Мужчины были из приезжих, те кто потянулся в город после возобновления работы шахт. В родных краях они ходили на охоту по несколько раз в год, и брали разные трофеи, при этом не обременяя себя приобретением соответствующих лицензий на отстрел тех или иных зверей. Таких ещё называют браконьерами, правда стреляли они всё же для себя, а не на продажу и в разумных пределах, чтобы ничего не выбрасывать. Этим и успокаивались, разделывая очередного кабана или лося, которого подстреливали в лесах.

Сегодня они вышли также в надежде добыть что-то серьёзное. Лось был бы кстати, но они бы не побрезговали и любой другой дичью. Прежде чем собраться на охоту, они подробно изучили карты местного леса, пообщались с местными и были подготовлены по последнему слову техники. Помимо очевидных карт и компасов, у них были навигаторы с GPS, а это куда серьёзнее тех игрушечных аналогов, что вшиты в любом смартфоне. Вылазка не обещала быть долгой, или очень дальней, ведь в первую очередь целью был интерес и интересное проведение времени, а не погоня за зверем длинной в несколько дней. В планах был один ночлег, поэтому они взяли с собой большую тёплую палатку и припасы на пару дней.

В лесу стояла звенящая тишина, нарушаемая только хрустом снега под ногами охотников. Это было немного странно, ведь раньше было слышно хотя бы птиц, а теперь и те куда-то делись, но охотники не сильно беспокоились об этом, ведь до намеченного места стоянки было ещё пара часов ходьбы, а там уже начинались охотничьи угодья, в которых точно должно быть всё, что может пожелать такого рода "спортсмен", как они себя иногда называли.

За разговором мужчины не заметили, как из облепленных снегом кустов им навстречу вышел старик. Одет он был очень несуразно: драный ватник был надет наизнанку и не застегивался на все пуговицы, мешковатые штаны словно состояли из одних только заплаток, так что невозможно было понять из какого материала были изначально пошиты. Старик был подпоясан толстой верёвкой в два оборота, а на ногах были какие-то обноски вместо сапог, местами перетянутые какими-то верёвками и, как и штаны, не были обделены заплатками, пришитыми кое-как. На голове у деда красовалась вязаная шапка крупной вязки, сквозь дыры в которой выбивались серые, грязные пряди редких волос.

Старик хромающей походкой шёл навстречу компании охотников, опираясь на крючковатую палку, видимо, заменяющую ему трость или посох. Он встал метрах в пяти от мужчин и сказал своим скрипучим, старческим голосом:

-Вы, сынки, кто такие будете? Куда это вас несёт на ночь глядя в чащу?

-Мы, дед, охотиться идём, тут говорят километрах в пяти дичь водится в изобилии, вот решили проверить. Ты, кстати, не в курсе, мы в том направлении идём? А то, по нашим прикидкам уже должны прийти на место, но никаких ориентиров не видно. Нам вроде озеро нужно обогнуть и за ним уже и зверь водиться должен. Так?

-Охотники значит, - старик нахмурился, и после произнёс серьёзным голосом, - верно идёте, а только зверя стрелять тут никак нельзя, закон тут в лесу тоже есть, что бесчинства творить не положено.

-А, так ты лесник местный, или егерь? Так мы законы уважаем, - проговорил один из охотников, и деловито полез во внутренний карман своей куртки, немного там покопавшись, он достал две купюры по пять тысяч рублей и протянул их леснику, - вот, всё как полагается, взносы на поддержание лесного хозяйства. Ну, что? Вопрос решён, мы пойдём?

Лесник взял деньги, повертел их тощими пальцами, затем спрятал за пазуху и ответил:

-Да, приглядываю тут за лесом, слежу чтобы порядок кругом был, чтоб пожаров не было, чтобы зверьё водилось и не болело. Про охоту, - тут он замялся, - Дело ваше, ребята, но только я вам более тут не помощник, дела у меня тут ещё есть, работа. Туда вам, ступайте, - сказал старик, указывая в сторону ельника.

Мужчины попрощались с лесником и пошли в указанном направлении. Они принялись живо обсуждать явление внезапного деда среди леса: кто-то даже сказал, что это, наверное, вообще бомж, и что не следовало давать ему ни копейки, но в итоге все сошлись на том, что скорее всего это действительно был лесник, который уже порядком выжил из ума на старости лет, и пускай лучше дед побалует себя хорошей водкой с закуской, чем пойдёт на принцип и заявит на них, ведь штрафы могут быть куда более серьёзными, а там и уголовку какую могут пришить.

Густой ельник был с трудом проходим, но других ориентиров, кроме тех, что дал лесник, просто не было. Навигатор давно сошёл с ума, и точка местоположения скакала по карте как блоха, так что толку от него не было. Стрелка компаса напротив просто застыла на месте, как приклеенная, и не двигалась с места, куда бы мужчины ни пытались повернуть. На карте этого ельника не было вовсе, однако охотники не нервничали, а свалили всё на барахлящую электронику и, видимо, залежи каких-то металлов под землёй, ведь весь район был испещрен шахтами, поэтому такой вариант был вполне правдоподобен. Про карту даже и думать особенно не стали, просто решили, что им продали какое-то старьё, где данные остались ещё со времён союза, а с тех пор растительность запросто могла измениться.

Одно было странно, лесник указал именно это направление, но никакого озера так и не было видно, к тому же начало смеркаться, а лёгкая поземка заметала следы, которые были оставлены в тесном лесу. Спустя ещё полчаса бесконечного движения сквозь ели, которые уже смешались в сплошную стену колючих ветвей, засыпанных снегом, группа наконец вышла на большой пустырь. Решив, что где-то там дальше и есть озеро, был разбит лагерь. Мужчины наломали ельника, сделав мягкую и тёплую подушку под полом палатки, срубив несколько деревьев они разведи костёр, поели, выпили бутылку коньяка, взятую исключительно в терапевтических целях, и легли спать.

