Контролёра на Агропроме звали Пастух.
Не сталкеры звали — он сам себя так назвал. Не словами — действием. У него было стадо: двенадцать зомбированных сталкеров, которых он водил по подземельям, как пастух водит овец. Кормил — в каком-то смысле. Заботился — в каком-то смысле. Держал живыми — в том единственном смысле, который знают контролёры: тело дышит, ноги идут, руки держат автомат. Что внутри — пусто. Кто был внутри — стёрт. Как текст на доске, по которой прошлись мокрой тряпкой.
Я знал о Пастухе два года. Слышал — по рассказам, по рации, по тому тихому гулу, который идёт от контролёров и который я чувствую за километры. Обычный контролёр гудит, как трансформатор. Пастух — гудел, как электростанция.
Я его обходил. Не из страха — из расчёта. Контролёр такой мощности — это не бой. Это — самоубийство. Пси-волна обычного контролёра ломает рассудок за секунды. Пастух мог — я это чувствовал, знал без источника — мог стереть сознание за доли секунды, на расстоянии, которое делало бессмысленным любой автомат.
________________________________________
Фитиль пропал во вторник. Не пришёл на Росток, не вышел на связь. Бывает — в Зоне пропадают, это норма, это привычка, это — фон, на котором живёшь. Но Фитиль не пропадает. Фитиль — просачивается. Через любое оцепление, через любую ловушку, через любую тварь. Фитиль выживает — это его свойство, как у меня — знание без источника, как у Бармена — бесконечное терпение.
Фитиль не пропадает. Но Фитиль — пропал.
Среда. Четверг. Тишина. Ни сигнала, ни КПК, ни следов.
В пятницу я пошёл искать.
Не потому что герой. Потому что Фитиль — Санька — носит белое перо в контейнере, над сердцем. Потому что у него горящие глаза и привычка просачиваться. Потому что он слушал мои истории и не перебивал. Потому что — потому что. В Зоне «потому что» не нуждается в продолжении.
________________________________________
Я нашёл его след на подходе к Агропрому. Не физический — информационный.
Моё чувство — то, которому нет названия — вело, как собака ведёт по запаху. Только я шёл не по запаху, а по — отсутствию. Там, где прошёл контролёр с зомбированным сталкером, остаётся пустота. Дыра в фоне. Место, из которого выкачали — что? Жизнь? Волю? Тепло? Не знаю. Но дыра — ощутимая, как сквозняк.
След вёл в подземелья. Вниз, через корпус, через подвал, через люк, через ещё один подвал. Глубоко. Глубже, чем я бывал.
Я шёл и чувствовал Пастуха. Его гул — ровный, мощный, давящий — нарастал с каждым шагом вниз. Как нарастает шум водопада. Как нарастает боль. Как нарастает неизбежность.
На третьем подуровне — темнота. Фонарь вырезал круг на бетонном полу, и в круге — следы. Много следов, разных, хаотичных. Стадо. Двенадцать пар ног, шаркающих, неровных. И одна пара — лёгкая, быстрая, фитилёвская.
Среди чужих.
________________________________________
Я выключил фонарь.
В темноте — лучше. В темноте я чувствую — чётче, точнее, без помех.
Зрение мешает — оно показывает то, что есть, а мне нужно видеть то, чего нет. Дыры. Пустоты. Следы стёртых сознаний.
Пастух был — впереди. Метров пятьдесят, может шестьдесят. Я чувствовал его, как чувствуешь жар печки через закрытую дверь. Горячий, плотный, давящий. И вокруг него — тринадцать пустых оболочек, тринадцать тел без людей, тринадцать — включая Фитиля.
Фитиль — ещё не пуст. Я это почувствовал — и от этого стало одновременно легче и страшнее. Легче — потому что не поздно. Страшнее — потому что не пуст — значит, процесс идёт. Пастух его стирал. Медленно, слой за слоем.
Как стирают — нет, не текст с доски. Как стирают человека из человека, оставляя оболочку, скорлупу, тело, которое ходит и дышит, но внутри которого — никого.
Сколько у Фитиля времени? Час? Два? Не знаю. Контролёры стирают с разной скоростью, зависит от мощности контролёра и от — сопротивления жертвы.
Фитиль — упрямый. Фитиль сопротивляется. Я это чувствовал — слабое, неровное биение внутри пустоты, как пульс на тонком запястье. Он — ещё — был.
