Читал на лавке в парке «Степного волка» — бумажное издание с выцветшими страницами. Немного замкнутый, немного мечтательный. В глазах у него жила та наивная вера, что всё впереди — и всё будет честно.

Отец умер рано. Мать — учительница. Он подрабатывал репетитором, копил на поездку в Вену.

Он мечтал увидеть Климта, стоя в зале один на один с полотнами.

А пока жил просто: книги, кофе, редкие встречи с друзьями, лёгкая тоска в голосе.

Так Лея его и нашла.

Она присела на скамейку рядом и, не глядя, сказала:

— Кто-то ещё читает Гессе? В наше время?

Он улыбнулся. Она — тоже. И день стал чуть ярче.

Через час они уже пили чай из бумажных стаканчиков у киоска.

Она слушала, а он говорил. О детстве. О бабушке, которая рассказывала ему сказки про домовых и тревожные сосны.

О том, как боится потерять себя в шумном мире.

Она кивала, не перебивая. Только смотрела — очень внимательно.

Когда он замолчал, она предложила:

— У меня есть дача. Тут недалеко. Старинный дом, яблоневый сад. Тишина. Хочешь — поехали?

Он немного поколебался. А потом кивнул. Слишком доверчиво. Слишком по-человечески.

Электричка была почти пустой. Пахло пылью и весной. Станции проносились за окнами — как страницы из чужой жизни.

Он рассказывал ей, что верит в тонкие вещи — запах дождя перед грозой, письма на старой бумаге, музыку, которую больше никто не пишет.

Она слушала.

На одной из станций заморгал свет. На мгновение вагон утонул в темноте. Когда лампы вспыхнули снова — он посмотрел на неё как-то странно. Будто ощутил что-то чужое. Но ничего не сказал.

Дом действительно был старый — с облупленной краской и скрипучими ступенями. Внутри пахло лавандой и временем.

Она поставила чайник, достала яблоки.

Он заметил старинное зеркало на стене. Подошёл ближе — и на мгновение показалось, что отражение запаздывает.

Но, наверное, просто устал.

Она ушла наверх, сказав:

— Почувствуй себя как дома. Я скоро.

Он сел на диван, стал листать книгу. За окном сгущались сумерки — слишком быстро.

И когда он закрыл глаза, казалось, что в доме кто-то ещё есть.

Утром она стояла у зеркала.

Лицо её было безупречно.

Ни следа усталости, ни морщинки.

На губах — лёгкая улыбка.

В руке — серебряный кулон с полупрозрачным камнем.

Она открыла его.

Внутри — нечто.

Невыразимое.

Пульсирующее.

Кулон на мгновение стал тёплым.

Она закрыла его, спрятала в ящик комода.

Потом вышла из дома.

Свежая. Сияющая.

В голубом пальто и с книгой в сумке.

На станции снова кто-то сидел один.

Молодой человек. На вид — поэт или музыкант.

Смотрел в окно, задумчивый.

Она подошла, села рядом.

— Ты не против, если я немного побуду здесь?

Он улыбнулся. И день снова стал чуть теплее.

Эпилог

В полицейских архивах осталась пара незакрытых дел. Пропавшие молодые мужчины. Всегда — после свидания. Очевидцы говорили одно и то же:

— Она была очень красивая... но странная. Не помню лица. Как в тумане.

Один из следователей записал в блокноте:

«Есть женщины, которые делают мужчин счастливыми. Есть — которые ломают их судьбы. А есть такие, после которых не остаётся даже памяти...»

Он выработал рутину. Днём — патрулирование задних дворов кафе. Он научился быть невидимкой, подбирая с тарелок, оставленных на улице, недоеденные сэндвичи, картошку фри, корочки пиццы. Это была более чистая и безопасная еда, чем из мусорных баков. Иногда официантки, привыкнув к нему, даже оставляли на отдельном столике объедки — не из жалости, а как ставят миску бездомному коту, чтобы он не мозолил глаза.

Вечера он тратил на охоту за бутылками. Это была его «работа». Он знал все пункты приёма стеклотары в округе. Собирал, мыл в луже, сдавал. Выручал копейки. Иногда на эти деньги он покупал самую дешёвую цуйку.  Не для кайфа - а чтобы заглушить голоса на пару часов.

А ночью — возвращался в чёрный дом. Труп того мужчины давно унесли (кто-то вызвал анонимный звонок, когда вонь стала невыносимой), но аура осталась. Там ему было спокойно. Там он был не бродягой, а стражем чего-то тёмного, что жило в стенах.

Сегодня был жаркий день. Он сидел в тени у стены кафе «Tineretului», в грязных шортах и рваной футболке, вылавливая пальцами остатки салата из пластикового контейнера. Половины зубов не было, жевать было больно, но голод был сильнее.

Рядом двое таких же, как он, бродяг затеяли драку из-за мешка с бутылками. Цепелюк (или Замол, как он сам себя мысленно называл) лишь отодвинулся. Он уже научился: сила уходит впустую. Лучше найти другой мешок, чем получить нож между рёбер.

Он посмотрел на свои руки — грязные, в царапинах, но крепкие. Он выжил. Он адаптировался. Но голоса о Замолксисе и зов гитары не утихали. Они будили в нём не воспоминания, а желание. Желание найти источник зова. И для этого ему нужны были не только еда и ночлег. Нужны были сила, деньги, информация.

