ksenobianinSanta

В пятьдесят шестом году отец повёз мальчишку в Москву, на сельскохозяйственную выставку. В павильоне цветоводства цвели георгины, и мальчик пошёл спросить у женщин, где такие берут. Ему ответили: в сентябре будем выкапывать, приезжай, что останется — отдадим. Осенью они с отцом приехали, и им отдали остатки, двенадцать сортов.

Мальчишку звали Олег Дороганов. Родился он в войну, в холодном декабре сорок третьего, вдали от всякого сада: отца, из русских немцев, сослали на поселение, мать поехала за ним. Потом родителей реабилитировали и разрешили построить дом под Тулой. С тех двенадцати сортов и пошла его коллекция.

Георгины он уже не бросал никогда. Отслужил четыре года на флоте, выучился, женился, вырастил четверых детей и почти сорок лет учил химии и биологии в вечерней школе. Первые собственные сорта вывел в семидесятые — и с тех пор только этим по-настоящему и жил.

Как вообще выводят новый георгин, какого ещё нет ни у кого? Сеют семена. Вот только из семечка георгин почти никогда не повторяет родительский куст: соберёшь семена с любимого цветка, а вырастет что-то совсем другое.

Причина — в его природе. У человека два набора хромосом, а у садового георгина целых восемь, и при каждом скрещивании они тасуются заново. Оттого георгин и бывает почти любого цвета — кроме голубого, голубым он быть не умеет. А каким выйдет на этот раз, заранее не скажет никто.

Однажды у Дороганова так вышел жёлтый цветок, будто его обрызгали красной краской. Он счёл это браком и без раздумий от цветка избавился. А вскоре оказалось, что пёстрые георгины как раз вошли в Европе в моду. Родительские кусты уцелели, и четыре года ушло, чтобы вывести такой же заново. Так появилась «Готика».

Поэтому в деле он берёт числом и бывает беспощаден. «Я человек добрый, — говорит про себя Дороганов, — а в своём деле диктатор». Из тысячи сеянцев первого года он оставляет полсотни, потом семнадцать, а до имени и места в саду доходят от силы пять.

Каждое лето, по его словам, он ходит беременный. Георгины распускаются ночью, и на заре он бежит в сад смотреть, что за ночь родилось. Участок у него размечен, как людская жизнь: вот роддом — родительские кусты, вот загс — папка, куда вписывают имя новому сорту, а вот штрафная рота, дальний угол для тех, кто капризничает и не хочет расти.

Удачный же сеянец семенами не повторишь — выйдет снова лотерея. Сберечь его можно только живым: клубнем или срезанным с него черенком. Почки у георгина сидят на корневой шейке, у основания стебля, и клубень с кусочком этой шейки повторит цветок в точности. Такие клубни-сеянцы у Дороганова помечены красными треугольничками.

А после первых морозов у него начинается то же, что у всякого дачника с георгинами, только иного размаха. Почерневшую ботву скашивают, тысячи клубней выкапывают, моют, просушивают и уносят в подвал. И ни один из сотен сортов при этом нельзя перепутать.

Клубни он рассылает почтой, и георгины его растут по всей стране, от Калининграда до Сахалина. А каждый сентябрь, в день рождения Толстого, он везёт цветы в Ясную Поляну, на могилу писателя. Среди них — золотой сорт, который он так и назвал: «Граф Лев Толстой».

Однажды Дороганова везли на скорой, и он уже решил про себя, что это конец. Тут на телефон позвонили из Парижа: просили прислать на выставку новый сорт. «Нельзя мне помирать, доктор, дело появилось», — сказал он. Доктор засмеялся. На ту выставку улетело «Поле Куликово».

А те двенадцать сортов, что ему когда-то отдали «что, мол, останется», он помнит до сих пор.

Источник.

После первого заморозка двор у подъезда будто выключили. Бархатцы почернели за одну ночь, настурция повисла на решётке мокрыми тряпочками, от циннии остались поникшие головы на голых стеблях.

