Лука опустил винтовку, хотя он уже прицеливался в ту же цель, но не успел, вздохнул, с досадой покачивая головой.

— У тебя же револьвер, — прошептал он. — Как?

— Просто я быстрее, хи-хи! — Софа подняла вверх пальчик в победном жесте и пружинящей походкой подошла к монстру за камнем опыта.

Лука неразборчиво пробубнил себе под нос что-то явно нелестное, и закинул винтовку за плечо, поправляя ремень.

Отряд Макара двигался в двадцати метрах от нас на достаточном расстоянии, чтобы прийти на помощь, и достаточно далеко, чтобы не мешать. Среди их отряда так же была разведка, которые бежали впереди, пригибаясь к земле, но были и маги. Я видел, как женщины в длинных плащах шептали заклинания, проверяя местность на наличие скрытых угроз.

Раздался короткий сигнал, похожий на птичий свист. Один из разведки Макара указал рукой на северо-восток, где лес сгущался, а деревья стояли особенно плотно.

Лука щёлкнул языком, прислушиваясь к эху, и кивнул, подтверждая. Его лицо было спокойным, но я заметил, как на скулах заиграли желваки.

— Мы близко, — шепнул он, двигаясь по траве почти бесшумно.

Его шаги были мягкими и скользящими, и даже мокрые листья не выдавали его присутствия. Софа не умела так — её шаги были лёгкими, но слышными, и каждый шаг отдавался тихим, но отчётливым шорохом. Я старался соревноваться с разведчиком и выиграть его на этом поле. Шаг, ещё шаг — тишина, вот сейчас получилось, сейчас я почти его догнал.

— Как слон в посудной лавке, — усмехнулся Лука, когда под моей ногой хрустнула маленькая, тонкая веточка. Звук был таким громким, что, наверное, его услышали и в отряде Макара.

Софа тихо хихикнула, прикрыв рот ладошкой, и с озорством посмотрела на меня.

— Во-первых, — я поднял указательный палец, стараясь сохранить достоинство, — я это знал. Во-вторых...

Под моей ногой хрустнула ещё одна ветка и я замер на полуслове.

— Да блин... — выдохнул я. — Во-вторых, я знал и это тоже.

— Спорим, тебя заметят первым? — Лука смотрел в мою сторону, и хоть длинные волосы закрывали его глаза, губы у него растянулись в хитрой усмешке.

Я призадумался. В принципе, я мог бы двигаться менее заметно, но куда уж там? Я и так почти не скрываюсь последние дни. Наверное, я просто привык, что меня замечают первым, и уже смирился с этим. Да и к тому же снова придётся показать, на что я способен в бою.

— Думаешь, не победишь? — в шепоте Луки слышалась неприкрытая дружеская насмешка.

— Ты чмокай... ой, ну, то есть, щёлкай или чего ты там делаешь? — с натянутой улыбкой вступилась за меня Софа. Её взгляд был подбадривающим, а улыбка тёплой. Она верила в меня. Или просто не хотела, чтобы я проигрывал.

— Да нормально всё, — я махнул рукой. — Я победю... по... холера!

Я выдохнул, собираясь с мыслями.

— Ставлю пиво! Но давай так, — я подобрался, разминая запястья, прокручивая кисти перед боем. — Ты без маскировки, а я без алхимии и отвлекающих ловушек?

— Идёт, — кивнул Лука с всё такой же усмешкой.

Он помолчал, прикидывая что-то в уме, и добавил, чуть понизив голос:

— И я набью больше тварей.

— Да хрена с два, — я похлопал себя по рукоятям клинков и револьверу на поясе, и улыбка сама наползла на моё лицо. — Будешь мне пивом проставляться всю неделю, побеждун хренов.

Лука, кажется, только этого и ждал. Он снял с себя полупрозрачность, став видимым для окружающего мира. Но при этом он сам стал будто более плавным и более текучим, перестав издавать вообще какие бы то ни было звуки. Я готов был поклясться, что если приложить ухо к его груди, наверняка там не будет биения сердца. Разведчик достиг того уровня, когда человеческое тело переставало быть просто телом и становилось частью леса.

— Хренов шептун... — проворчал я, сам меняя свой шаг.

Я должен победить этого хреного разведчика! В этот раз я не должен проиграть — ну уж нет! Вообще, если захотеть, я мог быть незаметным. Я мог быть быстрым. Я мог быть лучше.

Я прислушивался ко всем своим чувствам, сканируя пространство вокруг. Ничего подозрительного — только лес, только трава, только ветер в листве. А значит, всё будет в порядке. Надеюсь.

— Хочешь, я дам тебе один револьвер? — спросила Софа, трогая меня за рукав.

Она шла рядом, её рука время от времени касалась моей — случайно или нарочно, я не знал. Её пальцы были тёплыми, и даже через ткань куртки я чувствовал это тепло.

— Спасибо, душа моя, — я поймал её взгляд, — но я справлюсь. В этом я точно уверен.

Её губы тронула мягкая, светящаяся улыбка, и она опустила глаза, пряча её. Мы шли дальше, и иногда девушка будто оступалась, и её бедро касалось меня. Каждый раз она делала вид, что это случайно, но я видел — в глазах у неё плясали смешинки.

Я посмотрел ей в глаза на секунду забыл о пауках и страхе. Но я покачал головой, мягко, но решительно.

— Нет, Соф, — сказал я. — Я сам его поб... побе...