Инстинкт подсказывал: путь лежит не здесь, в Плоешти. А туда, откуда идёт зов. В Бухарест.

Но как туда добраться бродяге без гроша в кармане? И что он будет делать, когда найдёт то, что зовёт?

Он закончил с салатом, облизал пальцы и, прихрамывая, пошёл к своему очередному пункту сбора — мусорным бакам у супермаркета. Нужно было думать. Или, по крайней мере, слушать голоса, которые, кажется, знали ответы.

Дождь хлестал как из ведра, превращая рынок в грязное озеро. Влад (Замол) прижался под растянутым брезентовым тентом, закрывавшим лоток со специями. Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью. Холод проникал до костей, а мокрая футболка и шорты были хуже, чем голая кожа. Он смотрел на свои синие от холода ноги, на грязь под сломанными ногтями, и ощущение полной, абсолютной ничтожности накрыло его с такой силой, что он не выдержал.

Из его горла вырвался тихий, похожий на вой звук, а по щекам, смешиваясь с дождевой водой, потекли слёзы. Он не плакал от жалости к себе — для этого нужна была цельность личности. Он пристонывал от абсурда, от ужаса того, во что он превратился, от потери даже понимания, что именно потеряно.

И тут под тент, спасаясь от потока, заскочила девушка. Бледная, как призрак, в мокром, болтающемся на ней платье. Кости выпирали так, что казалось, кожа вот-вот порвётся. Её глаза были огромными и пустыми.

Она села в другом углу, свернувшись калачиком, и начала беззвучно кашлять — сухими, лающими толчками. Потом её тело вдруг затряслось. Не просто дрожь от холода, а резкие, рваные конвульсии. Она упала на бок, её конечности бились о грязный асфальт, голова дёргалась.

Влад замер. Слёзы на его лице высохли. Всё его существо сфокусировалось на этом трепещущем комке жизни на грани. Его разум был пуст, но тело помнило. Оно помнило процедуры, инстинкты, может, даже остатки какой-то медицинской или магической практики.

Он пополз к ней. Не думая, не боясь. Он аккуратно, но твёрдо придержал её голову, чтобы она не билась о землю, и попытался заглянуть в лицо. Глаза закатились. Изо рта шла пена. Он механически проверил, не запал ли язык — нет. Значит, не подавилась.

Это была эпилепсия. Или передоз. Или что-то ещё. Он не знал наверняка. Но он знал, что нужно делать дальше: не дать ей захлебнуться, перевернуть на бок, ждать, пока припадок пройдёт.

Он так и сделал. Его большие, грязные руки были удивительно нежны и точны в движениях. Он прижал её голову к своему колену, чтобы смягчить удары, и непрерывно бормотал что-то бессмысленное, успокаивающее — не для неё, а для самого себя, чтобы удержать фокус.

Конвульсии стали слабее, потом прекратились. Девушка обмякла, её дыхание было хриплым, но ровным. Она была без сознания, но жива.

Влад сидел на корточках в грязи под ливнем, держа на руках это незнакомое, хрупкое, сломанное существо. И в этот момент, в этой абсолютной, животной простоте помощи, в его разуме что-то щелкнуло.

Не воспоминание. А ощущение. Ощущение цели. Не высокодуховной цели слияния с Тьмой, а самой примитивной: защитить то, что слабее. Сохранить эту искру жизни.

Это было чище, чем голод. Сильнее, чем страх. И, возможно, это был единственный якорь, который мог вытащить его из трясины.

Дождь начал стихать. Девушка пошевелилась и слабо открыла глаза. Она посмотрела на него не со страхом, а с пустым, безразличным пониманием. Она была из его мира. Из мира отбросов.

Влад (хрипло, впервые за месяц обращаясь к кому-то с намерением, а не с просьбой): Всё. Прошло. Ты... жива.

Он помог ей сесть. Они сидели молча под стихающим дождём, два сломанных человека в грязной луже. Но для Влада что-то изменилось. Он спас кого-то. Значит, он ещё на что-то способен.

И если он способен на это, то, может быть, способен и на большее. Например, вспомнить. Или найти то, что зовёт.

Влад не ждал благодарности и не предлагал помощи. Когда дождь кончился, и девушка пришла в себя, он просто встал и, прихрамывая, пошёл прочь. Но шаги его были медленнее, будто он на пол темпа прислушивался.

И она пошла за ним. Не близко, метрах в десяти как тень. Не пыталась догнать, не говорила ни слова. Просто шла, спотыкаясь о те же камни, обходя те же лужи.

Вечером он повернул к чёрному дому. Он на мгновение остановился на пороге, обернулся. Она стояла в двух шагах, смотрела на него своими огромными пустыми глазами. Потом медленно, как сомнамбула, шагнула внутрь, следом за ним.

Он не прогнал её. Что было бы смысла? Дом был не его. Он был ничей. Или принадлежал Тьме, которая в нём жила.

Он улёгся на своё место в углу. Она свернулась калачиком у противоположной стены, как маленькое, измождённое животное. Ночью он слышал её прерывистое дыхание, но никаких новых припадков не было. Утром они оба были живы. Дом, казалось, принял её. Или просто не счёл угрозой.

Так начался их странный симбиоз. Он шёл по своим маршрутам — к кафе, к мусорным бакам, к пунктам приёма стеклотары. Она шла следом. Иногда отставала, но всегда находила его. И стала помогать. Молча, механически. Увидит пустую бутылку в кустах — поднимет и, догнав, молча протянет ему. Найдёт кусок хлеба в пакете — отломит половину и положит рядом с ним, когда он сидел отдыхая.