Ночь была беспокойной. Ровно в три часа утра все четверо вскочили от громкого рёва где-то неподалеку, от силы метрах в двадцати. Охотники похватали ружья и выскочили на улицу. Под ногами захлюпало.

-Трясина! Откуда?! Мы же не могли поставить лагерь в болоте!

Мужики в панике топтались на месте, пытаясь не увязнуть, и при этом озираясь по сторонам, но вокруг была такая темнота, что разглядеть в ней что-либо было не под силу человеку без фонаря. Рëв раздался совсем близко. Огромная лапа смахнула одного из охотников будто бы сор со стола, и тот с криком боли и ужаса улетел в темноту. Болото сочно чавкнуло, и крик, еле успев смениться на бульканье, мгновенно стих.

Один из охотников не поддался всеобщей панике, он вскинул ружьё и сделал два выстрела в сторону откуда вылетела лапа, убившая товарища. И тут же раздался звериный, не похожий ни на что крик, утробный, полный злобы и какой-то неестественной силы. Что-то исполинских размеров рванулось к оставшимся в живых на болоте.

Это существо не было ни на что похоже: оно было вдвое выше любого самого рослого человека, и было совершенно очевидно, что названия ему не давал ни один из ученых, поскольку никто ни разу его еще не встречал. Гигантские раскидистые лосиные рога венчали мощный череп, не то медвежий, не то лошадиный, в вытянутой пасти кинжалами блестели острые клыки. Обезьяноподобное тело было покрыто густой и жёсткой как прутья чёрной шерстью, которая на загривке становилась похожа на иглы дикобраза. Передние конечности были мощными и длинными лапами, заканчивавшимися когтями-бритвами размером со столовый нож. Задние лапы были меньше передних, а оканчивались раздвоенными копытами, за спиной маятником ходил длинный хвост с кистью той же черной щетины на конце. Существо уже намеревалось разорвать людей на части, но вдруг раздался тихий, но властный и скрипучий голос:

-Стой! Пока рано.

Мужчины окаменели от произошедшего, и лишь смогли медленно обернуться в сторону голоса, а стрелок наощупь, судорожно пытался вставить в ружьё новые патроны. Из леса медленно вышел тот самый лесник, которого они встретили днём. Он выглядел немного иначе, в нём ощущалась какая-то незримая и неестественная сила, переполнявшая дряхлое тело. Один из группы вдруг сорвался и закричал: "Дед, сука старая, ты куда нас завел?!", но вдруг резко осёкся, охнул и начал в панике смотреть себе под ноги. В считанные секунды из болотной жижи вокруг кричавшего вылезли толстые, извилистые корни, которые стали окутывать сначала ноги своей жертвы, а после и тело с головой, пока человек не стал походить на муху в коконе паука. После раздался треск, сначала это был тихий треск корней, которые сжимали тело всё плотнее, а затем затрещали кости, выгибая конечности в невозможные стороны. Грубиян кричал совсем недолго: всё действо заняло не больше пяти секунд, а потом корни свернули ему шею. Он так и остался висеть в них, с немым ужасом в налитых кровью широкого распахнутых глазах.

Раздались ещё два громких выстрела: это снова был стрелок, который смог совладать с непослушными пальцами и зарядил таки свое ружье во второй раз. Обе пули влетели старику точно в грудь с каким-то тупым звуком. Такой залп должен был свалить деда замертво, но тот едва качнулся. Крови не было, старик лишь похлопал по ватнику, из отверстий которого вылетела древесная стружка.

-Храбрый, сильный духом, воин, а не просто охотник. Ты тоже осквернял другие леса, убивал ради забавы, но я отпущу тебя, чтобы ты поведал всем мою волю. Беги прочь из моей чащи, и пусть все узнают, что древняя сила вновь берёт назад власть над этим местом.

На глазах старик начал меняться. С шорохом ветвей и хрустом коры, он будто прорастал сам из себя. Глаза впали, их заволокло пеленой, а голова увеличилась в размерах, став более вытянутой. Седые волосы деда обратились лишайником, пробившимся сквозь вязанную шапку. Лицо посерело, покрылось морщинами, трещинами, как старая дубовая кора. Руки одеревенели, а пальцы стали толстыми сучьями. Спустя несколько мгновений он уже наголову возвышался над человеком, худой, покрытый корой, с торчащими то тут, то там мелкими ветками.

-Я пришёл по зову зимы. Она призвала меня очнуться ото сна именем Велеса, и я откликнулся, чтобы вершить суд над зазнавшимися людьми, ведь вы решили, что сами теперь можете властвовать над природой. Я напомню вам кого нужно бояться и почитать, напомню, пред кем пресмыкались и кого страшились повстречать в лесах ваши предки. А теперь, прочь!

Леший махнул рукой в сторону, и лес расступился, оголив небольшую просеку.

-Мой товарищ, - пробормотал ошарашенный охотник, - что с ним? Он тоже может идти?

-Только ты, а он получит свою плату за дела, что творил, за свою трусость, недостойную уважения.

Последний из группы всё это время стоял на месте, схватившись за голову. Он просто мотал ей из стороны в сторону, уставившись в землю и шептал себе под нос что-то нечленораздельное.