Пока я подбирал слово — победю? побежду? справлюсь? — разведка в отряде Макара что-то засекла. Раздался ещё один протяжный птичий свист и мы сосредоточенно приблизились к людям. Шаги стали быстрее и напряжённее.

— Два километра! — крикнул нам командир отряда, указывая рукой вперёд.

Ветер донёс до меня странный запах. Он был похож на смесь гниющей листвы, старой паутины и чего-то сладковатого, приторного, что вызывало тошноту. Запах насекомых, наверняка огромных и хищных. Эти твари водились в этих лесах после прихода Системы. Тут был и запах паутины, было ощущение чего-то липкого и тягучего. Она, наверное, покрывала всё впереди толстым, серым слоем.

Холодок пробежал по моей спине, когда Интуиция намекнула: там мне не понравится. Не просто не понравится — будет страшно. Я почувствовал, как волоски на руках встают дыбом и сердце начинает биться чаще.

— Слышу... хм, не пойму, — Лука щёлкнул языком ещё пару раз, прикрыв глаза. Его лицо было сосредоточенным, губы сжаты в полоску. — Звуки будто... хруст. И шелест. Много мелких ног. Быстрых.

Коренастый разведчик из отряда Макара с пышными, седыми усами, которые свисали почти до пояса, хмыкнул, скептически оглядывая Луку.

— Да нечего там нюхать... или че ты делаш там? — он сплюнул на траву, присел на корточки и потрогал почву. Пальцы его с грязными ногтями провели по земле, подняли комок, растёрли. Он приложил пальцы к носу, втянул воздух и заключил:

— Похоже, там паучье гнездо. Точно говорю, сетеплеты какие-то.

По моей спине скользнула липкая, ледяная струйка, и тело невольно дёрнулось, отвергая тошнотворное ощущение. Я передёрнул плечами, словно пытался стряхнуть с себя что-то невидимое.

— Что с тобой, Дима? — мою руку тронули мягкие пальцы Софы. В её голосе слышалась тревога и беспокойство.

Я попробовал улыбнуться в ответ, но губы растянулись, а уголки поползли вниз, придавая лицу странноватое выражение оскала.

— Пауки... — я выдохнул. — Мать моя... ненавижу их...

Лука тихо усмехнулся — конечно, ему было смешно. Он не боялся пауков. Он не боялся ничего. Сраный шептун!

— Сдаёшься?

Девушка бросила на него осуждающий взгляд, и в её глазах вспыхнули искорки негодования. Она придвинулась ко мне почти вплотную.

— Давай ты всё-таки возьмёшь ещё один револьвер? — предложила она, и её рука легла на моё предплечье, ободряюще его сжимая.

— Да нет, правда, — мой голос слегка дрогнул, и я ненавидел себя за эту дрожь. — Всё хорошо, правда.

Тело снова прошиб лёгкий озноб от мысли об этих мерзких существах. В голове возник образ существа с восемью лапами, покрытыми волосками, множеством глаз, смотрящих на тебя из темноты, паутиной, липнущей к лицу, когда идешь по лесу. Я вспомнил, как в детстве боялся пауков, хотя вроде бы они маленькие и безобидные, или тех, что жили в углах комнаты. Как просил маму убрать их, как не мог заснуть, если видел паутину под потолком. А она всегда говорила, что домашние пауки не опасны и они погибнут на улице.

— Просто... — я сглотнул, прогоняя ненужные воспоминания. — Всё хорошо, правда.

Успокаивая скорее себя, чем Софу, я кивнул, глядя себе под ноги.

Идти стало тяжелее. Ноги будто налились свинцом и стали тяжёлыми, не слушающимися. В горле пересохло, язык прилип к нёбу, и в висках стучало сердце, пропуская изредка удары, будто кто-то лишенный слуха барабанил изнутри.

Люди из отряда Макара тоже заметили моё состояние. Боец с суровым, изрезанным шрамами лицом хлопнул меня по плечу. Не сильно, а мягко, будто боялся, что я упаду, если ударит по-настоящему. Он посмотрел на меня по-отечески, с каким-то пониманием и теплотой, и произнёс, чуть наклонив голову:

— Парень... удивляюсь я тебе. Но... хвалю.

Его лицо улыбалось мягко и ободряюще, в этой улыбке не было насмешки или издевки.

— Вот зачем ты страх как недостаток взял? Ну ты это... я прикрою. Лады?

Я сглотнул и кивнул, почти не слыша его голоса, все звуки доносились будто сквозь вату, они казались мне какими-то приглушёнными и далёкими. Но от абсурдности ситуации стало полегче. Вот я вроде взрослый мужик, боец достигший когда-то высшего уровня, а боится пауков. Тепло разлилось в груди, и страх отступил ровно настолько, чтобы я мог дышать.

Похлопав его по плечу в ответ, я кивнул:

— Да... хе-хе, в этой ситуации мы просто... наша, это самое... мы уже здесь... наши полномочия всё... окончены.

Я надеялся хотя бы старым глупым воспоминанием вызвать у самого себя улыбку, эти слова помогали и отвлекали — хоть и слабо, но немного возвращали в реальность.

Мужик непонимающе уставился на меня и мою кривую, неровную улыбку.

— Потом как-нибудь объясню, — я махнул рукой. — Хе! А ты вроде это... даже веселее стало. Ладно, пошли что ли, че делать-то ещё.

Я начал дышать носом, глубоко, запуская воздух в живот, в самые лёгкие, до того момента, когда начинает кружиться голова. Поднял левую руку, потом правую, на выдохе опускал. Вдох — рука вверх, выдох — вниз. Ритмично, спокойно, когда-то это очень помогало.