________________________________________
Я мог вернуться. Привести людей — долговцев, свободовцев, кого угодно. Штурмом, с гранатами, с огнемётом. Так берут контролёров — издалека, группой, подавляя огнём, не давая ударить пси-волной. Так — правильно.
Так — безопасно.
Так — долго. Часы. Которых у Фитиля — нет.
Я пошёл дальше. Один. В темноте. Навстречу Пастуху.
________________________________________
Я это понял, когда до него оставалось метров тридцать. Гул изменился — стал направленным, сфокусированным. Пастух знал, что я иду. Знал — давно. Может, с того момента, как я спустился в подземелье. Может — раньше.
Контролёры его уровня чувствуют — далеко.
Коридор закончился. Зал — большой, бетонный, с низким потолком и колоннами. Бывший бункер, бывший склад, бывшее что-то. Сейчас — логово.
________________________________________
Тринадцать фигур стояли вдоль стен. Неподвижные, одинаковые в своей пустоте: руки вдоль тела, головы опущены, глаза открыты и мёртвые.
Двенадцать — незнакомые, разной давности, разной степени распада. Некоторые — свежие, в целом снаряжении. Некоторые — старые, в лохмотьях, с кожей серой, как бетон. Стояли, как манекены в витрине. Как инструменты на стене. Как коллекция.
Стоял у дальней стены. Глаза — открыты. Лицо — на лице ничего. Не страх, не боль, не пустота. Промежуточное состояние: как лицо человека, которого разбудили посреди сна и он ещё не понял — где он, кто он, что происходит.
Между — здесь и нигде. Между — собой и никем.
Перо — контейнер — на груди, в нагрудном кармане. Я видел выпуклость под тканью. Ещё не отобрал. Или — не смог отобрать. Или — не стал.
За Фитилём, в углу — Пастух.
________________________________________
Не как тот контролёр на Кордоне, маленький, робкий, стучавшийся в мою голову кончиками пальцев. Пастух был — огромный. Не телом — телом он был обычный, даже мельче обычного контролёра: щуплый, сгорбленный, с тонкими руками и непропорциональной головой. Огромный — присутствием. Он заполнял зал, как запах заполняет комнату, как звук заполняет собор. Его было — слишком много для одного тела, и избыток выливался наружу, давил на стены, на потолок, на воздух.
Первый удар пришёл сразу. Без предупреждения, без прелюдии. Пси-волна — лобовая, как таран. Я — ждал. Щит — тот, который я не знаю, как ставлю — встал за долю секунды до удара. Волна ударила в щит, и щит — выдержал.
________________________________________
Это было как стоять на мосту, по которому бьёт река. Я — мост. Щит — опоры. Волна — река, бесконечная, чёрная, ледяная. Удар — откат — удар — откат. Пастух бил ритмично, методично, без эмоций. Как машина. Как пресс.
Каждый удар — одинаковый, каждый — точный, каждый — на полную мощность.
Я стоял. Щит держал. Но я чувствовал — трещины. Мелкие, на периферии, там, где щит — тоньше всего. Пастух не просто бил — он искал. Искал слабое место, как вода ищет щель, как корень ищет трещину в камне. Бил — и слушал, как щит отзывается. Бил — и учился.
Контролёры не учатся. Контролёры — бьют. Тупо, в лоб, одной волной. Этот — учился. Менял частоту, угол, ритм. Каждый следующий удар — чуть другой. Чуть точнее. Чуть ближе к трещине.
Щит — не стена. Щит — я. То, чем я отличаюсь от других, — от сталкеров, от людей, от всех, кто падает под пси-волной. У меня — есть что-то, что не ломается. Не потому что крепкое — потому что другое. Другой природы, другой архитектуры. Пси-волна контролёра — биологическая, грубая, как кувалда. Мой щит — из того же, из чего я сам: из неизвестного, из промежуточного, из того, что между.
Между — не ломается. Между — гнётся.
________________________________________
Пастух ударил — иначе. Не волной — иглой. Тонкой, точной, направленной в одну точку. Игла прошла через щит — через трещину, которую он нашёл за двадцать секунд атаки — и коснулась меня.
Боль.