-Можно, - сказал Леший, и в ту же секунду челюсти монстра, что всё это время скалой возвышался над палаткой, сомкнулись вокруг головы несчастного, оторвав её вместе с запястьями. Кровь брызнула в разные стороны, как сок из разбитого арбуза. Безголовое тело рухнуло в болотную жижу, и начало медленно в неё погружаться, увлекаемое корнями, которые стали его оплетать.

Не помня себя последний оставшийся в живых охотник бросился бежать по открывшейся просеке прочь от места ужасной расправы над его товарищами, и от непостижимого первобытного страха, который проник в каждую клетку его тела. Лес за его спиной смыкался с треском ветвей, а в далеко за спиной раздавался громкий скрипучий хохот Лешего. Спустя считанные минуты мужчина выбежал к краю леса, в то самое место, откуда он с товарищами еще утром в него вошел. Рядом стояли их припаркованные машины, а в далеке блестели огни ночного города.

Я понизила голос до шепота, хотя вокруг никого не было.

— Вчера. Я думала, готова ко всему. Наручники, шлепки… Мы в постели, страсть. И тут он толкает меня на спину, прижимает руки и говорит таким низким голосом: «Сейчас я напишу на твоем теле самое мерзкое, самое грязное слово, чтобы ты сгорела от стыда».

— Ого! — глаза Лены округлились. — И что? «Шлюха»? Или хуже?

Я закрыла лицо руками, плечи затряслись от смеха. Истерического, нервного.

— Ленка, если бы. Я смотрю вниз, а там красным перманентным маркером, на весь живот: КЕПЧУК. Через «п» и «у».

Мы расхохотались, и смех эхом отразился от кафеля.

— Господи, идиот! — вытирала слезы Лена. — И что ты?

— Выгнала, конечно. Маркер еле оттерла, кожа до сих пор красная. А он говорит: «Теперь ты помечена. Теперь ты видишь суть». Больной, блин.

Я вернулась в общагу в приподнятом настроении. История про «Кепчук» уже разлеталась по чатам. Вадим был уничтожен, превращен в анекдот.

Я села за курсовую по Мандельштаму. Открыла файл.

«В творчестве поэта прослеживаеться…»

Ворд подчеркнул красным. Опечатка. Стерла мягкий знак. Набрала снова:

«Прослеживаеться».

Снова красное. Пальцы сами поставили лишний знак. Я потрясла кистями — устала.

Решила заглянуть в учебник. Академическое издание, МГУ.

«Осип Мандельштам, безусловно, являеться одним из ключевых фигур…»

Холодок пробежал по спине. «Являеться»? Я протерла глаза. Следующая строка:

«Его стихи пронизаны болью и тоской по ушедшей эпохи».

По эпохе. Почему «и»?

Я захлопнула книгу, сердце колотилось. Схватила телефон, написала Лене:

«Лен, у меня глюки. В учебнике ошибки».

Ответ пришел мгновенно:

«Не парься. Ты просто устала, ложися спать».

Телефон выпал у меня из рук. Лена. Золотая медалистка. Она никогда не написала бы «ложися».

На следующее утро мир изменился.

Вывеска продуктового: «Продукты. Дешего».

Объявление на столбе: «Лучшие цены на польта».

Реклама на радио: «Пропала собака. Кто найдет — позвОнит».

Я зашла в кофейню. Бариста, парень с татуировкой Есенина, улыбнулся:

— Тебе как обычно? Одно экспрессо и пироженное?

Меня замутило.

— Эспрессо. И пирожное.

— Ну да, я так и сказал. Экспрессо и пироженное. С тебя двести.

Я выбежала. Речь вокруг сливалась в чудовищный гул.

«…он не поняла…»

«…пошли в кина…»

«…ихние дети…»

«…вообщем, одела пальто…»

В кармане завибрировал телефон. Вадим.

— Что ты наделал? — закричала я.

Его голос был спокойным, довольным.

— Тебе нравится, Ирочка? Я же обещал. Кепчук — это не ошибка. Это вирус. Я открыл шлюзы.

— Верни как было!

— Зачем? Так проще. Расслабься. Прими. Жду тебя. Будем кушать суши и смотреть телек.

Я заперлась в комнате, заклеила окна страницами книг. Буквы на них ползли. «Война и мир» обрастала твердыми знаками. Пушкин писал «жы-шы».

В отчаянии я полезла в интернет. Алгоритм подсунул статью из лингвистического журнала.

«Ихний» как необходимая гипермаркированность притяжательного: к вопросу о демократизации парадигмы.

Я открыла pdf. Сухой академический язык вился змеями.

«Отсутствие дифференциации по роду в форме “их” создает когнитивный диссонанс. Внедрение морфемы “-ний” выполняет компенсаторную функцию, снимая семантическую неопределенность и обогащая палитру экспрессивного высказывания…»

Меня вырвало на клавиатуру. Это был приговор, подписанный наукой.

Я попыталась написать предсмертную записку.

«Мама, я больше не могу. Этот мир чуждий мне».

Чуждый. Кричало что-то внутри. Я зачеркнула.

«Этот мир чуждий».

В дверь постучали.

— Ира, к тебе пришли, — голос комендантши. — Парень, говорит, вы договОрились.

Я сползла по стене. «ДоговОрились». Ударение ударило, как хлыст.

Я задрала футболку. Надпись, которую оттирала до крови, проступила снова. Ярко-красная, воспаленная.

КЕПЧУК.

И еще буквы, расползающиеся по ребрам:

КЕПЧУК МАЯНЕЗ КАЛИДОР ТУБАРЕТКА.

Что-то внутри лопнуло. Натяжение струны сознания. Пришла теплая, липкая пустота.

Зачем сопротивляться. Вадим прав. Так проще.

Я встала, вытерла слезы. Подошла к двери.

— Иду! — крикнула я.