И только дубки стоят как ни в чём не бывало — те самые мелкие садовые хризантемы, жёлтые и сиреневые пуговки над резным, похожим на дубовый, листом. За эти листья их и прозвали дубками.

А один куст, крайний, у самого фонаря, зелёный. Ни цветка, ни бутона, будто лето для него ещё не кончилось. Цветут дубки и так позже всех в саду, но этот отбился совсем: соседи давно отгорели, а он всё тянет. Пройдёшь мимо — подумаешь: пересортица, достался слабый кустик. А кустик самый обыкновенный. Всё дело в фонаре над ним.

Дубок, видите ли, целое лето чего-то ждёт, и ждёт не тепла — тепла к осени как раз всё меньше. Ждёт он длинной ночи. Пока ночи стоят короткие, он копит силы и молчит.

А ночи, если приглядеться, растут с самого разгара лета: после Иванова дня они начинают прибывать, сперва на минуты, потом всё заметнее. И вот к концу лета темнота дорастает до той черты, за которой куст наконец решается: пора.

Решится — и примется закладывать бутоны, а им ещё наливаться и раскрываться недели три. Оттого дубки и зацветают, когда вокруг всё давно отцвело. У каждого сорта черта своя: кому хватает ночи покороче, тот распускается ещё в августе, а поздним подавай глухую осеннюю темень.

И вот что занятно: считает ночи вовсе не макушка, где потом вспыхнут цветы. Считает их лист. Это он где-то в своих тканях ведёт счёт темноте и, когда её наберётся вдоволь, посылает к верхушке весть: можно. Весть идёт по живым жилкам, от листа к спящей почке, и почка трогается.

Тут-то и подводит фонарь. Листу мало, чтобы ночь была просто долгой, — ему нужно, чтобы она была целой, без единой засветки посреди. А фонарь горит до рассвета. Нам его свет кажется пустяшным, под ним и газету не разберёшь.

Да только листу хватает с лихвой: однажды в опыте дикой хризантеме посреди ночи зажгли красную лампу всего на десять минут — и она так и не зацвела. Лист видит, что темнота прохудилась, сбивается со счёта и вести не шлёт.

Та же беда и под лампой у крыльца, и там, где над клумбой всю ночь горит окно.

Докопался до этого в тридцатые годы московский учёный Михаил Чайлахян. Оранжерею его института занимали опыты с хризантемой и другими растениями короткого дня, и по вечерам, после солнца, в ней дотемна жгли электрические лампы. На хризантемах он и показал, что приказ зацвести рождается не в цветке, а в листе и уже оттуда идёт по стеблю к почке.

Сам этот приказ он считал особым веществом. Разглядеть его удалось лишь много лет спустя, когда Чайлахяна давно не было на свете: оказалось — крохотный белок, что снимается с листа и по жилкам доходит до почки.

На той же причуде хризантемы держится, между прочим, целый промысел. Срезанную хризантему у нас продают в любой месяц — к Восьмому марта, в июльскую жару, под самый Новый год. А ведь по природе ей положен один-единственный срок.

Хитрость простая: в теплице с хризантемой делают ровнёхонько то же, что фонарь творит во дворе, только нарочно. Ночами жгут над ней лампы, чтобы длинной ночи не вышло и куст не торопился цвести. А придёт пора срезать к празднику — ей устраивают ночь: гасят свет или накрывают грядку плотной чёрной тканью.

В Японии этот фокус поставлен на такую ногу, что его видно из окна поезда. Есть там тёплый полуостров Ацуми, где хризантем растят больше, чем в любом другом уголке страны. Осенью тамошние теплицы по ночам горят красным, не давая цветам сосчитать темноту, — чтобы те не спешили и попали на прилавок к зиме, когда и цена выше. Это зарево так и зовут — город, не знающий ночи.

А над нашим подъездом фонарь всё так же загорается в сумерки и гаснет под утро. Под ним зеленеет один-единственный куст без единого цветка. А шагах в трёх от него, куда свет не достаёт, такой же дубок стоит весь в жёлтых пуговках.

Источник.