Нет — не боль. Вопрос. Игла была — вопросом. Пастух спрашивал — не словами, не мыслями, а той чистой, голой интенцией, которой владеют контролёры высшего порядка.
Он спрашивал: что ты такое?
Не «кто» — «что». Для него я не был человеком. Для него — я был аномалией. Чем-то, что стоит посреди его территории и не падает, и не ломается, и не становится тринадцатым четырнадцатым — в его стаде. Чем-то — неправильным.
Я не ответил. Не потому что не мог — потому что ответ дал бы ему информацию. Дал бы — частоту. А частоту — можно настроить. А настроив — пробить.
________________________________________
Я пошёл вперёд. Шаг. Ещё шаг.
Пастух ударил — обеими руками, если так можно сказать о пси-атаке.
Двойная волна, с двух сторон, как челюсти, смыкающиеся на добыче. Щит — качнулся тяжело, как дерево в бурю. Трещины — расширились. Я почувствовал, как что-то внутри — не щит, а то, на чём щит стоит — сдвинулось. Как фундамент, дающий крен.
Вот это было — новое. Пастух включил стадо. Двенадцать пустых тел — одновременно — открыли рты и закричали. Не своими голосами — его. Пастух кричал двенадцатью ртами — и крик был не звуком, а пси-волной, усиленной, раздробленной на двенадцать источников. Двенадцать направлений.
Двенадцать игл — одновременно.
Не сломался — треснул. Я почувствовал, как трещина прошла от края до середины — широкая, холодная, — и через неё хлынуло. Чужое. Тёмное.
Пастух — в меня. Не весь — часть. Щупальце, протиснувшееся через щель.
Оно коснулось — памяти. Моей пустой, дырявой памяти. И —Отдёрнулось.
Как рука от горячего. Как — от ожога. Пастух — отдёрнулся из моей головы, и в этом движении — я почувствовал — был ужас. Не мой. Его. Пастух увидел что-то — в моей пустоте, в моём прочерке, в том месте, где у людей — прошлое, а у меня — ничего. Он заглянул — и то, что увидел, его напугало.
Что он увидел? Я не знаю. Я никогда не знаю, что у меня внутри — под пустотой, за пустотой, в той глубине, куда я сам не заглядываю. Может — код. Может — антенну. Может — серверную комнату с мигающими огнями. Может — что-то, у чего нет образа, потому что оно — больше любого образа.
Пастух отступил. Физически — шаг назад. Пси-поле — схлопнулось, как зонт.
Стадо — замолчало. Двенадцать ртов закрылись. Тишина.
________________________________________
И в этой тишине — я ударил.
Не пси-волной. У меня нет пси-волны. У меня — другое. То, чем я вхожу в сети, в код, в чужие системы. То, чем латал дыру в прошивке. То, чем играл на Немой. То, чем отпускал графиню.
Не в голову — в него. Целиком. Как входят в комнату — распахнув дверь, без стука, без «пожалуйста». Потому что за этой дверью — Фитиль. И времени — нет.
Внутри Пастуха было — пусто. Не как у стада — те были стёрты, обнулены, пусты, как чистый лист. Пастух был пуст иначе: как бывает пуст храм, из которого вынесли иконы. Стены — стоят. Форма — есть. Но — пусто. Гулко.
Он когда-то был человеком. Давно — так давно, что от человека остался только контур, план здания, из которого съехали все жильцы. Внутри этого контура — мощь. Чистая, сырая, неоформленная. Пси-энергия, которая росла годами, десятилетиями, — как опухоль, как кристалл, как нечто, что не знает, зачем оно растёт, но не может остановиться.
И стадо. Двенадцать — теперь тринадцать — сознаний, которые он стёр и использовал как — антенны. Как усилители. Каждый зомбированный сталкер — ретранслятор, через которого Пастух бил шире, дальше, точнее. Не рабы — периферия. Не жертвы — инструменты.
Фитиль — тринадцатый, последний, — ещё не стёрт. Ещё — горит. Слабо, как угли под пеплом, но — горит. Я видел его — внутри Пастуха, в той структуре, которой Пастух подключал стадо к себе: тонкие нити пси-связей, тянущиеся от контролёра к каждому телу, — и тринадцатая нить, та, что шла к Фитилю, — напряжённая, вибрирующая, сопротивляющаяся.