Ясность мысли мне почему-то не помогала. Видимо, тут не внешнее влияние, а мои внутренние страхи. Старые и глубокие, которые не вытравить никакими навыками и медитациями. Чёртовы пауки. Как перестать о них думать?

Я попробовал сосредоточиться на чём-то приятном. Например, на тарелке пельменей ручной лепки, с пухлыми, сочными боками, которые только что вынули из кипящей воды. С густой, жирной сметаной, которая белыми, плотными волнами стекала по горке аппетитных кругляшков. И с зеленью ещё так немного — укропом, петрушкой, мелко рубленными. И чтоб из каждого вытекал горячий, наваристый бульон, когда надкусываешь тонкое тесто.

Стало ещё полегче. Образ был таким ярким, таким живым, что я почти почувствовал мясной, сдобный запах, с нотами лука и перца. Голод, проснувшийся было, тут же стих, уступая место спокойствию. Хотя мысли о мерзких созданиях всё ещё напоминали о себе колючим холодком в затылке да лёгкой дрожью в пальцах, но теперь я мог хотя бы эти страхи контролировать.

В лесу начала попадаться паутина. Сначала это были просто отдельные тонкие нити, они тянулись между деревьями липкими ловушками, готовыми поймать неосторожного путника. Потом уже были серые, пыльные полотна, на которых висели листья, мелкие ветки и даже кости мелких животных. Старые кладки яиц, размером с футбольный мяч, висели под широкими ветками дубов и вязов, приклеенные к нижней стороне толстым слоем паутины.

На всякий случай их всё равно сжигали магией. Мало ли — вылупятся, и тогда придётся иметь дело с десятками голодных паучат.

Судя по яйцам, пауки были довольно большими. Взрослый наверняка мог достигать в высоту метра полтора, а может, и больше. Чем больше яйца, тем крупнее особь. А эти были величиной с кулак.

По телу пробежала ещё одна крупная, неприятная волна дрожи, она прошла от затылка до копчика, заставляя мышцы напрячься. Я скрыл её, как мог, но тело всё равно прошибло будто разрядом тока, от чего мои плечи дёрнулись, спина выгнулась, и я на секунду замер, пытаясь унять эту дрожь.

— Сука! — вырвалось у меня. — Ну почему не зомби? Почему не роботы какие-нибудь? Почему именно эта мразь? Уууух!..

Я схватился за волосы, пальцы запутались в них, я потянул, надеясь, что боль сменит страх, протёр лицо ладонями, прогоняя навязчивые картинки из головы. Восемь лап. Восемь глаз. Пасть с хелицерами, из которой капает яд.

— Ха-ха-ха! — расхохотался Макар. — Так ты пауков боишься, что ли?

Он шёл спокойно, иногда срубал мечом висевшую между деревьев паутину размашистыми ударами, от которых нити разлетались в стороны, не в силах удержаться на лезвии. Его смех был громким, раскатистым, и он явно не понимал, что тут такого страшного — ну пауки, ну большие, ну опасные. Просто очередные монстры.

— Тк-тк-тк-тк!..

Сухой, быстрый стрекот послышался где-то сверху, он разносился по лесу, отражаясь от стволов деревьев. А следом в нас полетела липкая паутина, она расправлялась в воздухе, как сеть, готовая накрыть свою жертву.

— Да какого! — заорал я не своим голосом, срывая голосовые связки, а сам на чистых рефлексах и мышечной памяти, ушёл от сетей.

Моё тело двигалось быстрее страха. Прыжок в сторону, кувырок через плечо, вскакиваю на ноги — и я уже стоял, выхватив клинки, готовый к бою. Часть отряда попала в ловушку, когда паутина накрыла их, прижав к земле, но они тут же выбрались благодаря магу. Женщина в плаще взмахнула руками, и её магия разорвала липкие нити, освобождая людей.

— Это что за... мать честная! — Макар выдохнул, вытаращив глаза. — Господи боже ж ты мой!

Сверху на нас спускался паук, раскачиваясь на паутине. Он был огромным, его тело размером с крупную собаку, восемь лап, покрытых тёмными волосками, и двигались они с мерзкой грацией. Но вместо нормальной паучьей морды, с этими хелицерами, у этого была застывшая белая маска, как будто человеческое лицо, отлитое из фарфора.

Глаза маски были закрыты, губы сложены в лёгкую, загадочную улыбку. На щеках аккуратные, круглые румяна. Она выглядела почти красивой — если не знать, что под ней скрывается чудовище.

— Те... тессера... — прошептал я.

Мои ноги хотели сделать шаг назад — инстинкт требовал бежать, прятаться, скрываться от этого кошмара. Но я тряхнул головой, сжал челюсти так, что зубы скрипнули, и заставил себя сделать шаг вперёд. Ясность мысли смыла лишь наваждение, посланное пауком — тот ментальный шёпот, который должен был парализовать меня и заставить замереть в ожидании смерти.

Фарфоровая вдова. Или просто тессера. Пауки, обладающие маскировкой и магией ментала, способной подчинять жертв. Редкие, опасные, они встречались только в самых глухих, самых древних лесах. Их магия действовала на разум, заставляя жертву видеть то, чего нет, и не замечать того, что есть.

Люди вокруг замерли, как манекены. Их лица стали гладкими, пустыми, без единой эмоции, и у каждого застыла на губах странная, неживая улыбка — точь-в-точь как у маски на пауке.

— Сука! — выдохнул я. — Только не... манекены...