Свёклу для борща натёрли, и кухня теперь как после маленького преступления: пальцы малиновые, доска малиновая, на полотенце розовое пятно. А через час заглядываешь в кастрюлю — а там рыжий суп, на вид почти морковный. Свёкла перемазала всё, до чего дотянулась. Куда же девалась краска, которой хватило на полкухни?

Краска эта, надо сказать, редкая. Из всех растений такой же обзавелась только свёклина ближайшая родня: садовый амарант, у которого от неё рдеют метёлки, да кактус на подоконнике — это она красит в розовый его цветок, когда тот вздумает зацвести.

А вот вишня или краснокочанная капуста к этой компании не относятся: их краснит совсем другое вещество, хоть на глаз и не различишь.

Устроена же свекольная краска прелюбопытно. Сама по себе она не красная вовсе — красной становится, только когда две её половинки сойдутся вместе. Одна половинка бесцветная, другая отдаёт в лимонную желтизну, а возьмутся за руки — и вот он, борщовый рубин. Держатся они друг за друга на тонком замочке, вроде крючка с петелькой.

Горячая вода этот крючок и разгибает. Кипит кастрюля — замочки расходятся один за другим, и там, где был рубин, остаётся жёлтая половинка. Красное тает. А морковь по соседству жар переносит куда спокойнее и цвет свой держит, вот борщ потихоньку и сползает к рыжему — хотя свёклы в нём ничуть не убавилось.

Выручает свёклу кислинка. В подкисленной воде замочек сидит крепче и разгибаться не спешит. Только меру тут знать надо: плеснёшь кислоты от души — и краска опять поплывёт. Ей нужна не ванна, а капелька: та ложка уксуса или лимонного сока, с которой свёклу для борща обычно и тушат.

Оттого её и готовят наособицу. Нашинкуют соломкой, сбрызнут кислым, притомят на сковороде в сторонке — и в общий котёл свёкла идёт уже при своей кислинке, в полной боевой готовности.

Тут, правда, вылезает вторая закавыка, и уже не про цвет. Та же кислота, что бережёт краску, картошке выйти в мягкость не даёт: в кислом она упрямится и может остаться твёрдой хоть до вечера. Поэтому свёклу придерживают до последнего и опускают в кастрюлю, когда картошка уже разварилась и спорить ей нечем.

А как опустили — дали разок булькнуть и убавили огонь. Крутого кипятка краска пуще всего и не любит: на сильном бурлении рыжеет на глазах. По той же причине вчерашний борщ лучше греть порциями, по тарелке: доведёшь до кипения всю кастрюлю разом — и она порыжеет чуть ли не быстрее свежей.

А уж до чего борщу не доверяли прежде! У «Книги о вкусной и здоровой пище» для верности припасён особый манёвр — подкрасить его отдельным настоем.

Велено залить ломтики свёклы горячим бульоном, капнуть уксуса, подержать на слабом огне, процедить — и влить в кастрюлю перед самой подачей. Солидная книга, а подстраховалась, будто не чаяла, что борщ доедет до стола красным сам.

И совсем уж диковина: краска эта умеет возвращаться. В опытах свекольный сок, прогретый почти до кипения, если его оставить в покое, понемногу снова наливался цветом — разогнутые крючки то тут, то там нащупывали свои петельки и цеплялись обратно. В холоде дело шло живее, чем в тепле. Видно, краске, как и нам, на холоде собраться проще.

А розовое пятно на полотенце как было, так и осталось. Полотенце-то кипятить никто не догадался.

Источник.

Белёвскую пастилу и сегодня продают с припиской: сделана по старинному рецепту купца Амвросия Прохорова. Слово «рецепт» рядом со словом «купец» так и рисует сундук под замком, наследника, которому тайну передали на ухо, и чужаков, что сто лет пытаются её выведать. А купец свой рецепт не прятал. Он его напечатал.

Прохоровы были купцы денежные: торговали пенькой, лесом и яблоками, даже банк в Белёве открыли свой. Но в историю Амвросий вошёл благодаря пастиле. Яблочную пастилу делали и до него, а белёвскую он придумал сам и поначалу готовил дома.