Он не благодарил. Иногда лишь кивал. Он не понимал её мотивов. Может, для неё он был просто ориентиром, единственной постоянной величиной в её разрушенном мире. Может, она чувствовала в нём какую-то остаточную защиту. А может, её разум был настолько повреждён, что она просто отражала его действия как эхо.

Они были двумя призраками, блуждающими по задворкам Плоешти. Их видели вместе: высокий, хромой, мрачный мужчина без зубов и бледная, летающая тень девушки. О них складывали новые слухи. Говорили, что они прокляты, что они питаются крысами, что ночуют в том самом доме и не умирают.

Это партнёрство, пусть и немое, изменило его рутину. Теперь он иногда, совершенно неосознанно, смотрел, на месте ли она. Иногда, найдя две целые бутылки, одну оставлял ей. Не как подарок, а как... обмен. Цикл. Алхимия выживания.

И однажды, когда они сидели у своего пункта сбора, и он снова услышал в голове зов гитары — теперь он смотрел не в пустоту, а на её профиль. И ему пришла простая, ясная мысль:

Один — это тень. Два — это уже сила. Маленькая, жалкая, но сила. Силой можно что-то делать. Можно идти не просто за бутылками. Можно идти... на зов.

Он не знал, как. Но теперь у него было немое свидетельство того, что он не совсем нежить. И это давало ему какую-то призрачную, новую точку опоры.

Звук пришёл не извне. Он прорвался изнутри Влада, как всегда — тот самый гул, несыгранная нота, зов. Он замер, сжимая в руке мешок с бутылками, лицо исказила гримаса боли и тоски.

Но девушка, его немая тень, отреагировала иначе. Её пустые глаза вдруг вспыхнули. На её тонких, бледных губах расплылась широкая, детская, немного безумная улыбка. Она выронила свою охапку бутылок — те со звоном покатились по асфальту — и схватила Влада за руку.

Она потянула его, закружилась сама, заставляя его делать шаги. Сначала он сопротивлялся, его тело было деревянным от неожиданности и многомесячного оцепенения. Он двигался неуклюже, как марионетка, нога подворачивалась. Выглядело это жалко и нелепо.

Но она смеялась. Тихим, хриплым, но безудержным смехом, который вырывался из неё, как вода из прорванной плотины. Она кружилась, поднимая пыль, её болтающееся платье и тонкие руки делали движения, похожие то ли на народный танец, то ли на шаманскую пляску.

И что-то в нём сломалось. Не память, а ломка льда. Под давлением её смеха, её абсолютной, иррациональной радости, его собственное тело начало оттаивать. Он перестал сопротивляться. Его шаги стали увереннее, он позволил ей вести себя в этом безумном хороводе. Они закружились вместе — большой, хромой, беззубый мужчина и бледная, смеющаяся тень.

Сначала редкие прохожие смотрели с отвращением. Потом — с недоумением. А потом кто-то фыркнул. Кто-то другой рассмеялся открыто. Это был не смех издевки. Это был смех узнавания абсурда и жизни. Два городских призрака, эти вечные символы отчаяния, вдруг танцевали. И в этом был дикий, необъяснимый свет.

Влад, поймав ритм (или его подобие), впервые за месяц улыбнулся. Улыбка была кривой, беззубой, болезненной, но настоящей. В этот момент не было голода, не было чёрного дома, не было потерянной памяти. Было только вращение, хриплый смех девушки и странное, щемящее чувство связи.

Танец закончился так же внезапно, как и начался. Девушка, запыхавшись, остановилась и просто смотрела на него, улыбаясь. Влад стоял, чувствуя, как сердце колотится не от страха или усилия, а от чего-то другого.

Они подобрали разбросанные бутылки под смешки и удивлённые взгляды. Но что-то изменилось. Они были замечены. Не как угроза или мусор, а как явление. Пусть странное, пусть жалкое, но явление.

Идя обратно к своему логову, Влад думал. Зов гитары вызывал в ней радость. Радость была силой. А сила... могла быть использована. Может, не для того, чтобы украсть бумажник. А для чего-то большего.

Может, путь к гитаре лежит не через магию, которую он забыл, и не через грубую силу, которой у него нет. А через эту хрупкую связь и через тот самый зов, который для неё — музыка.

Впервые за долгое время в его глазах, помимо животной нужды и смутной тоски, появилась искра мысли, настоящей, пусть и примитивной, стратегии.

Два месяца немого партнёрства превратили их существование из чистого выживания в нечто, отдалённо напоминающее жизнь. Они стали эффективной командой по сбору бутылок, их «доход» немного вырос. Они натаскали в свой угол чёрного дома относительно чистых картонок, нашли старый, вонючий, но тёплый матрац, прикрыли дыру в крыше куском брезента. Это было их логово. Их крепость.

Были моменты простой, немой радости. Делились найденной шоколадкой. Сидели плечом к плечу, наблюдая за дождём. Она иногда, без причины, брала его за руку — холодными, тонкими пальцами — и он не отдергивал свою.

Но однажды вечером, в тесном пространстве их угла, под странным, мерцающим светом от уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щели, что-то изменилось. Он посмотрел на неё — действительно посмотрел. Под слоями грязи и истощения проступили черты: высокие скулы, большие глаза, форма губ. Она была красива. Призрачной, болезненной, но красотой увядающего цветка.