Я толкнул Софу в сторону не сильно, но достаточно резко, чтобы она упала на мягкую траву. Она пришла в себя, правда вот не полностью, но хотя бы её взгляд перестал быть пустым. Затуманенный, отрешённый, он всё ещё блуждал где-то далеко, и в нём уже проскальзывали искры осознания. Лицо не выражало эмоций, оно всё ещё было бледным и неподвижным, как у куклы.

— Да твою-то... — я крикнул, вкладывая в голос всю силу, которую мог собрать. — Софа! Не смотри на меня так!

Я прыгнул на паука, не раздумывая, просто рванул вперёд, сокращая дистанцию. Тот отскочил и уставился на меня своими застывшыми глазками. Череп снова сдавило, но я держался

Лука неподалёку стоял так же, как манекен, и не двигался. Его лицо было слишком спокойным, даже для него.

Лица у каждого присутствующего были похожи на такие же маски. Одинаково гладкие, одинаково безжизненные, с застывшими в одинаковыми улыбками. Я чувствовал себя единственным живым среди кукол. Надеюсь, они не побегут никуда, откинув назад руки.

Мой череп сдавливало от попыток паука повлиять на моё сознание, но даже если бы не навык, у меня есть и другие способы бороться с наваждением. Есть старые, проверенные техники, которые не зависят от Системы и её даров.

Паук резко поднялся на паутине, поджав лапки. Его тело стало компактным, как будто он готовился к прыжку, и это его фарфоровое лицо повернулось в мою сторону.

— Тк-тк-тк-тк-тк! — послышался его грозный стрекот, в нём чувствовалось что-то такое, будто негодование.

— Ты мне, сволочь, ещё погруби! — заорал я на него, приземляясь рядом с замершими людьми.

Я приземлился на одно колено, клинки были скрещены перед грудью, и я крутанулся вокруг оси, оглядывая поле боя. Никто не повернул в мою сторону головы. Никто даже не вздрогнул. Они стояли, как болванчики, и их глаза смотрели сквозь меня.

По спине пронеслась целая армия мурашек невидимым табуном, чья стремительная скачка покрыла кожу мелким ознобом. Я физически ощущал, как дрожь поднимается от поясницы к шее к волосам на затылке, которые начали вставать дыбом.

Я скрестил перед собой клинки, образовав букву «Х», и поднял их на уровень глаз, готовый отразить атаку.

Паук откуда-то сверху снова застрекотал, но уже как-то громче и агрессивнее. Я взмахнул клинками, разводя их в стороны, и прислушался к звукам.

— Тк-тк-тк-тк! — и топот лап по веткам справа от меня.

— Да иди ты нахер, скотина! — я снова заорал, вкладывая в крик всю свою ненависть ко всем паукам этого мира.

Я бросил короткий взгляд на Софу. Она встряхнулась всем телом, как собака после купания, и более осмысленно посмотрела по сторонам. Её щёки порозовели, дыхание стало глубже. Револьверы оказались в её руках на чистой мышечной памяти, а голова опустилась чуть ниже, поля шляпы закрывали половину её лица.

— Соф? — я старался говорить спокойно, чтобы не сбить её с этого тонкого каната, на котором она балансировала. — Повторяй за мной.

— Я... — её голос был далёким и безэмоциональным, как будто она говорила из другой комнаты, через закрытую дверь. — Д-Дима... мне...

Она старалась вернуть себе способность мыслить нормально, я видел, как сжимались её пальцы на рукоятях револьверов и напрягались мышцы лица, а сама она пыталась сосредоточиться на моём голосе.

— Пройду дорогою сильнейших... — я произнёс мантру медленно, разделяя слова на слоги. — Повторяй, Софа.

Она слабо, едва заметно кивнула, и повторила:

— Пройду дорогою сильнейших...

Её голос был тихим, безжизненным, но она повторяла.

— Подниму глаза навстречу ветру... — я замер в ожидании.

Она повторила слегка заторможенным голосом, но в нём начинали пробиваться нотки эмоций. Чуть-чуть, едва заметно, но они были. И её голос слегка дрогнул, он перестал быть плоским и лишённым интонаций.

— Вернусь домой, вдохну покой, — закончил я.

Софа повторила за мной, и её голос, теперь звонкий и живой, прозвучал громче и увереннее, разрывая ватное безмолвие леса.

Она приложила один револьвер к полям шляпы, коснувшись дулом края, наклонила голову, и спустя миг вытянула руку куда-то вправо, целясь в пустоту.

Раздался резкий, сухой выстрел, он эхом разнёсся между деревьями. Затем последовал испуганный, пронзительный визг, и более агрессивное:

— Тк-тк-тк-тк!

— Ага! — заорал я, чувствуя, как страх отступает, а на его место приходит боевая ярость. — Не нравится, сволота? Молодец, девочка! Ты лучшая!

Мой крик разряжал тишину, забивая мои внутренние страхи куда-то вглубь, где они не могли мне помешать. Я чувствовал, как отступает дрожь и мышцы перестают ныть, а мир вокруг снова становится чётким и ясным.

Руки Стрелка направились вверх и разные стороны, как крылья, прозвучал парный выстрел, а следом две тяжёлые туши рухнули на землю — одна справа, одна слева, они дёрнулись пару раз и затихли.

Преодолевая липкий, ледяной страх, который всё ещё струился противными щупальцами по спине, я подпрыгнул к раненой твари, ещё шевелящей лапами. Лезвие вошло в сочленение между грудью и головой, и голова откатилась в сторону, оставляя за собой чёрный, дымящийся след. Лапы ещё дёргались, сокращаясь рефлекторно, но тело уже остывало.