Яблок у Прохоровых было вдоволь, а как высушить их целыми горами — пришлось придумывать. Амвросий поставил на речке Вырке завод «огневой сушки» с сушилкой своей конструкции: жар шёл в неё по трубам из кочегарки. В 1888 году завод открылся, и в одном из цехов стали делать ту самую пастилу из печёной антоновки.

Года через два пастиле дали первый приз на садоводческой выставке в Петербурге, и дело пошло быстро. Магазины Прохорова открылись в обеих столицах, добрались до Киева и Тифлиса, а маленькая лавка с его пастилой появилась даже в Париже.

За океан её везли в коробках, на которых красовался его собственный завод у пруда: картинку Прохоров нарисовал сам. И вот человек, чей товар расходится по всему свету, садится и печатает книжку о том, как сделать этот товар дома.

Книжка вышла в Москве в 1899 году и называлась просто: «Приготовление белёвской чисто-яблочной пастилы». Не рекламный листок, а подробное руководство с точными пропорциями — чтобы любая хозяйка повторила всё у себя на кухне.

В ней и весь секрет, безо всякой утайки. Антоновку запекают, протирают сквозь сито, а потом долго взбивают пюре с сахаром и яичным белком. Мутовку для этого Прохоров советовал сосновую: её вертят между ладонями. Печёное яблоко от воздуха на глазах светлеет и становится почти белым — вот откуда у пастилы её белизна.

Готовую массу сушат пластами и складывают друг на друга: многослойной пастилу Прохоров тоже придумал делать сам, так она и вкуснее, и дольше хранится. А хранится, уверял он там же, года два-три; засохший кусок полежит пару дней — и снова делается мягким.

Зачем человеку своими руками учить любую хозяйку делать то, на чём он зарабатывает? На это Прохоров ответил сам, на последней странице своей книжки.

Он написал, что поймёт, усвоили ли хозяйки его науку, по одному признаку: его собственную пастилу в магазине на Петровке станут спрашивать всё реже. И что он этому обрадуется — значит, семя упало на добрую почву.

А в своём белёвском саду, который его утешал, он собирался делать другие лакомства, тоже из одних плодов.

Источник.

Осенью, перед засолкой, пустую деревянную кадку сначала хорошенько мыли. Потом клали на дно можжевеловых веток, ошпаривали их кипятком и накрывали кадку ватным одеялом. Приподнимали край и опускали внутрь раскалённые камни. Вода под одеялом шипела и глухо урчала.

Так готовил кадку под рыжики человек, много лет проработавший лесником, а Владимир Солоухин записал его способ в книгу о грибах. Казалось бы, кадку уже вымыли, клади грибы и соли. Зачем ещё ветки, одеяло и камни? И почему ветки непременно можжевеловые?

Деревянная кадка — посуда живая, без воды её дощечки рассыхаются. Поэтому в ярославском селе Всехсвятском хозяйки в июне несли кадки из-под капусты, грибов и огурцов на речку Шелекшу. Клали в каждую по камню, заливали водой и ставили в реку отмокать.

Под кадками всё лето жили налимы, большие и скользкие. Ребятишки тихонько отодвигали кадку и ловили их, кто руками, кто вилкой. А потом кадки запаривали можжевельником, мыли и осенью ставили под новые соленья.

В карельском Заонежье с деревянной посудой возились и того чаще. Молоко там ставили скисать в долблёных кадушечках, и, чтобы они были чистыми, их каждый день выпаривали горячими камнями с вереском и можжевельником.

А на Русском Севере сам можжевельник зовут вересом. «Колючий-колючий куст, злющий такой», — говорили о нём в Онежском районе. В котласской Гусихе вересом пропаривали бочку, и пиво потом выходило доброе, и капуста хорошо пахла. А в холмогорской Пукшеньге за ним посылали, чтобы посуду очистить.

Очистить и было главное. Сам Солоухин писал, что можжевеловый дух тут дело второе, без него, пожалуй, и обошлись бы. Важнее другое: кадка выходит обеззараженной, и грибы в ней зимой не закиснут и не заплесневеют.