Он медленно наклонился и поцеловал её. Нежно, почти боязливо. Она не отшатнулась. Её губы были сухими и холодными, но она ответила на поцелуй с той же нежной осторожностью.

В нём что-то ёкнуло — не желание, а надежда. Надежда, что они могут быть не только призраками, но и людьми. Что они могут иметь это.

Он попытался повести её дальше. Его руки, привыкшие к грубой работе, пытались быть ласковыми. Но что-то пошло не так. Не снаружи, а внутри. Его тело не откликалось так, как должно было. Вместо волнения пришла паника, тупая, всепоглощающая. Воспоминания? Нет, не воспоминания. Просто стена из усталости, боли и того самого чёрного фона, на котором проходила вся их жизнь. Он чувствовал себя не мужчиной, а сборищем ран и инстинктов.

Он отстранился, сел, уткнувшись лицом в колени. И заплакал. Не тихо, а жутко, с рыданиями, которые сотрясали его исхудавшее тело. Это были слёзы не просто сексуальной неудачи. Это были слёзы по всей утраченной человечности, по невозможности вернуть даже эту простейшую, животную форму связи.

Девушка не испугалась. Не обиделась. Она подползла к нему, обняла его за плечи и прижала его голову к своей костлявой груди. Она качала его, как ребёнка, тихо напевая что-то без слов. Её объятие было не любовным, а родственным. Как сестра как мать, как единственный близкий человек в аду.

И он понял. И она, наверное, тоже. Они любили друг друга. Сильнее, чем многие «нормальные» пары. Но их любовь была иной. Она жила во взглядах, в молчаливой помощи, в общих бутылках, в танце под несуществующую музыку. Она была платонической не потому, что они так решили, а потому, что любая другая форма была для них уже недоступна. Их тела и души были домом, в котором некоторые комнаты навсегда заперты и заполнены тьмой.

После того вечера ничего не изменилось и в то же время изменилось всё. Между ними исчезла последняя неловкость. Они знали границы своего мира. И в этих границах их связь стала ещё крепче, ещё печальнее и ещё настоящей.

Однажды ночью, когда зов гитары в его голове стал особенно сильным, он посмотрел на неё, спящую рядом. Она была его единственным приобретением в этом мире потерь. И если он когда-нибудь решится пойти на зов, он не сможет оставить её. Значит, нужно идти вдвоём. К гитаре, к Бухаресту, к чему бы это ни привело.

Но для этого нужен был план. И силы. Больше, чем силы для сбора бутылок.

Воздух был тёплым, но в нём уже витал металлический привкус приближающейся осени. Они стояли у западного вокзала, шумного и грязного, как и всё в этом городе. Влад смотрел на неё, на эту бледную, улыбающуюся девушку, которая месяц за месяцем была его единственным светом в кромешной тьме.

Он собрался с духом. Слова, которые он хотел сказать, пришли к нему неожиданно ясными, как отточенные клинки.

Влад (голос, которого не слышал сам месяцами — низкий, чёткий, без тени хрипоты): Слушай. Если бы не ты... я бы сгнил в том доме. Я бы ничего не сделал. Я бы умер. Ты... ты всё.

Он ждал её скромного отрицания, её тихого «нет, это ты». Но она посмотрела на него своими огромными, теперь кажущимися бесконечно глубокими глазами, и её голос прозвучал эхом его собственных мыслей:

Девушка (её голос был тихим, но абсолютно ясным): Это не я. Это ты. Ты всё преодолел. Я была просто тенью. Твоей тенью.

Он почувствовал, как мир вокруг начал плыть. Он потянулся к ней, чтобы обнять, чтобы опровергнуть эти слова, и их губы снова встретились в поцелуе. Но в этот момент, в момент наивысшей близости, иллюзия рухнула.

Он увидел. Не глазами, а всем своим существом.

Когда звучала гитара и он «танцевал с ней» — он танцевал один, как сумасшедший, на пустом дворе.

Когда он «носил бутылки за двоих» — он нёс один тяжёлый мешок, а вторая охапка была призрачной.

Все те дни, недели, месяцы... Он был один. Все разговоры, смех, плач, попытка близости — всё это был монолог. Диалог с самой глубокой, самой повреждённой, но и самой живучей частью своего же «я».

Его охватил дикий шок, смешанный со стыдом — стыдом перед самим собой, перед миром, который видел, как он разговаривает с пустотой. Но стыд тут же сменился осознанием чудовищной силы, которая в нём таилась. Он создал целую личность из обломков своего сознания, чтобы не сойти с ума окончательно. Чтобы выжить.

И тогда «девушка» улыбнулась ему в последний раз — улыбкой, полной нежности и окончательности. Её фигура дрогнула, стала прозрачной, а затем схлопнулась в тёмную, плотную массу. Она взметнулась в воздух и с тихим, металлическим звоном обвилась вокруг его шеи, превратившись в чёрную цепь. Она была холодной и живой, пульсирующей той самой силой, что поддерживала его всё это время.

Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Катя купила старинное трюмо на распродаже имущества умершей старухи. Продавец — внук покойной — торопился, будто хотел избавиться от вещи как можно скорее. Он даже помог загрузить тяжёлую раму в машину, хотя его об этом не просили. Уже у багажника, когда зеркало было надёжно обёрнуто в одеяло, он вдруг сказал:

— Не ставьте напротив кровати.