Рядом стрекотал другой паук, я даже не посмотрел в его сторону, просто развернулся на пятках и пронзил его тело клинком, от бедра до плеча, а затем короткий, точный удар, после которого тварь рухнула без головы, подёргивая лапами.

— Тк-тк-тк-тк! — звучало уже со всех сторон.

Софа спокойно вытряхнула барабаны, пустые гильзы со звоном посыпались на траву, и ловкими движениями перезарядила оружие. Её пальцы двигались быстро, почти невидимо, и патроны сами скользили в каморы.

— Я убиваю не рукой... — еле слышно шепнула Софа.

Она развернулась на каблуках, как танцовщица, выполняющая сложное па, и сделала несколько выстрелов в разные стороны. Три выстрела, и каждая пуля достигла своей цели. Пауки падали кто с дерева, кто с паутины, кто из засады, некоторые и вовсе с пронзёнными головами, эти были уже мертвы, другие — с пробитыми брюшками, они ещё дёргались, пытаясь уползти, но жизнь быстро покидала их.

Я встряхнул клинки, смахивая с них налипшую, вязкую слизь, и одним слитным движением загнал оружие в ножны.

— Ты ж моя умничка! — прокричал я, и мой безумный, радостный, почти истеричный смех сопроводился ещё несколькими хлопками выстрелов, теперь уже моими.

Страх... Я заставил его работать на меня. Вот шорох — короткий, едва слышный. «Тк-тк» — и мой выстрел, пуля прошила лоб твари. Софа сразила двоих — два выстрела, две цели, и пауки рухнули на землю.

— Вот уж с кем не стоило спорить, — мои губы тронула кривая искренняя усмешка.

Софа не ответила. Её глаза были закрыты, ресницы дрожали, вся она была поглощена лишь этим лесом и тварями, что нас окружали. Она двигалась плавно и текуче, как во сне , не тратя лишних движений. Я подбежал к людям, кто стояли как манекены с застывшими улыбками. Каждого уложил на траву и пошлёпал по щекам некоторых, чтобы привести в чувство.

Они не реагировали. Их глаза смотрели в никуда, и во взглядах каждого не было ни единой эмоции или чего-то такого, что напоминало бы о живом человеке.

— Дерьмо... — выдохнул я, отшатываясь от них.

— Как манекены... — я провёл рукой по лицу, стирая пот, смешанный с дождевой водой. — Ух... ёптваю...

Снова Софа несколько раз выстрелила, а я попробовал разбудить Луку.

Его лицо было бледным, как маска. Губы сжаты в тонкую, бледную полоску, глаза закрыты. Пошлёпав его по щекам, я крикнул:

— Рота, подъём!

Плюнув на попытки достучаться до людей, я вновь вскочил на ноги и прислушался. Воцарилась какая-то странная тишина. В ней не было ни этого вездесущего стрёкота, ни малейшего шороха, или хотя бы дробного паучьего топота. Только наше дыхание, смешанное с тихим ветерком.

— Ла-а-адно! — я усмехнулся с вызовом самому себе. — И так сойдёт!

Я вскинул револьвер и замер, прислушиваясь. Еле слышное «тк-тк» — и мой выстрел, паук падает с пробитой головой, не успев даже вскрикнуть.

— ТК-ТК-ТК-ТК!..

Где-то вдалеке послышалось грозное и какое-то чудовищно низкое стрекотание, вот оно уже было глубже и мощнее, чем у остальных, и от него вибрировали деревья. Между стволами показалась сначала голова с детской, невинной улыбкой и дружелюбным, почти ласковым взглядом голубых глаз, нарисованных на фарфоровой маске. А следом — огромное, чёрное, мохнатое тело матери пауков, которое заслоняло собой просветы между деревьями.

— Я просто похлопаю... — еле слышно проговорил я и сопроводил свои слова театральными, медленными хлопками, насколько это было возможно. — Ха-ха-ха-ха-ха...

Смех мой был нервным, но я не сдался. Эта тварь была чудовищной, огромной, и с нее будет куча опыта и ресурсов.

Я вытряхнул пустые гильзы из револьвера, они упали на траву и зашипели, быстрым движением загнал новые патроны на свои места с тугим, удовлетворительным щелчком.

— Не в тот райончик ты припёрлась, хоуми, — сказал я, нацелив револьвер на приближающееся чудовище.

И прозвучал сначала мой громкий, раскатистый выстрел, а затем сдвоенный выстрел Софы.

Продолжение следует!) (Книга совершенно бесплатна) - https://author.today/work/579579

— Гостомысл! — крикнул Андрей, перекрывая гвалт.

Староста, важный в своей новой шубе, отороченой бобром, подошел к крыльцу. В руке он сжимал посох с серебряным навершием — подарок Афанасия, знак его возросшего статуса. Но даже серебро не спасало его от растерянности перед лицом урбанизации.

— Чего тебе, князь? — спросил он, хмуря кустистые брови. — Опять купцы передрались? Я говорил Афанасию, чтобы он варягов с мордвой рядом не ставил.

— Не купцы, отец. Мы сами.

Андрей спустился с крыльца, брезгливо наступая в грязь в своих высоких сапогах.

— Тесно нам, Гостомысл. Мы задыхаемся в собственном жире. Если завтра пожар — мы сгорим все, потому что ведра пронести негде будет. Если враг прорвет ворота — наша дружина не развернется, их задавят в этом лабиринте.

Он выхватил у проходившего мимо раба заостренную палку.