Куст, который для этого ломали, узнать нетрудно. Хвоя у можжевельника обыкновенного (Juniperus communis) колючая и сидит по три иголки. Шишкоягоды дозревают только на второй год, поэтому на одном кусте висят сразу и зелёные, и сизо-чёрные, с восковым налётом.

В хвое и в шишкоягодах есть летучее эфирное масло. Среди деревьев и кустов можжевельник считается первым по тому, сколько летучих веществ, губительных для бактерий, он выделяет в воздух.

Это масло из можжевельника и сегодня добывают паром: пар проходит сквозь ягоды, ветки и щепу и уносит масло с собой. В кадке под одеялом пару деваться некуда. Одеялом и накрывали, писал Солоухин, чтобы пар не выходил наружу, а камни заставляли воду закипать снова, и кадка впитывала новую порцию можжевелового духа.

Что это масло делает с плесенью, проверяли и в лабораториях. Масло можжевельника обыкновенного в опытах сдерживало рост чёрной плесени. А с серой гнилью на помидорах черри испытали масло его восточного родича, твёрдого можжевельника из Китая, Кореи и Японии, и нити гриба разглядывали под электронным микроскопом.

Нетронутые нити лежали ровные и гладкие. Тронутые маслом съёжились, перекрутились и переломились.

Источник.

У старой ели нижние лапы лежат на земле, как подол, и под ними сухо даже в дождь: рыжая хвоя, шишки, запах смолы. Кто в детстве прятался под такой елью, помнит этот шалаш. А ведь иная такая же ель, низенькая и неприметная, простояла на свете девять тысяч лет с лишним.

Обычно годы у дерева считают по кольцам: одно кольцо — один год. Живое дерево ради этого не рубят — в ствол вкручивают тонкий бурав, вынимают столбик древесины и считают кольца на нём. Вот только обычная ель в лесу живёт двести пятьдесят — триста лет, редкая дотягивает до пятисот. А этой — тысячи лет. Как их сосчитали?

В шведских горах, почти на километровой высоте, такую ель и нашли — в 2004 году, географ Лейф Кульман и Лиза Эберг. Они обходили верхнюю границу леса, там, где деревья кончаются и начинается голый склон. Ростом ель в несколько метров — пройдёшь и не оглянёшься.

Назвали её Тикко: Кульман с Эберг были муж и жена, так звали их собаку, уже умершую. А с макушки срезали веточки и привили на другие ели — прижилось чуть больше половины; один саженец теперь растёт в стеклянном цилиндре во дворе больницы в Мальмё, под присмотром, со своим светом и теплом.

Ель эта — самая обычная, Picea abies, та же, что в ельниках европейской России. Так же, юбкой до снега, деревья стоят и в нашей лесотундре: внизу густые ветви, выше голый ствол; а за Полярным кругом, в Большеземельской тундре, есть и свой ельник-остров — Море-Ю, роща ели сибирской, давно отрезанная от тайги.

И Тикко такая не одна. Прежде ель считали в шведских горах поздней гостьей, а вышло наоборот: лёд сошёл с этих склонов тысяч десять лет назад, и ель явилась почти сразу следом. Таких древних елей, старше восьми тысяч лет, тут нашли около двадцати.

Растут они на этой границе по-особому. Тяжёлый снег каждую зиму пригибает нижние ветви к земле, те прирастают корнями, и поднимаются новые стволы — дерево растёт кустом. А ствол живёт около шестисот лет: сколько ни считай на нём кольца, узнаешь возраст ствола, а не ели — отживёт один, из того же корня встаёт следующий, и так тысячи лет.

У самой Тикко прямой ствол поднялся над снегом лишь в конце тридцатых: лето в этих горах за век потеплело на градус, и ель «встала». А до того она тысячи лет жила низким кустом, прижатым к земле под снег. По стволам тут и считать нечего — у соседней такой же в самом толстом стволе набралось около четырёхсот колец, несколько веков, и только.