Мой голос изменился. Стал грубее.

— Щас, — сказала я себе в зеркало. — Токо туфлю одену.

Я открыла дверь. Вадим стоял с букетом вялых роз.

— Ну что, зай? Пошлите?

Я улыбнулась пустой, счастливой улыбкой.

— Пошлите. Я так скучяла.

Он повел меня не в кафе, а в полузаброшенную типографию на окраине. Запах краски и пыли. Стопки свежих газет.

— Новый тираж, — с гордостью сказал он. — С завтрашнего дня.

Я взяла верхнюю газету. «Ведомости». Передовица. Текст был кириллицей, но он колол глаза, был невозможным.

«Превед, красавчег! Аффтар сегоднешнево послания крепчао на весь мир. Пабеда над симпотными буквами “ё” и “ъ” очевидна для всех, хто не абасрался. Скоро все будут пешить как надо. Админ, утверди сиё».

Рядом лежала брошюра Минобрнауки: «Олбанский йезыг как базис для новой орфографической идиомы».

Я подняла на Вадима глаза. В них не было ужаса. Только ледяное недоумение.

— Зачем?.. Это же был просто… прикол…

— Прикол? — он засмеялся. — Нет, Ирочка. Это была проба пера. Разминка. Я дал им свободу от правил. А теперь даю новую легенду. Яркую, как мем. Олбанский — это не ошибка. Это выбор. Так проще продать распад. Его будут жаждать. Кричать «аффтар жжот» и не знать, кто такой Автор.

Он подошел вплотную.

— Кепчук был семечком. То, что ты видишь, — лес. Скоро все книги перепишут. Так, как удобно. Так, как смешно.

Я смотрела на газету. Буквы плясали: «крепчао», «абасрался», «зажороф».

Последняя перемычка в моем мозгу щелкнула и распалась. Та, что отделяла игру от реальности.

Я больше не филолог. Не Ира. Я — пустое место для печати.

— Админ… утверди… — монотонно повторила я.

— Вот и умничка, — он потрепал меня по волосам. — Пойдем. Нужно запостить нашу фоточку. Подпишем: «Ыхууу! Мы всЁ!».

Я кивнула. Последняя мысль скользнула уже в новой норме:

«И шоф. А ничо так. Даже… смищно».

Я взяла его под руку. Мы вышли в новый, яркий и бессмысленный мир, где аффтар всегда пешит правильно. Где на моей коже, под одеждой, уже не горел, а тихо светился, как логотип, жирный и нестираемый КЕПЧУК.

И мне было всё равно.

Он подошел. Без разминки.
— Спор на миллион.

Я фыркнул.
— Иди прикалывайся.

Не обиделся. Не улыбнулся. Наклонил голову - как будто слушал, не зашумел ли я.
— Условия расскажу, если послушаешь пять минут.
— Пять минут чего?
Посмотрел прямо.
— Пушистого зайки.

Я заржал. Пацаны обернулись.
— Серьёзно? У меня Slayer. «Пушистый зайка» — для девочек. Для тиктока. Для тех, кто спит с пледом, боясь своих мыслей.

Он улыбнулся. Впервые. Технически. Как нажал кнопку.
— Нет. Это не сироп для девочек, а суровая кислота для мужиков. Не милота. Кислота. Выдержишь — поговорим. Не выдержишь — разойдёмся. Без позора. Без долгов. Пять минут.

Слова наглые, но без давления. Вот что было странно. Обычно тебя цепляют крючком. Тут крючок был внутри меня.

«Выдержишь?»

Я взял его наушники. Дорогие, тяжелые. Надел как каску.
— Давай. Ща поржем.

Он нажал плей.

Это была не музыка. Это был гиперконцентрат нежности.

Тонкий, воздушный женский голос, словно обнятый ванильным облаком. Фоном — простенькая, нарочито наивная мелодия, будто из старого мультфильма - только расплавленная и тянущаяся. Шуршание плюша, пузырьки, смех, похожий на звон хрустальных колокольчиков. Никакой иронии, никакого подмигивания. Чистая, стерильная, максимальная милота. Настолько слащавая и искренняя, что от неё физически сжимался желудок, а под грудиной начинало теплеть. Как если бы тебя насильно кормили мёдом, пока не начнётся отторжение.

И меня поплыло.

Не телом. Гранями. Как будто внутренний каркас, на котором всё держалось, вдруг поставили на медленный огонь. Как будто в меня залили тёплый сироп и сказали: «Расслабься».

Я дернулся снять наушники на второй секунде.

Внутренний критик встал как бригадир на планерке, заорал: «Снимай. Это позор. Развод. Бабская дрянь. Ты что?»

Я бы снял.

Но этот голос продолжил так тепло и ласково, что во мне что-то подалось.
— Ой, смотри, какой ты серьёзный... такой колючий... как кактусик в маленьком свитере...

Унизительно точно. Меня обожгло холодом. От того, что защиты, встретив эту вату, не среагировали. Они были настроены на злость, на давление, на грубость. А здесь была только дурашливая, всепрощающая нежность, против которой сжиматься было бессмысленно. Как пытаться отразить воду кулаком.

Шепот добавил, уже с лёгкой, понимающей грустинкой:
— Я знаю, о чём ты думаешь... «Боже, что за кринж»...

Меня повело. Не потому что «угадала». Потому что трек входил в резонанс. И подстраивался. Каждая следующая фраза, каждый звук были чуть другими — не для разнообразия, а чтобы не дать психике найти точку опоры для отторжения. Это была не песня. Это была отмочка. Тёплая, сладкая, в которую меня медленно погружали.