— Смотри.

Андрей решительно шагнул в центр двора, распугивая кур. Он вонзил палку в землю и провел длинную, прямую, как стрела, линию. Черта прошла через утоптанную тропинку, пересекла чей-то огород с капустой и уперлась в кривой сарайчик, прилепленный к дому Рябого.

— Это — Улица. Главный Проспект. Шириной в две телеги, чтобы разъехаться могли, не останавливаясь. И канавы по бокам для стока воды.

Затем он повернулся и прочертил линии поперек.

— Это — Переулки. Огневые разрывы. Каждые три дома — разрыв. Если одна изба полыхнет — соседнюю мы отстоим, а не сгорим кварталом.

Гостомысл почесал затылок под шапкой.

— Ты чего удумал, Андрий? Это ж по живому резать! — он ткнул пальцем в черту на земле. — Тут у Вышаты плетень стоит. А там вдова Матрена репу посадила. Бабы визжать будут так, что уши заложит.

— Пусть визжат, — жестко сказал Андрей. — Плетень перенести. Репу выкопать и пересадить. Сарай снести к чертям собачьим. Мы строим Город, отец. А Город любит геометрию, а не "как бог положил".

В тот же день началась «великая перестройка».

Андрей поднял "волчью бригаду" Рагнара. Пленные разбойники, скованные одной цепью по трое, с угрюмой яростью начали корчевать пни и растаскивать ветхие заборы. Они были идеальным инструментом разрушения: им было все равно, чью капусту топтать.

Деревенские мужики ворчали.

— Зачем по линейке-то? — ныл Рябой, глядя, как его любимый (но кривой) дровяник разбирают на бревна. — Чай, не римляне. Криво — оно уютнее, теплее. Ветру зацепиться не за что.

— Криво — это в могилу, Рябой, — отвечал Андрей, лично натягивая бечевку разметки. — Прямо — это к деньгам. Купцы должны проезжать насквозь к складам, не застревая в навозе. А враг, если сунется, должен видеть в конце улицы стену щитов, а не твою кучу навоза, за которой можно спрятаться.

Андрей работал весь день до заката. С колышками и веревкой он разметил будущую "сетку" кварталов.

Центр — широкая площадь для Вече и Торга. Здесь не живет никто.

Северная сторона (подветренная) — промзона. Кузница Неждана, гончарня Цветы, будущая стеклодувня. Вонь и дым должны улетать в лес.

Южная сторона — жилые кварталы. Улица Мастеров, улица Старожилов.

К вечеру хаос исчез. На земле, исчерченной белыми линиями свежеснятого дерна и колышками, появились контуры Порядка. Деревня выпрямила спину и приготовилась стать чем-то большим. Гостомысл, глядя на этот чертеж в масштабе один к одному, только крякнул и с уважением посмотрел на Андрея. В прямых линиях была своя, незнакомая им раньше, суровая красота силы.

Небесные Амбары

Линии, начерченные на земле, были началом. Но эти линии предстояло заполнить смыслом. И смыслом был хлеб.

«Торговое чудо» принесло в Городище невиданное доселе количество зерна. Его свозили, его меняли на горшки, его отдавали на хранение соседи, поверившие в «банк» Андрея. Избы ломились. Зерно в мешках начинало «гореть» (самонагреваться), плесневеть, задыхаться в тесных клетях. А главное — на этот пир сбегались крысы и мыши со всей округи. Домовой справлялся с одним домом, но даже духи не всесильны перед армией грызунов.

Андрей собрал строительную артель прямо посреди нового, расчищенного участка.

Перед ним стояли десяток крепких мужиков — в основном «понаехавшие» плотники во главе с Малом. Мал был мрачным мужиком с руками-корягами, который понимал в дереве всё, но ничего не понимал в инновациях.

— Мы строим Хранилище, — объявил Андрей. — И оно должно простоять сто лет.

Мал сплюнул в сторону.

— Дело известное, — буркнул он, поправляя топор за поясом. — Яму роем? Или клеть на землю ставим, обмазываем глиной?

— Никаких ям, — отрезал Андрей. — В яме сыро. На земле — мыши. Мы идем вверх.

Он начертил носком сапога квадрат на земле. Потом нарисовал круги по углам.

— Амбар на курьих ножках. Мы поставим сруб не на фундамент, а на столбы-сваи. Высокие. Метр от земли.

— Метр?! — Мал удивленно поднял кустистые брови. — Зачем так высоко, князь? Ветер гулять будет, пол выстудит. И таскать мешки на горбу по лестнице...

— Ветер нам друг, Мал. Если под полом гуляет сквозняк, там не скапливается сырость. Доски не гниют. А значит, зерно дышит. Это термоизоляция, старик.

Работу начали с забивки свай.

Андрей выбрал для этого «бригаду смерти» — Рагнара и Клауса. Им, скованным цепями, поручили самое тяжелое: вбивать дубовые столбы в землю "бабой" (тяжелой чуркой с ручками). Земля дрожала от ударов. Разбойники хрипели, их мышцы бугрились, но сваи входили в грунт намертво.

Мал, наблюдая за этим, только качал головой: «Сильны черти. Не зря ты их не казнил».

Но главный секрет ждал впереди.

Когда лес свай, похожий на остатки гигантского частокола, был готов, Андрей остановил укладку нижнего венца.

— Стоп! — крикнул он. — Неждан, неси железо! И Цвета, давай свою керамику!