Санька дрался. Изнутри, без оружия, без шансов — дрался. Цеплялся за себя, за своё имя, за то, что делает его — им. Я чувствовал: белое перо.
Контейнер на груди. Фитиль держался за перо — не руками, а памятью, тем единственным, что контролёр ещё не стёр: памятью о белой птице, о красоте, о том, что за него — дрались.
________________________________________
Я нашёл нить. Тринадцатую. И —— Не — отдам, — сказал Пастух.
Не вслух. Внутри. Изнутри себя — мне, вошедшему в него. Первые слова.
Человеческие слова, на русском языке, грамматически правильные. Где-то — на самом дне этой пустой, гулкой, холодной архитектуры — ещё был кто-то, кто помнил слова.
— Он — мой, — сказал Пастух. — Они все — мои. Мне нужны.
Пауза. Долгая — для существа, которое думает со скоростью электрического импульса.
— Без них — тихо. Без них — пусто. Без них — один.
Я стоял внутри Пастуха, и Пастух — стоял вокруг меня, и мы были — одновременно — два существа и одно пространство. И я услышал — не слова, а то, что за словами: тоску. Такую же, как у того, что ломилось через дыру в прошивке. Такую же, как моя — по той, которую не помню.
Тоска одиночества, абсолютного, безвыходного, длящегося годами, десятилетиями.
Тоска существа, которое выросло из человека и перестало быть человеком, но не перестало — нуждаться.
Стадо — не рабство. Стадо — семья. Единственная, которую он мог иметь: стёртые, пустые, послушные — но рядом. Тела, которые дышат, ходят, стоят вдоль стен. Не люди — но не один. Не живые — но не тишина.
Мне стало — на мгновение — жаль.
Потом я вспомнил лицо Фитиля. Промежуточное. Между собой и никем. И жалость — не ушла, нет. Осталась. Но рядом с ней встало — другое.
— Отпусти, — сказал я. — Его. Сейчас.
________________________________________
Не кулаки, не оружие, не пси-волны. Другое. Я — тянул нить, ту, тринадцатую, тянул Фитиля из Пастуха, как тянут нитку из ткани. Пастух — держал. Вцепился — всей своей мощью, всей пустотой, всем одиночеством.
Держал — потому что отдать — значит снова на одного меньше. Снова тише.
Снова пустее.
Я тянул. Он держал. Нить — звенела между нами, как струна, натянутая до предела.
Пастух ударил — изнутри. Не волной — собой. Всей массой своего присутствия, всей мощью, которую копил десятилетия. Ударил — в меня, в то место, которое он видел, когда заглядывал, и от которого отдёрнулся.
Ударил — сознательно, зная, что там — страшно. Ударил — потому что выбора не было.
Удар прошёл через щит — щита уже не было, я был внутри него, а он — внутри меня, границы смешались — и ударил — в пустоту. В мою пустоту, в прочерк, в то место, где нет прошлого.
________________________________________
Я не знаю, что произошло. Не знаю — и, может быть, не узнаю никогда.
Пустота — моя пустота, то «ничего», которое вместо прошлого — открылась.
На секунду. На вспышку. Как открывается дверь, за которой — не комната, а — бездна.
Не пси-волной. Голосом. Своим — человеческим, забытым, истлевшим голосом, из-под слоёв мутации, из-под десятилетий нечеловеческого существования.
Закричал — как кричит человек, который падает. Который видит дно. Который понимает.
Нить — тринадцатая — оборвалась. Не я оборвал — Пастух отпустил. Разжал. Сбросил. Как сбрасывают то, что обжигает.
И — остальные. Все двенадцать нитей — одновременно — лопнули. Как струны, как верёвки, как связи, которые держали двенадцать тел в орбите одного одиночества. Лопнули — и тела осели. По стенам, на пол, мешками, куклами.
Освобождённые — от него. Не к жизни — двенадцать были пусты давно и бесповоротно. Но — от него.
Фитиль — упал. Живой. Я чувствовал — пульс, сознание, Санька, перо на груди, всё — на месте.
________________________________________
Я вышел из Пастуха.
Как выходят из комнаты — шагнул, и всё. Снова — два отдельных существа. Я — в зале, с фонарём. Он — в углу, скрюченный, маленький.