Пять минут тянулись неправильно. Не было ритма, за который можно зацепиться. Не было куплета, чтобы «дожить». Только это ровное, дурашливое, всеобъемлющее няшное поле, которое плавило любую попытку сопротивления. Как если бы твою броню не ломали, а просто нагревали, пока она не стала податливой, как пластилин.

К концу пяти минут я стоял как после драки без ударов. Но не от усталости — от расслабленности. Горло — ком. Ладони мокрые. Под грудиной — не звон, а тёплый, гудящий шум, будто внутри завели маленький, убаюкивающий моторчик.

Он нажал паузу.
Тишина ударила по ушам пустотой, и эта пустота резанула, как лезвие после той всепоглощающей мягкости.

— Ну? — спросил он.

Я снял наушники, сглотнул.
— Это... что за хрень?

Он кивнул, как инженер, у которого первый тест показал нужный шум.
— Это не для девочек. Это дистиллят милоты. Оружие дурашливой нежности. Для тех, у кого броня приварена к ребрам. Для вас это — плавильная печь. Потому что вы не умеете мягко. Вы умеете только держаться. А против этого... держаться не за что.

Он смотрел на меня так, будто видел не лицо, а структуру.
— Теперь условия.

Я хотел сказать «пошёл ты». Хотел. Но внутри чесалось. Пять минут оставили не покой. Они оставили вопрос.

Он загибал пальцы. Спокойно. Без театра.
— Миллион за двадцать недель. Каждую субботу — пять часов в наушниках. Плюс после каждой сессии — десять тысяч кэшем. Понедельник — выходной на пересборку. Я оплачиваю бригаде двойную ставку за твоё отсутствие.

Я хмыкнул.
— И где подвох?
— Подвох в тебе. Условие проигрыша простое. Сорвешься — при всей бригаде скажешь: «Я испугался пушистого зайку». Громко. Чётко. Без юмора.

Я представил лица пацанов. Как меня будут звать «зайка» до пенсии. И что-то во мне стало злым и гордым одновременно.

— Ладно. Пять часов выдержу.

Он снова улыбнулся - и как будто поставил галочку.
— Увидим.

Первая суббота.

Я думал, будет тошнить телом. Думал, будет болеть голова. Нет.

Меня тошнило смыслом.

Как будто в меня заливали сладкий сироп, но сироп был не про удовольствие. Он был про то, что мои «нельзя» и «стыдно» плавятся не от ярости, а от тепла.

Не было музыки. Не было атаки. Был шепот, дыхание, вариации. Похоже, но не повтор. Каждый раз — новый крючок в новое место.

Внутренний критик орал все пять часов. Не «это плохо». Он орал по тревоге. Как будто на объект пришли с проверкой и сейчас найдут брак.

Когда закончилось, мажор положил мне в ладонь десять тысяч. Нал. Теплый от кармана.
— Понедельник свободен. Не геройствуй.

Я хотел послать его. Но в груди звякнуло. И я понял: он говорит не как заботу. Он говорит как техрегламент.

Понедельник я провел дома.

В тишине я почувствовал, как внутри меня что-то перестилают. Как будто в голове меняют ткань. Не больно. Мерзко. Как когда с тебя снимают старую куртку, пропитанную потом и злостью, и надевают новую, чистую. И ты должен радоваться, но хочешь ударить того, кто это сделал, просто чтобы вернуть себя.

Я снова поймал эту тошноту. Не телом. Душой.

На объект во вторник я пришел злой и пустой. Привычно.

Но после обеда начали странности. Я клал кирпич. Обычный. Тяжелый. Я знаю кирпич.

И тут он стал "плюшевым". Не глазами - пальцами.
Глаза видели нормальную вещь: жесткую, с острыми гранями, с пылью в порах. А ладони держали будто плотно набитый мягкой ватой груз. Тяжелый. Послушный. Без резкости.
Я машинально сжал сильнее, чтобы вернуть реальность. Кирпич не поддался ни на миллиметр. Он был твердый. Настоящий.
Просто мой внутренний отклик на твердость исчез. Как будто мозг перестал говорить "осторожно, камень" и сказал "все нормально, можно обнять".
От этого внутри что-то тихо дернулось и оборвалось.
Я перевернул кирпич, ощупал грани, провел ногтем по керамике. Он царапался, крошился, был настоящим. Но ощущение плюша не уходило. Держалось. Как ошибка в прошивке.

Я отдернул руку и уставился на него.

Кирпич был нормальный. Мир - нормальный.

Пальцы - нет.

На второй неделе стало хуже.

Появилась задержка злости.

Раньше было просто: подрезали, наехали, шаг слишком близко — внутри щелкало, и ты уже в боевом режиме. Это инструмент. Без него на стройке не выживешь.

Теперь щелчок стал с задержкой. Как старый перфоратор, который запускается не сразу. И это пугало больше «плюшевого кирпича». Потому что кирпич — предмет. А злость — опора.

К третьей неделе я начал слышать скрип.

Не в ушах. В голове.

Как будто ржавые болты моих защит пытаются выкрутиться из резьбы. Идешь, кладешь, куришь — а внутри тихо скрипит. Будто тебя разбирают.

На четвертой неделе я понял: я не могу нормально работать.

Не потому что стал «мягким». Стал нестабильным.

Мог зависнуть на мелочи. Мог почувствовать чужую злость как усталость, и это ломало схему. Бетон пахнул чем-то сладковатым. Меня мутило, как после плохого растворителя: вроде не пахнет, а внутри уже разъело.

Я стал опасен для объекта. Любой строитель знает момент, когда ты перестаешь быть точным. И если не остановишься, остановит тебя арматура.

Я пришел к мажору вечером. К нему, кто запустил процесс.