Кузнец принес листы старого, ржавого, но еще крепкого металла (остатки трофейных шлемов и доспехов, расплющенные в пластины). Цвета выкатила тележку с гладкими, широкими керамическими "тарелками" с дыркой посередине — похожими на огромные грибные шляпки.

Андрей подошел к угловому столбу.

Сначала он заставил Мала обтесать верхнюю часть бревна до зеркальной гладкости, сняв кору и луб. Потом надел сверху керамический "гриб" — широким краем вниз. И поверх него обил верхушку столба железом.

— Это зачем такая красота? — не выдержал Мал. — Мышам на радость?

— На горе, — усмехнулся Андрей. — Это Крысоотбойник. Смотри.

Он взял палочку и показал на "ножке" столба.

— Крыса лезет вверх. Она цепляется когтями. Лезет, лезет... и упирается головой в этот козырек. — Андрей ткнул в "гриб". — Обойти его она не может — он гладкий, скользкий, висит вниз. Перепрыгнуть — высоко. Что ей остается?

— Упасть, — догадался Мал, и его глаза загорелись пониманием. — Ай да князь! Ай да голова! Гриб для крысы!

С этого момента плотники работали с удвоенным рвением. Они чувствовали, что строят не просто сарай, а крепость. Крепость против главного врага — грызуна.

Стены рубили "в лапу" — плотно, без щелей. Щели конопатили мхом, пропитанным дегтем. Крышу Андрей спроектировал двухскатную, но с огромными, широкими свесами.

— Дождь косой пойдет, — объяснял он, — а стена сухая останется. Вода должна лететь далеко от свай.

Когда гигантский амбар был готов, он возвышался над частоколом как настоящий замок Хлеба. Темный от дегтя, пахнущий смолой и свежей стружкой, стоящий на своих странных "ногах", он внушал уважение.

Внутри Андрей разделил пространство на засеки. Стенки он велел обжечь паяльной лампой... то есть факелами, до черноты.

— Уголь впитывает запахи. И жучок не любит горелое дерево.

Настал день закладки.

К амбару потянулись телеги с зерном. Люди тащили мешки по широкому, крепкому пандусу.

— Сыпьте! — скомандовал Андрей.

Зерно, золотым, шуршащим водопадом хлынуло в закрома. Звук падающего хлеба был музыкой для любого, кто пережил голодную зиму.

Андрей зашел внутрь. Там было прохладно, сухо и пахло жизнью. Он поднял горсть зерна, пропуская его сквозь пальцы.

Внизу, под полом, гулял ветер. На улице мог лить дождь, могли бегать стаи крыс, но здесь, в Небесном Амбаре, еда была в безопасности. Это был стратегический резерв Империи, поднятый над грязью на недосягаемую высоту инженерной мысли.

Кредит доверия

— Ты ведь заберешь всё себе, как пить дать заберешь, — мрачно шептал Вышата, поглаживая туго набитый мешок.

Вокруг Небесного Амбара собралась половина деревни. Люди мялись, топтались на месте, поглядывая то на Андрея, сидящего на высоком крыльце со счетной дощечкой, то на заколоченные люки своих собственных подполов. Неделя дождей сделала свое черное дело. Сквозь гнилые крыши вода проникала всюду. Сначала она портила солому, потом дерево, и, наконец, добиралась до главного сокровища крестьянина — зерна.

Яма Вышаты "зацвела" за три дня. Утром он с воем вычерпывал слипшуюся, проросшую массу, в которой уже копошились белые личинки жучков. Остаток спасенного, сухого зерна лежал сейчас в мешках у его ног.

— Снесу я добро к тебе в сарай, — говорил он не столько Андрею, сколько своим сомнениям, — а ночью ты придешь, замки сменишь и скажешь: «Мое». Иди потом доказывай.

В толпе закивали. Страх перед «общаком» был сильнее страха перед гнилью. Крестьянская логика проста: лучше пусть сгниет моё у меня на глазах, чем я отдам это другому, и оно исчезнет.

Андрей молчал. Он знал, что слова здесь не работают. Нужен прецедент.

Он уже засыпал свои запасы и долю Милады в дальний отсек. Теперь он просто сидел и ждал.

Вышата сделал шаг вперед. Еще один.

Он поднял голову, глядя на высокие, гладкие сваи амбара, на "юбки" от крыс, на сухую крышу. Он вдохнул воздух. В нём не пахло плесенью. Пахло смолой и хлебом.

Это сломало его волю.

— Возьми, Князь, — хрипло сказал он, взваливая мешок на плечо. — На хранение. Но если обманешь...

— Десятая часть, — перебил Андрей, обмакивая палочку в воск на дощечке. — Плата за место, за охрану, за сухость. Это налог. Но остальное...

Андрей встал. Он достал берестяную бирку. Сделал на ней сложную зарубку. Затем взял нож и расколол бирку вдоль, так, чтобы рисунок разделился на две идеальные половины.

— Зерно — товар сыпучий, Вышата. Ты не получишь обратно те же самые зерна. Ты получишь такое же зерно. Мерой. Чистое, без жучка, без гнили.

Он протянул половинку бирки соседу.

— Храни как зеницу ока. Это твой ключ. Придешь весной — приложим половины. Совпадет узор — заберешь своё. Я даю тебе Гарантию. Мое слово и Слово Домового.

Вышата принял кусок дерева. Он повертел его в грубых пальцах. Это было что-то новое. Не честное слово купца, которое можно забыть. Не клятва кровью. Это был документ. Документ на предъявителя.

— Ну, смотри... — он полез по лестнице.

Мешок прошуршал по полу. Зерно высыпалось в пустую клеть. Сухой шорох золота.