Катя засмеялась. Суеверия.

Она поставила трюмо в спальне, конечно же напротив кровати — больше было просто некуда. Рама из тёмного дерева с резными завитками смотрелась роскошно, хотя само стекло помутнело от времени. Катя протёрла его тряпкой, потом уксусом, потом специальным средством. Мутная плёнка не уходила. Но отражение было достаточно чётким, и она решила — сойдёт.

Первую странность она заметила вечером.

Катя сидела на кровати, листая телефон, и краем глаза увидела своё отражение. Всё было нормально, кроме одной детали: в зеркале книга на прикроватной тумбочке лежала обложкой вверх. А в реальности — корешком к ней. Катя посмотрела на книгу. Посмотрела в зеркало. Несовпадение было очевидным.

Она встала и перевернула книгу так, чтобы совпадало. Легла обратно. Через минуту снова глянула в зеркало. Теперь не совпадала штора — в отражении она была сдвинута на несколько сантиметров левее.

Катя списала это на оптическую иллюзию. Старое стекло, неровности, преломление. Она задёрнула шторы полностью и уснула.

Ночью она проснулась от того, что в комнате было слишком тихо. Не тикали часы, не гудел холодильник на кухне, не шумела вода в трубах. Абсолютная, плотная тишина, как бывает только под водой.

Катя лежала, глядя в потолок, и чувствовала — что-то не так. Что-то изменилось, пока она спала. Она медленно повернула голову к зеркалу.

В отражении комната была похожа на её спальню, но не полностью. Появился стул. Деревянный, с высокой спинкой, он стоял в углу — там, где в реальности не было ничего. И на стуле кто-то сидел.

Катя не могла разглядеть фигуру в деталях — мутное стекло размывало контуры. Но она видела силуэт: человек, сидящий очень прямо, с руками на коленях. Неподвижный.

Она включила свет. Угол комнаты был пуст. Стула не было. В зеркале — тоже, теперь отражение показывало правильную картинку. Катя простояла минуту, глядя то в угол, то в зеркало. Всё совпадало. Кошмар, решила она. Просто кошмар.

Но на следующую ночь она проснулась снова.

На этот раз тишина была такой же — глухой, абсолютной. Катя не хотела смотреть в зеркало. Она лежала, стиснув зубы, уговаривая себя не поворачивать голову. Но периферийное зрение уже цепляло что-то неправильное в отражении. Что-то лишнее.

Она посмотрела.

Стул стоял ближе. Не в углу — посередине комнаты, между кроватью и стеной. И фигура на нём была чётче. Женщина. Старая женщина в тёмной одежде, с волосами, убранными назад. Она сидела так же неподвижно, руки на коленях, но теперь Катя различала лицо. Точнее, то место, где должно быть лицо, — мутное стекло превращало его в размытое пятно.

И тут фигура шевельнулась.

Чуть наклонила голову, как будто прислушиваясь. Катя перестала дышать. Она не мигала, не двигалась, она смотрела, как отражённая женщина медленно поворачивает голову — нет, не голову, шею — в сторону кровати. В сторону Кати.

Катя вскочила и включила свет. Комната была пуста. Зеркало показывало её саму — испуганную, с растрёпанными волосами, стоящую посреди спальни.

Наутро Катя позвонила внуку покойной. Номер был в объявлении о распродаже.

— Зеркало, — сказала она. — Что с ним не так?

Долгая пауза.

— Бабка перед смертью не отходила от него. Сидела перед ним часами на стуле. Разговаривала с кем-то в отражении. Мы думали — деменция.

— С кем разговаривала?

— Говорила, что видит свою мать. Мать умерла в семьдесят четвёртом году.

Катя хотела спросить ещё что-то, но мужчина вдруг сказал:

— Вы ведь не ставили его напротив кровати?

Катя промолчала.

— Она говорила, что мать приходит только ночью. И с каждой ночью садится ближе. Под конец бабка начала кричать. Говорила, что та уже не сидит на стуле. Что та стоит. Прямо за стеклом. И стучит.

Он отключился.

Катя весь день думала, что делать. Она могла вынести зеркало, разбить его, отдать кому-то. Но внутри сидело липкое чувство, что это ничего не изменит. Что дело не в зеркале. Что дело в том, что она уже видела.

Вечером Катя накрыла трюмо простынёй. Плотной, белой. Легла спать. Ночью проснулась в привычной тишине.

Простыня лежала на полу.

В зеркале стул стоял вплотную к стеклу. На стуле никого не было.

Катя не сразу поняла, что не так. А потом поняла.

Женщина больше не сидела. Она стояла. Прямо за поверхностью зеркала, так близко, что её размытое лицо почти касалось стекла изнутри. Катя видела тёмные провалы глаз, сжатую линию рта, руку, прижатую к зеркалу с той стороны.

И стекло еле заметно вибрировало. Как будто в него стучали.

Катя не могла пошевелиться. Она лежала и смотрела, как контур за стеклом становится всё чётче, как мутная плёнка — та самая, которую она не могла оттереть — истончается. Через неё проступали детали: пуговицы на кофте, седые волосы, глубокие морщины.

И глаза. Открытые, неподвижные, направленные точно на Катю.