Он стоял у машины, смотрел на объект как на лабораторию.
— Все. Я сдаюсь.

Он не удивился.
— Сдаешься на четвертой? Нормально.

Меня дернуло от слова «нормально». Как будто он знал график моего разлома.
— Мне надо остановиться. Две недели. За свой счёт. Отлежусь. Я опасно работаю. Не могу класть кирпич, когда мир плывёт.

Я ждал насмешки. Слова «слабак».

Он сделал хуже. Кивнул, как будто я наконец-то назвал правильную деталь по каталогу.
— Опасно — значит, стоп. Эксперимент не стоит пальцев. Отпуск — да. Но не за свой счёт.

Я насторожился. Бесплатный сыр.
— А как?
— В долг, — сказал он ровно. — Пока эксперимент не завершён, ты можешь идти в отпуск... я тебе подарю сумму за все дни. Ты отдыхаешь, не думая о деньгах. Если сдашься и проиграешь спор — вернёшь мне вдвойне. Это плата за срыв эксперимента. Если дойдёшь до конца и выиграешь миллион — этот долг спишется. Бонус за завершение.

Внутри всё сжалось в ледяной ком. Это была уже не игра на гордость.
— И что, я тебе расписку напишу? — с вызовом спросил я.

Он впервые за всё время медленно обвёл взглядом пустырь, бытовку, пацанов вдалеке. Потом посмотрел на меня.
— Зачем? Мне достаточно твоей гордости. — Он кивнул в сторону бригады. — Если ты пройдёшь до конца, я лично пристрою тебя к корешу на хорошую работу. Не на стройке. Ты же понимаешь, что обратно ты не впишешься в среду. Ты для них стал... непонятным. Полурасплавленные там не держатся.

Он сделал паузу, давая мне оценить масштаб.
— Выбирай. Или ты вылезаешь сейчас, остаёшься должен, и идёшь к ним объяснять, почему ты испугался «пушистого зайку». Или ты идешь до конца, получаешь миллион, и я даю тебе новый старт. Третьего — нет. Ты уже не отсюда.

Это и была петля. Точка невозврата, оформленная как деловой контракт. Сдаться — значит признать поражение, остаться с долгом и быть изгоем здесь. Продолжить — значит сделать единственную возможную ставку на будущее, которое он для меня уже предусмотрел. Я был в ловушке его расчёта. И шаг назад стоил бы дороже, чем шаг в эту тёмную, тёплую воду.

Я молча кивнул.
Подарю.

Слово было мягко, как трек. И от этого стало мерзко.

Потому что это не было «подарю». Это было «пришью».

Если откажусь — уйду не просто с растворенными краями. Уйду с пониманием, что меня держали на ладони и могли отпустить. Буду смотреть на пацанов, которые живут в старой форме, и знать, что я уже не там.

И главное — если откажусь, я все равно буду не прежний. Значит, отказался зря.
— Это же просто отпуск, — попытался я вернуть простоту. — Отлежусь, и все.

Он посмотрел внимательно.
— Ты думаешь, пауза вернет края? Пауза ускоряет. На объекте у тебя бетон и шум. Дома — тишина. В тишине оно работает лучше.

Я хотел ударить его.

И понял, что не хочу.

Не «не могу». Не «стыдно». Не «надо держаться».

А просто — не хочу.

Вот тут меня накрыло по-настоящему.

Потому что я впервые увидел: кислота дошла до того места, где я выбираю.

Я молча кивнул.

Он достал конверт. Кэш. Тяжелый.
— Отдыхай. Не геройствуй.

Отпуск был хуже работы.

Дома тишина. В тишине ты слышишь себя. А я слышал привычку.

Шепот звучал в памяти телом. Я ловил себя на микровыдохе перед тем, как напрячься. На том, что челюсть расслабляется сама. Что в груди теплится ровное тепло, как маленькая батарея.

И вместе с теплом — тошнота душой.

Как будто с тебя снимают старую кожу и ты должен сказать «спасибо».

Через неделю я проснулся и понял: я больше не могу представить свою ярость так, как раньше. Могу вспомнить, что она была. Но не могу почувствовать ее как опору. Как будто в голове удалили драйвер.

К концу второй недели отпуска я вернулся.

Пацаны смотрели с прищуром. У нас не любят тех, кто выпадает из ритма. Любят тех, кто держит линию.

Я держал. Только линия стала другой.

Я двигался как бесшумная гидравлика. Без рывков. Без лишней злости.

И это их пугало.

Потому что злой мужик понятен. Он опасен, но понятен. А спокойный мужик, который не заводится, — непонятен. А непонятное на стройке проверяют.

Проверка пришла в бытовке.

Бригадир. Потный, злой, опытный. Он не мог ударить так, чтобы я пошел писать заяву. Не мог оставить синяк. Он хотел унизить, не травмируя.

Подошел слишком близко. Тихо:
— Ты что, теперь особенный?

Я молчал. Это его раздражало.

Он сделал шаг. Дал оплеуху.

Не сильную. Такую, чтобы не оставить следа. Ладонь сухая, тяжелая. Хлопок вышел громче, чем боль.

В нормальной версии меня бы сорвало. Не из-за удара. Из-за смысла. Из-за того, что тебе показывают место.

Но внутри не взорвалось ничего.

Челюсть дернулась по инерции. В ушах звякнуло, как от удара по пустой трубе. И всё.

Ни боли. Ни «как он посмел». Ни кипятка, который делает тебя правым.

Я моргнул. Посмотрел на него.

Он ждал реакции. Ждал, когда я стану прежним.

А у меня было только ясное ощущение: вина растворена. Скоба, на которой держалось «докажи», вынута. Вместе с ней вынут рычаг самонаказания, через который я заводился.