Вышата спустился. Он выглядел... облегченным. Как человек, который сбросил с плеч гору. Его богатство больше не лежало в сырой яме, где его могла съесть мышь или испортить вода. Оно было там, наверху. Под замком. В Банке.

Он отошел, сжимая в руке деревянную бирку, и впервые за неделю улыбнулся жене.

— Все, мать. Теперь спать можно. Не сгниет.

И это стало сигналом. Плотина недоверия рухнула.

— Я следующий! — крикнул Рябой, таща свой мешок.

— И мне! И мне метку дай!

Люди потянулись к амбару. Вереницей, как муравьи, они несли своё спасенное добро под защиту высоких свай. Горшки с зерном, туеса с мукой, даже вяленое мясо.

Они несли это не Андрею. Они несли это Системе.

К вечеру в руках у Андрея была стопка "депозитных бирок". Впервые в этих лесах люди доверили свое выживание не личному погребу, а общественному институту.

Андрей смотрел на заполнившийся амбар и понимал: он стал не просто вождем. Он стал Хранителем Жизни. Теперь, если кто-то захочет напасть на деревню, каждый мужик будет драться за эти стены как бешеный. Потому что здесь лежало их будущее.

Искорка (Флэшбэк эксперимента)

Все эти дни, командуя стройкой и считая мешки, Андрей жил механически. Но ночами его грызла одна мысль. Не о еде, не о войне, не о политике. О Красоте.

Она снилась ему.

Он видел прозрачное стекло. Видел цвет, играющий в солнце. Видел, как это меняет мир.

"Надо попробовать, — шептал он, глядя в темноту. — Гуту строить долго. Рабы еще роют котлован. Но химия работает и в наперстке".

Ночь выдалась тихой. Дождь перестал, звезды высыпали в холодное небо. Андрей, стараясь не скрипеть половицами, выбрался из постели.

В его кармане лежали сокровища: мешочек с чистейшим, промытым им лично в трех водах белым кварцевым песком, и узелок с белым порошком — поташом, который он получил, выпарив щелок из золы папоротника в медной ложке.

Он пришел в гончарную мастерскую. Цвета спала дома, её ученики разбежались. Горн остывал, но угли в глубине еще дышали жаром.

— Идеально, — пробормотал Андрей.

Он нашел маленький тигель — толстостенную керамическую чашечку, в которой Цвета пробовала глазури.

Смешал песок и поташ. Один к трем. На глаз, но глаз у него был наметан.

"Нужно что-то для цвета", — подумал он. Прозрачное не получится сразу, будет муть. Нужен пигмент.

Он порылся в куче хлама у стены. Нашел старую сломанную фибулу (застежку), которую кто-то принес переплавить. Бронза. Окисленная, зеленая. Медь.

Он откусил клещами кусочек проволоки и бросил в смесь.

Потом началось колдовство.

Андрей сунул тигель в самое пекло, завалив его древесным углем, смешанным с коровьими костями (кость дает жару и фосфор). Взял ручные мехи и начал качать.

Воздух свистел. Угли разгорались от оранжевого до слепяще-белого.

Лицо горело. Пот заливал глаза. Андрей чувствовал себя алхимиком, ищущим философский камень.

— Плавься... Давай... Рушь решетку... — шептал он, как молитву. —

K2CO3+SiO2K2CO3+SiO2

... давай, родная.

Прошел час. Другой. Руки отсохли качать.

Но вот он заглянул в глазок.

Порошок исчез. На дне чашечки, среди адского жара, перекатывалась вязкая, светящаяся лужица. Медь исчезла, растворившись в ней без следа.

Это было оно. Стекломасса. Смальта.

Андрей схватил длинные кузнечные клещи. Дрожащими руками вытащил тигель на каменный стол.

Масса была похожа на густой, очень густой мед, светящийся изнутри вишневым светом. Она быстро остывала, покрываясь коркой.

Нужно было действовать мгновенно.

Он взял железный прутик ("понтию", в роли которой выступал гвоздь на ручке). Подцепил каплю. Покрутил в воздухе, не давая упасть.

Капля потянулась, застывая на лету. Андрей отделил её ножом и быстро, пока горячая, покатал по каменной плите, формируя шарик.

Потом — острым шилом — проткнул дырочку.

Стекло было вязким, сопротивлялось, но поддалось.

Раз. Два. Три...

К утру у него было шесть штук.

Он сидел на полу, глядя на остывшие, уже холодные шарики.

Они были корявыми. Неровными. С пузырьками внутри, словно в них застыло дыхание огня. Но они были... прекрасными.

Матовое, глубокое, темно-зеленое стекло. А на свету, если повернуть под углом, вспыхивала синева — медь сработала! Это было похоже на малахит, но теплее. Это был рукотворный драгоценный камень.

Андрей подбросил бусину на ладони. Она была тверже камня.

— Хай-тек V века, — хрипло рассмеялся он. — Искусственный изумруд.

Это была не просто красота. Это была валюта, которую нельзя подделать в кузнице.

Он достал из-за пазухи кожаный шнурок и пакетик с мелким речным жемчугом, который купил у Афанасия задорого ("на подарки").

Нанизал: бусина — жемчуг — бусина. Чередование матового зеленого и перламутрового белого выглядело богато. Броско. Статусно.

Первое "Северное Ожерелье" лежало перед ним. Андрей смотрел на него и видел не украшение, а первый кирпичик в стене торгового доминирования своего города. Но сначала... сначала это должен был быть Дар.