Стекло треснуло. Тонкая линия прошла сверху вниз, и из трещины потянуло холодом — не сквозняком, а чем-то другим, чем-то, что пахло старостью, нафталином и сырой землёй.

Катя закричала и бросилась к двери. Выбежала из квартиры, спустилась к соседям, вызвала такси и уехала к подруге.

Утром она вернулась с двумя грузчиками. Зеркало стояло на месте. Трещины не было. Простыня аккуратно лежала на полу. Грузчики вынесли трюмо и погрузили в машину. Катя попросила отвезти его на свалку.

— Красивое же, — сказал один из грузчиков. — Может, продадите?

— Нет. Разбейте.

Они переглянулись, но спорить не стали.

Вечером Катя легла спать в пустой спальне. Стена, где стояло трюмо, была голой. Она закрыла глаза и почти уснула.

А потом услышала стук.

Тихий, мерный, терпеливый. Он шёл из стены. Из того места, где висело зеркало.

Катя открыла глаза и посмотрела на стену. В лунном свете она увидела то, от чего кровь застыла в жилах. На обоях, прямо на уровне лица, медленно проступал контур. Тёмный, влажный отпечаток ладони. Потом второй.

Изнутри стены кто-то пытался выйти.

И Катя поняла — мутная плёнка на стекле не была налётом времени. Она была барьером. А она его уничтожила.

Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/zerkalo-pomnit-vsyo

— С другой стороны, теперь появилось лишнее время. Можно хотя бы пожрать нормально, а не давиться этой самолётной пластиковой бурдой.

Слева от Дмитрия стоял его пятнадцатилетний сын Славик, который залип в телефоне, заткнув уши «затычками», и ему было глубоко похер на происходящее вокруг. Справа тяжело вздохнула жена, Жанна. На руках у нее висела четырехлетняя Аленка — мелкую сильно укачало ещё на первом перелёте, она была зеленая и вялая.

— Дима, я домой хочу, — устало прошептала Жанна, перехватывая дочь поудобнее. — Мне после этого отпуска еще один отпуск нужен. В санатории.

— Мы и так с отдыха едем, мать.

Вокруг кипела жизнь типичного крупного аэропорта. Людская масса текла по терминалу, как грязная река. Кто-то бежал на посадку, кто-то искал туалет, кто-то стоял в очереди за оверпрайс-кофе. Колесики чемоданов монотонно стучали по плитке — тук-тук-тук — этот звук въедался в сознание.

У стоек регистрации скучали сотрудницы в форменных платочках, лениво переругиваясь с истеричными бабками. Уборщики-таджики молча меняли пакеты в урнах.

Аленка снова захныкала:

— Животик болииит…

— Знаю, солнышко, потерпи немного. Дим, возьми её, у меня руки уже онемели.

— Давай-ка сюда.

Дмитрий только потянулся к дочери, как между ним и женой вклинился какой-то мутный тип. Низкорослый, с сальным хвостом на затылке и амбре, как от бомжа, ночевавшего в бочке с брагой. Он тыкал кулаком в табло:

— Вы чё творите, суки?! Это чё за нахер?!

Жанна брезгливо отшатнулась:

— Мужчина, выражения выбирайте! Здесь дети.

Она закрыла ладонью ухо Аленке, но Дмитрий уже давно не слушал их перепалку. Он смотрел на табло. На лице появилась тревога.

Рейс на Норильск — ЗАДЕРЖАН.

Рейс на Москву — ЗАДЕРЖАН.

Екатеринбург, Питер, Сочи, Казань. Всё табло горело красным. Все вылеты отменены.

— С погодой вроде всё в порядке... — пробормотал Дмитрий. — Может технический сбой?

Он огляделся вокруг. Толпа начинала нервно гудеть. Люди сбивались в кучки у экранов, как железная стружка вокруг магнита.

— Или диспетчеры бастуют... Или...

— Пап, — Славик выдернул один наушник. Голос у него дрогнул. — Вай-фай отвалился. И сеть пропала. Вообще. Чё за фигня?

Родители переглянулись. В воздухе повисло напряжение.

— Валим отсюда, — тихо сказал Дмитрий. — Найдем гостиницу, переждём. Я в этом муравейнике ночевать не собираюсь.

Они похватали сумки и двинулись к выходу. Где-то сбоку какая-то тучная тётка в шубе уже визжала на сотрудника авиакомпании, брызгая слюной.

Вдруг служебная дверь слева с грохотом распахнулась. Оттуда вылетел техник в оранжевом жилете. Глаза безумные, дыхание сбитое. Он чуть не снес Славика и, не извинившись, ломанулся дальше по коридору.

— Э, дядя, аккуратнее! — крикнул Славик, потирая плечо. — Псих какой-то.

— Не выражайся, — машинально одернула его мать. Но сама уже смотрела в панорамное окно. — Дима... глянь.

Дмитрий подошёл к стеклу. Там, на взлетном поле, мимо припаркованных «Суперджетов» и «Эйрбасов», неслась колонна. И это были не привычные для этого места багажные тягачи.

Темно-зеленые «Уралы», бронированные «Тигры», автозаки. Военная техника перла прямо по рулежкам.

Народ начал прилипать к окнам. Грузовики тормозили, из кузовов выпрыгивали люди в полной аммуниции — бронежилеты, каски, автоматы. Они бежали к самолетам, к техническим зданиям, оцепляли периметр.

— Охереть, — выдохнул Славик, прижавшись лбом к стеклу. — Пап, это учения?