Я не провалился в стыд. Не провалился в ярость. Я просто собрался, взял его кисть, развернул, снял рычаг плеча и прижал к стене — ровно с той силой, которая требовалась, чтобы обездвижить. Без злости. Как гидравлика.

И тут он обмяк. Не от боли. От бессмысленности.

Потому что от меня шло тепло. Не метафорическое. Физическое, влажное тепло, как от только что снятого с тела пледа. Оно наполнило воздух в бытовке, сделало его густым и вязким. В этом тепле расползались все острые углы. Его злость, готовность биться, сам сценарий драки — всё это теряло форму, как пластилин на солнце.

Он моргнул, и взгляд его поплыл. Не от страха. От того, что внутри него перестало собираться в кулак. Причина, по которой он должен был сопротивляться, растворилась в этом тёплом сиропе, что исходил от меня. Он не мог ненавидеть то, что его не ненавидело. Не мог бить то, что его не боялось.

— Че это было? — прошептал он, и в его голосе была паника существа, которое только что обнаружило, что закон тяготения отключили.

Я хотел сказать «ничего». Но это была бы ложь.

Это был перехват. Не физический. Смысловой.

Он вышел из бытовки другим шагом. Не мягким. Просто без злости. Как человек, у которого временно отключили привычный двигатель.

... Пацаны молчали. Но это была не та тишина, что перед бурей. Это была тишина растворения. Та самая, что теперь жила во мне. Один из них, самый молодой, вдруг потер лоб, будто соображая, зачем он вообще тут стоит с кулаками. Его злость, только что общая и понятная, выцвела за ненадобностью. Не потому что он испугался. А потому что исчез объект для неё — я перестал быть мишенью. В этом и был ужас: я не победил. Я отменил драку.

Это и есть ужас. Не демоны. Не сущности. А момент, когда у взрослого злого мужика ломается сценарий, и он плывет, потому что не знает, что делать без своего злого инструмента.

Дальше было проще и страшнее.

Прошивка стала резидентной. Она перестала быть «в наушниках». Она стала мной. Конфликты рядом тухли, не успев разгореться. Как будто людям рядом со мной просто... лень было быть агрессивными. Агрессия теряла актуальность в теплом поле.

Я не стал святым. Не стал мягкотелым. Я стал другим материалом.

И это был не выбор. Новая физика.

Двадцатая неделя пришла тихо.

Мажор просто подошёл к объекту под вечер. Как будто мы закрывали не психику, а акт выполненных работ.

Пустая улыбка.
— Ну что. Испугался пушистого зайку?

Я должен был почувствовать злость. Желание доказать. Хотя бы желание плюнуть.

Вместо этого — ровное тепло под грудиной. Ровная пустота там, где раньше заводилась ярость.
— Нет, — сказал я. Голос прозвучал ниже. С резонансом, будто внутри появилась мягкая полость, усиливающая звук. — Я им стал. Спасибо, что оплатил мой рефакторинг.

Он кивнул. Довольно. Как инженер, у которого тест прошел.
— Теперь ты не для стройки, — сказал он, не как приговор, а как констатацию технической несовместимости. — Твоя новая проводимость конфликтует со средой. Ты не сломан. Ты функционируешь, возможно, даже оптимальнее. Но ты — как кислота для их ржавчины. Не они тебя сломают — ты их там всех... расплавишь. Мир станет липким, и они не смогут в нем работать. Я оплачу курсы ЧПУ. У меня кореш на производстве. Там нужна тихая точность. Там твое поле будет в плюс.

Он молча достал из-за пазухи плотный сверток в обычном полиэтиленовом пакете. Двадцать недель моей жизни, спрессованные в толстый кирпич пачки денег.
— Держи, — сказал он просто, как передают инструмент.

Я взял. Через пакет чувствовалась шершавая резинка, упругость купюр. Внутри автоматически щёлкнул старый счёт: на стройке я бы копил на это год.

И — ничего.

Умом я выстраивал маршрут: сразу в банк, потом домой, никуда не сворачивая. Надо быть осторожным. Но тело не отзывалось адреналином, пальцы не ёжились. Я сунул сверток глубоко во внутренний карман куртки, и он лег там, как бутерброд, забытый с обеда. Холодный, инертный груз. Я понимал ценность, но ценность перестала быть чувством. Страх его потерять, волнение — всё это растворилось вместе со злостью. Осталась только физика: объём, вес, шуршание бумаги о подкладку.

И тут, уже в кармане, сверток... поддался. Не как бумага. Как плотный, упругий плюш. Как будто пачки купюр на глазах превращались в поролоновые кирпичики.

Я резко выдернул руку из кармана, будто обжегся. Посмотрел на ладонь. Пыль. Мозоли. Трещины. Все как всегда.

Только внутри ладони было тепло. Встроенное.

Я ушел со стройки.

Шел по двору, где бетонные плиты лежали криво, и вдруг поймал себя на том, что чувствую их не как «плиты». А как большие усталые штуки, которые держат на себе чужую тяжесть и никогда не жалуются.

На краю слуха шевельнулся знакомый шепот. Не словами. Привычкой. Как будто кто-то проверил, держится ли новая ткань.

Я остановился у забора, взялся за холодный металл, чтобы вернуть реальность.

Металл был холодный.

Но пальцы почувствовали плюш.

И тогда до меня дошло самое простое и самое ужасное.

Если тебя разъели достаточно глубоко, ты можешь уйти. Ты можешь закрыть спор. Ты можешь взять миллион. Ты можешь даже выкинуть наушники.

И если раньше ты держал мир кулаком, то теперь мир держит тебя теплом.