Пастух лежал на полу и дрожал. Всё тело — мелкая, частая дрожь, как у мокрой собаки. Голова — прижата к бетону. Глаза — открыты. Маленькие, тёмные — и в них, впервые, — не пустота. Не мощь. Не голод.
Он смотрел на меня — и боялся. Не смерти — того, что увидел. Того, что моя пустота ему показала. Того, что было — за дверью.
Я стоял над ним. Автомат — на плече. Я мог выстрелить. Должен был — по всем законам Зоны, по всем правилам выживания. Контролёр — мёртвый контролёр. Других не бывает.
Пастух лежал. Дрожал. Не двигался.
— Уходи. Без стада. Без людей. Один. Как — есть.
Маленькие глаза — на мне. В них — страх, и за страхом — вопрос. Тот же, что он задавал иглой: что ты такое?
— Уходи, — сказал я в третий раз. — И не возвращайся.
Пастух поднялся. Медленно, на кривых ногах, шатаясь. Маленький, щуплый, горбатый. Без стада, без мощи, без двенадцати ртов, которыми кричал. Один — как боялся. Один — как заслужил.
Пошёл. К выходу, к коридору, к лестнице. Шаркая, покачиваясь. Не оглянулся.
________________________________________
Фитиль очнулся через час. Я сидел рядом, ждал. Он открыл глаза — свои, фитилёвские, горящие — и первое, что сделал: рука — к груди, к карману, к контейнеру.
— Тихий... — голос — хриплый, слабый. — Тихий, я...
— Нет. Сейчас. Я его слышал. Изнутри. Он... Тихий. Он был — одинокий. Такой одинокий, что — брал людей, чтобы не — слышать — тишину.
— Это не оправдание, — сказал Фитиль. — Я знаю. Не оправдание. Но я — слышал. Как он... как ему пусто. Как ему — всегда — пусто.
— Я знаю, — сказал я. — Я тоже слышал.
Я помог ему сесть. Дал воды из фляги. Подождал, пока выпьет. Потом:
— Потому что убить одинокого — легко. А оставить одиноким — правильно. Не добро, не милосердие. Правильно. Он должен нести — свою пустоту. Сам. Без чужих жизней внутри.
Фитиль молчал. Пил воду. Потом — тихо:
— Тихий. Что он увидел? В тебе? Он — закричал.
Я встал. Протянул ему руку — поднял. Фитиль покачнулся, устоял.
— Не знаю, — сказал я. — И не хочу знать.
________________________________________
Мы вышли к утру. Солнце — мутное, зоновское — лежало на горизонте, как медная монета. Фитиль шёл рядом, молча. Левая рука — на контейнере, на груди. Правая — на автомате. Живой. Весь — живой. Весь — свой.
На Ростоке — Бармен, чай, стойка. Кружка с трещиной. Обычное утро.Фитиль сел, обхватил кружку двумя руками, и сидел так — долго, не пил, просто держал. Грел руки. Грел — себя. Возвращал — себя.
Просто. Как тогда — птице. Как говорят — за чай, за сигарету, за жизнь.
— Не за что, — сказал я. И подумал — не подумал, а — почувствовал: четвёртая нота. Та, из пера, та, которой не хватало. Она звучала — тихо, тонко, высоко — где-то между нами, между кружкой и стойкой, между утром и ночью, между тем, что было, и тем, что — будет.
Четыре ноты. Три — и одна.
Колыбельная — и крик птицы.
Тишина — и голос.
Пустота — и то, что в ней живёт.
________________________________________
Пастуха не видели два месяца. Потом — видели. Далеко, на границе Рыжего леса, на закате. Один. Без стада. Маленький, сгорбленный, медленный. Шёл — куда-то. Не к людям, не к территориям. Просто — шёл. Один сталкер, видевший его в бинокль, сказал: «Он шёл и оглядывался. Как будто ждал. Как будто думал — кто-нибудь придёт.» Никто не пришёл. Сталкер опустил бинокль и пошёл своей дорогой.
На Агропроме с тех пор — тихо. Двенадцать тел нашли в подземелье — мёртвые, пустые, упокоенные. Кто-то — может, «Долг», может, кто-то другой — вынес их наверх и закопал. Без имён — имён никто не знал. Без крестов — в Зоне не ставят крестов. Просто — земля. Просто — тишина. Та, которая — не пустая. Та, в которой — двенадцать тех, кого наконец отпустили.