Дмитрий поднял глаза на серое небо.

— Наземная операция такого масштаба... и без поддержки с воздуха? Странно.

Рядом стоял мужик с грудным ребенком на руках.

— Слышь, братан, ты служивый, что ли? — спросил он Дмитрия.

— Бывший. Прапорщик запаса.

— Думаешь террористы?

Тут в разговор влез тот самый вонючий мужик с хвостом. Он стоял рядом, скрестив руки на груди, и лыбился.

— Террористы? Ага, щас! — хохотнул он. — Кому ваш Мухосранск сдался? Это всё власти мутят. Очередной эксперимент над народом, чипирование или ещё какая хрень. Но хер им, я не дамся!

Он сплюнул на пол и почесал к выходу, расталкивая людей.

Дмитрий натянул на лицо улыбку, повернувшись к семье. Но улыбка вышла слишком поддельной.

— Всё норм. Просто перестраховка. Но давайте-ка узнаем, в чем дело. Держитесь рядом.

Он подхватил Алёнку и повел своих к главному входу, откуда уже доносился шум.

Когда они подошли, у Дмитрия внутри все сжалось. Холодный комок стянул желудок.

В дверях терминала стояли бойцы Росгвардии или спецназа — хрен разберешь, все в черном и сферах. Стволы направлены на людей.

— Господи... — прошептала Жанна, вцепившись в руку мужа.

Толпа бурлила.

— Вы чё мля, творите?! — орал кто-то впереди. — У меня права есть! Я буду жаловаться в прокуратуру!

— У меня давление!

— Пустите, мне на работу надо!

Дмитрия пугала не толпа. Его пугали глаза бойцов за забралами. В них был ужас.

Офицер вышел вперед.

— ВСЕМ ОТОЙТИ ОТ ВЫХОДА! — его голос почти сорвался на крик. — АЭРОПОРТ БЛОКИРОВАН ФЕДЕРАЛЬНЫМИ СИЛАМИ. ВЕРНУТЬСЯ В ЗАЛ ОЖИДАНИЯ! ЭТО ПРИКАЗ!

— Пошел ты в жопу, начальник! — заорал «Патлатый». Он вылез в первый ряд. — Я свободный гражданин! Ты мне не указ!

Дурак шагнул вперед, прямо на стволы.

Офицер вскинул пистолет.

— НАЗАД, Я СКАЗАЛ!

Тетка в шубе завизжала как резаная свинья. Кто-то доставал телефоны и начинал снимать.

— Надо валить, Дим, — Жанна тянула мужа за рукав.

— Ты не имеешь права! — орал Патлатый, поднимая кулак. — Моя душа принадлежит только...

Димон понял, что сейчас будет. Он резко развернул жену и сына спиной к выходу, прижал Аленку к груди.

БАХ!

Звук выстрела в помещении сильно ударил по ушам, почти оглушил. Брызги крови веером разлетелись над толпой. Перепуганные завизжали так, что заложило уши сильнее, чем от выстрела.

— БЕГОМ! — рявкнул Дмитрий, хватая Славика за шкирку.

Народ ломанулся во все стороны. Началась давка. Люди падали, по ним бежали другие.

Сзади захлопали выстрелы. Сухие, ритмичные щелчки «калашей». Очередь. Звон разбитого стекла.

— Это капец! — выл Славик, спотыкаясь. — Это просто капец!

Дмитрий затащил семью в первую попавшуюся открытую дверь — какую-то полутемную едальню, «Шоколадницу» или типа того.

— Вниз! На пол!

Они тяжело дыша упали между столиками.

— Зачем он его убил? — Славика трясло. — Он же просто просил!

— Они напуганы, — хрипло сказал Дмитрий, вытирая пот со лба. — Бойцы... они... обосрались от страха. Вот что страшно.

— Все будет хорошо, — Жанна гладила сына по голове, хотя у самой, от страха, тряслось всё тело. — Папа знает, что делать.

Дмитрий подполз к окну, выходящему на летное поле. Там был настоящий ад.

Маленький частный бизнес-джет пытался взлететь с боковой полосы. За ним гнались два «Тигра». Самолет уже оторвался от бетонки, начал набирать высоту...

Снизу, от одного из военных грузовиков, потянулся дымный след.

Ракета вошла точно в двигатель.

Вспышка. Огненный шар. Самолет рухнул на бетон, разваливаясь на куски. Грохот дошел через секунду, стекла в кафе задребезжали.

— Боже... — Жанна закрыла рот рукой.

— Пап... ты чего такой мокрый? — тихо спросила Алёнка.

Жанна посмотрела на мужа. Глаза ее расширились.

Дмитрий перевел взгляд с горящих обломков на свою грудь. Расстегнул куртку.

Рубашка на боку быстро темнела, пропитываясь чем-то густым и красным.

— Ох... — выдохнул он, и в ту же секунду его ноги подкосились. — Вот же... неудачно вышло.

***

Двое подростков крались по темному техническому туннелю, где раньше ездили багажные ленты.

Славик шел первым, одной рукой держась за холодную бетонную стену, другой сжимая спортивную сумку. Это была его вторая вылазка.

Они несли лекарства и сухпайки для обмена с группировкой, которая держала сектор «В». После кровавой «Битвы за фудкорт» аэропорт поделился на зоны влияния.