Теплом, от которого больше не тошнит. И это - самое страшное

Report: Successful_Refactoring
Protocol: "Пушистый зайка" v2.3
Duration: 20 недель
Result: Броня offline.
Side effect: Гашение агрессии рядом с оператором.
Status: Resident patch installed. Autonomy - under review.
Note: Требуется релокация.
Material tactile response: Plush.

Не резко, без щелчка, она просто… перестала быть.

На секунду возник шум, похожий на дыхание в микрофон, и затем раздался голос.

Весёлый, чуть игривый.

— Добрый вечер, дорогие гости, — сказал голос. — Вы въезжаете в наш замечательный город.

Он машинально усмехнулся, наверное, реклама, или местная станция.

Такие иногда любят разыгрывать водителей ночью, особенно на трассах.

— Город… — продолжил голос, словно пробуя слово на вкус, — который многие проезжают мимо, и очень зря.

Он бросил взгляд на навигатор, маршрут не изменился, та же зелёная линия.

Тот же поворот впереди, никакого города на экране не было.

— Сегодня у нас особенно удачный день для прогулок, — сказал диктор. — Погода стабильная. Освещение мягкое. А достопримечательности…

Голос сделал паузу, короткую, почти кокетливую.

— …как всегда, на своих местах.

Он хмыкнул.

— Ну давай, — пробормотал он себе под нос. — Удиви.

Навигатор мягко пискнул.

Через двести метров — держитесь правее.

Он послушно перестроился.

— Итак, — продолжил диктор, — первая точка нашего маршрута. Пожалуйста, не снижайте скорость и не задерживайте взгляд.

Почему-то это прозвучало не как просьба, а как забота.

— Слева от вас, — сказал голос, — вы можете заметить фонарный столб. Один из старейших в нашем городе.

Он скользнул взглядом влево и тут же отвёл глаза.

Что что-то внутри подсказало — не смотри.

Он успел заметить только форму, нечёткую, неправильную.

Что-то, что не должно было быть частью фонаря.

— Да, повешенный — с лёгким удовлетворением сказал диктор. — Он появляется здесь раньше остальных.

Слово прозвучало буднично.

— История у него простая, — продолжал голос. — Но годы, имена, причины — всё это давно не имеет значения, главное — не задерживаться.

Он сглотнул, сердце билось ровно, слишком ровно.

— Наверное, манекен, — сказал он сам себе. — Или инсталляция.

Навигатор снова пискнул. Продолжайте движение прямо. Он продолжил ехать.

Город появился как будто сразу, без вывески, без перехода.

Просто дорога вдруг стала уже, фонари — ближе, а дома — слишком похожими друг на друга.

— Вы могли заметить, — сказал диктор, — что улицы у нас тихие, мы ценим покой.

Он заметил, машин не было, окон почти не было, а те, что были, казались тёмными даже там, где горел свет.

— Следующая достопримечательность, — голос стал чуть мягче, — справа.

Он снова посмотрел боковым зрением.

Стоит женщина, у ее ног сидит маленькая, неподвижная собачка.

Он заметил, что у женщины нет лица, или оно было, но… глазу не за что было зацепиться.

— Дама с собачкой, — произнёс диктор с почти нежной интонацией. — Не пугайтесь. Она не опасна.

— Говорят, — продолжил голос, — если долго смотреть на неё, можно услышать, как она зовёт, но вы ведь не остановитесь, правда?

Он не собирался. Руки на руле стали влажными. Он вытер ладонь о джинсы.

— Всё это бред, — сказал он вслух. — Просто бред.

Навигатор спокойно подтвердил:

Вы находитесь на верном маршруте.

Он вздрогнул.

— Спасибо, — буркнул он.

— Третья точка, — сказал диктор, — всегда вызывает у гостей смешанные чувства.

Голос стал чуть тише.

— Иногда её не видно. Иногда — слишком хорошо.

Он почувствовал, как что-то сжалось в груди. Он ещё не понял, что именно, но тело уже знало.

Он увидел отражение машины в витрине, его машины, он за рулём, а на заднем сиденье — тень.

Он резко отвернулся.

— Отлично, — одобрительно сказал диктор. — Вы справляетесь.

— С чем? — вырвалось у него.

Голос будто улыбнулся.

— С маршрутом.

Навигатор сообщил:

Через сто метров — поворот.

Он повернул.

Дорога плавно начала закручиваться.

— И, наконец, — сказал диктор, — последняя достопримечательность сегодняшнего вечера.

Голос стал почти торжественным.

— Наш водитель.

Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

— Сегодня, — продолжил голос, — он сбил человека на трассе.

Фары выхватили что-то на обочине, тёмное, неподвижное.

Он не остановился.

— И не остановился, — сказал диктор. — Как и вы сейчас.

Навигатор погас. Экран стал чёрным.

— Его зовут… — диктор назвал имя. Его имя. Он закричал, руль дёрнулся.

Машина вылетела к знаку.

Конец населённого пункта.

Фары снова освещали пустую трассу.

Радио замолчало, навигатор включился. Обычный маршрут. Обычная дорога.

— Ему так понравился наш город, что сегодня он проезжает его уже в сотый раз.

Дорога впереди была знакомой.

До боли...

Продолжение следует...

Там, где треснул мир (Пролог)

Глава 2. Лера и Сергей

Глава 3. Последний патруль

Глава 4. Эхо

Глава 5. Обратная сторона холста

Глава 6. Наблюдатель

Глава 7. Молчание между ударами сердца

Глава 8.Фрагменты протокола (Из оперативного архива группы «ВЕКТОР»)

Глава 9. Вечный разговор

Глава 10. Димка