Раз ствол ничего не скажет, искать стали под деревом. Отвели нижние ветви, разгребли сухую рыжую хвою — а под ней сырой тёмный торф; копали сквозь него до твёрдой почвы, где на ладонь, где на полметра. В холодном торфе древесина почти не гниёт и может пролежать тысячи лет.

И там нашлись куски старой древесины и шишки. Чьи? Под плотной юбкой, на толстом слое хвои, семена ели не всходят — молодому деревцу тут взяться неоткуда. Значит, это её собственные прежние стволы и ветви, что век за веком отмирали и падали под неё. Правда, ДНК обломков с живой елью никто не сверял — что это одна и та же ель, поняли по приметам.

Возраст обломков узнали по радиоуглероду. Пока дерево живёт, оно набирает из воздуха особый, радиоактивный углерод; после смерти тот медленно убывает — по остатку и считают, когда дерево было живым.

И из того, что лежало под юбкой, лаборатория прочла целую лестницу лет. Одной шишке — больше пяти с половиной тысяч лет. Куску ствола рядом — девять тысяч. Нашёлся и совсем молодой: ему не набралось и четырёхсот.

А самому старому обломку, куску её прежнего ствола, — 9 550 лет. Значит, столько же, самое малое, и живой ели, что стоит над ним: когда она пустила здесь первый корень, люди ещё не умели писать.

Источник.

Хорошего кролика должно быть много. Но фландры — это уже перебор. Только представьте: 12 килограммов чистого, породистого кроля! Это настолько много, что уже даже плохо: как, блин, прокормить грызуна размером с молодого пса?

Можно подумать, что кролики-гиганты — это новодел, жутковатый ребёнок современной селекции, которая пустилась во все тяжкие в последние десятилетия. Однако это вообще не так. Первые письменные упоминания о фландрах — это записи биолога-селекционера за 1860 год — 166 лет назад! Ну а по косвенным данным фландры как порода существуют уже около 400 лет. Что превращает гигантских кроликов в настоящих старейшин, одну из первых осознанно выведенных пород кролей на планете.

В прошлом европейцы очень ценили фландров, особенно на территории Фландрии (Бельгия), в честь которой кроликов и назвали. Шикарный мягкий мех и большое количество вкусного мяса позволяли людям закрывать глаза на некоторые недостатки породы.

Но время шло, и популярность мегакроликов пошла на спад — их начали вытеснять кролики средних размеров, не страдающие от профессиональных болезней гигантов: дисплазии суставов, мозолей на ступнях, сердечной недостаточности и перегрева в жаркую погоду. А самое главное — они оказались куда более плодовитыми, чем неповоротливые здоровяки.

На этом этапе большинство пород домашних животных просто исчезает. Они тихо вымирают за пару десятилетий, оставляя после себя лишь пару строчек в реестрах пород. Но фландров ждала другая дорога: потеряв работу они обрели популярность. Где-то с 1910 года фламандские гиганты начали проникать на американские выставки животных. Невиданные ранее кролики быстро обрели популярность, но не как хозяйственные животные, а как домашние питомцы! В этой роли они остаются и по сей день.

Так бывшие крестьянские подопечные превратились в питомцев премиального уровня. Сам крольчонок-фландр стоит 150-250 долларов, а ему ещё нужен большой вольер, в которым метровый кролик может разместиться с комфортом. Кроме того, он — один из самых прожорливых кроликов на планете. Взрослому фландру весом более 8 кило подавай 600-800 грамм овощей в день и неограниченный доступ к сену или свежей траве — грызун съедает никак не меньше полкило в сутки. Ну и про ветеринаров не забываем. Несмотря на размеры животинка это хрупкая и весьма уязвимая к болезням.

Но затраченные деньги фландры отрабатывают довольно неплохо, куда лучше неконтактных рептилий. Ведь эти кролики удивительно спокойны и податливы. Общительными их назвать сложно, но они быстро привыкают к человеку, позволяют носить себя на руках и почти никогда не кусают. Что очень хорошо, ведь грызуны такого размера могут быть очень опасны, если захотят.

Источник.