, ни женой. Не познать тебе ни радости, ни горя. Не вырасти и не состариться. Не умереть. По праву материнскому, что выносила тебя в своем чреве, посвящаю тебя Первым Ма́тям. Ступай по тропе вниз в уплату долга за Их милости, кои не закончатся до конца пути твоего. А после переродись.

Запомнить и текст, и мелодию одновременно никак не удавалось. Стоило ей прекратить напев, как связь с посторонним разумом рвалась, не оставляя в памяти и следа.

И тогда Клавдия велела принести ей перо и бумагу....

Когда Демьян, отчаявшийся, завшивевший, как пёс, и промотавший остатки своего состояния, не солоно хлебавши, вернулся в посёлок, он обомлел. Построенный когда-то у кромки леса хутор пришёл в запустение, а на Луге тут и там, перемежаясь с привычными пустырями, поднялись... настоящие царские хоромы!

Бродя с отвисшей челюстью улицам, он натыкался на жен и детей своих прежних соратников. Раболепные, услужливые и измученные тяжким трудом прежде, теперь бабы расправили плечи, облачились в пышную парчу, жемчуга и каменья. И все они поголовно теперь проживали в невесть на какие шиши отстроенных теремах. Хвалились резными, наличниками, флигельками, пёстрыми стеклами в окошках и галереями, вытаскивали на божий свет домашнюю утварь, столовое серебро и фарфор, тыкали его носом в заваленные винами погреба и сундуки с дорогими безделушками.

Мальчишки, прежде околачивающие груши на пустырях, теперь скакали по поселку на ярких деревянных лошадках, а девчонки нянчили заморских кукол с фарфоровыми головами...

Решив, что спит и видит сон, Демьян, послушно следуя указаниям, наконец, добрался до «собственного» дворца и навалился на массивные створки ворот.

Дети не сразу признали его, впрочем, как и он – их. Гомонящая секунду назад разновозрастная шайка, умолкла, выстроилась в ряд и уставилась на отца. Он пересчитал их по головам и вдруг воскликнул: «А Яшка где?!»

Когда он покинул поселок, его младшенькому сравнялось 2 года, и был он жив и здоров. Неужели не уберегли?!

- Тятька! Живой! – завопили, наконец, ребята и кинулись к нему, повиснув на руках и ногах, - Мамка! Тятька вернулся! Яшка живой! Захворал только. В каждом дворе есть хворые, но мамка говорит, это только до...

Конец фразы он не дослушал, потому что заметил вышедшую на крыльцо жену. Она изменилась. Очень. Прежде это была рассеянная и молчаливая, в вечной скуке и тоске, холёная купчиха. Этакий Чайльд Гаро́льд в юбке. Теперь же с похудевшего лица глядели цепкие, напряженные глаза, глубоко ушедшие под лоб. Губы были решительно сжаты, а вся поза напоминала застывшую волчицу, оценивающую, не представляет ли пришелец угрозы её потомству.

Демьян несмело улыбнулся, придя к заключению, что она тоже его не узнала, ибо поза волчицы не пропала ни через секунду, ни даже через минуту тягостного молчания.

- Ну, здравствуй, - сдержанно произнесла она, наконец, - Мы тебя уже и не ждали...

- Здравствуй, душа моя..., - ответил он, проигнорировав ее замечание, - Что тут у вас творится? Откуда это всё?

- Это? – Клавдия повела руками, приглашая ещё раз полюбоваться на флигельки и террасы, и все прочее по списку, и лицо её исказила ядовитая и, одновременно, горестная усмешка, - А это то, что происходит, когда мужья бросают жен и детей на бесплодном поле и уходят на несколько лет, предоставляя им самим заботиться о себе.

- Что за ересь?... Я не...

Демьян не знал, что сказать. Они что? Нашли тут нефть? Или золото? Но почему она сейчас срамит его и виноватит? Не желает дележа? Хочет изгнать его? Завела полюбовника? Поэтому за ядовитым блеском серых глаз ему мнится тщательно скрываемая собственная вина?

- Клаша..., - растерянно промямлил он, но тут же вспомнил, кто он есть, и решительно оторвав от себя притихших ребят, скомандовал, - Загадки свои брось, женщина! Немедленно говори, что здесь происходит, а то начну учить тебя ремнем, как следует разговаривать с мужем!

Клавдия помолчала, потом с жёсткой улыбкой посторонилась, приглашая его в дом.

На жмура (часть 4)