Честно говоря, Славику даже нравилось. Чувство адреналина его пьянило. Это лучше, чем сидеть в зале выдачи багажа, где они забаррикадировались чемоданами. Там воняло потными телами и человеческими испражнениями. Но больше всего пахло страхом и отчаянием. А еще там была мама. Она все время сидела, уставившись в одну точку, и качала на руках Алёнку. Славик не мог на это смотреть.

Сейчас с ним была Танька. Ей семнадцать, и в обычной жизни такой лох, как Славик, к ней никогда бы не подошёл. Красивая, резкая, злая. Но тут, в кромешной темноте и говне, они были напарниками.

— Мы близко, — шепнул Славик.

— Еще половина пути, не гони, — фыркнула из темноты Танька.

Пахло паленой резиной и чем-то... как будто жарили шашлыки. Странный запах для места, где люди если и жрут, то остатки батончиков.

— Слушай, Тань, — Славик решил нарушить возникшее молчание. — Помнишь, та бабка, Косоглазая, говорила про конец света? Типа, самолеты падают, потому что Бог забрал всех праведников?

— Она просто дура поехавшая.

— Ну да. Но... вдруг это не война? Вдруг реально... что-то такое?

— Не начинай.

— Просто... почему правительство нас тут заперло? Почему свет вырубили? Почему не дают еды? Прошло четыре дня, Тань! Четыре дня, всего четыре грёбаных дня!

— Мне кажется, дольше, — буркнула Танька.

Звук заставил их замереть. Сверху, с технического этажа, донеслись шаги.

— Война это, — шепнула Танька. — Кто-то хакнул самолеты, они начали падать. Правительство пересрало и закрыло небо. А потом... потом, может, ядерной ракетой бахнули. И теперь всем наплевать на нас.

— Ядерной?

— А почему нет? Ладно, хватит трындеть. Давай сумку, я пойду первой. У меня ведь нож.

Она схватила сумку. Когда их руки соприкоснулись, у Славика ёкнуло сердце. Даже сейчас у него, давно немытого и воняющего как псина, забурлили гормоны.

Четыре дня. Славик прокрутил их в голове.

День первый: расстрел на входе, смерть отца.

День второй: снайперы на крышах снимали всех, кто пытался перелезть через забор.

День третий: еда кончилась. Вскрыли автоматы, разграбили «Дьюти-фри». Прекратилась подача воды. Сортиры переполнились. Началась резня за остатки еды.

День четвёртый: Славик увел мать и сестру в багажное отделение. Там образовалась коммуна «багажных». У них были чемоданы с вещами, но не было еды. Зато у «Сектора В» (бизнес-залы) была еда, но не было лекарств. Бартер.

Они поднялись по служебной лестнице. Танька приоткрыла дверь.

Запах жареного мяса стал невыносимо ярким. Славик сглотнул слюну. Желудок свело спазмом.

Они вышли в коридор бизнес-зала. Раньше тут было пафосно — ковры, кресла. Теперь все было засрано и разломано.

Танька дернула его за рукав и прижала палец к губам. За углом слышались голоса и треск костра.

Славик выглянул. И чуть не блеванул.

Прямо посреди зала, на дорогом паркете, горел костер из разломанной мебели. Вокруг стояли мужики.

А над огнем, на вертеле из арматуры, жарилось... что-то большое.

Это был человеческий торс. Без рук, без ног, без головы. Обугленный кусок мяса, с которого капал жир.

В углу, у стены, валялась гора тел. Освежеванных. Как туши на бойне.

Славик попятился, зацепился ногой за брошенную сумку и грохнулся. Звук падения стал их приговором.

— Опа! — раздался весёлый голос. — У нас гости!

Танька среагировала мгновенно — выхватила заточку, сделанную из пилки для ногтей, и полоснула ближайшего мужика. Тот взвыл. Но их было слишком много.

Через секунду Славика уже впечатали мордой в пол, а Таньку скрутили два бугая.

— Ну-ка, кто тут у нас? — К ним подошёл, видимо, главарь.

Колоритный персонаж. На нем была грязная роба авиатехника, а сверху — дорогая женская шуба. На шее — толстенная золотая цепь, явно снятая с трупа. На ногах — модные кроссовки «Баленсиага».

В руках он держал клюшку для гольфа. Только вместо мячика она была предназначена для бошек — к ударной части были приварены гвозди и бритвенные лезвия.

Бейджик на груди гласил: «Михаил. Техническая служба».

— Миха-Хруст, к вашим услугам, — оскалился он. Зубы у него были черные от запекшейся на них крови. — Доставка еды прибыла?

Танька дергалась в руках амбалов:

— Вы больные уроды! Мясо же испортится! Нельзя убивать всех сразу!

Миха-Хруст рассмеялся:

— А девочка с характером. Мне нравится.

Он повернулся к Славику, который лежал в луже собственной мочи.

— Откуда вы, щеглы? Из багажки? Там много еще... консервов?

Славик хотел что-то соврать, но язык не слушался:

— Четыре дня... всего четыре дня...

— Четыре дня? — Хруст присел на корточки. — Мальчик, мы теперь живем в совершенно новом мире. Средневековье 2.0. Свет отключили, законы отменили. Теперь я тут закон.

— Там... там охрана, — прохрипел Славик. — У нас есть оружие.

Танька вдруг перестала вырываться:

— Слушай, Миха! У нас есть пилот. Настоящий пилот. Она может управлять самолетом.

Хруст резко перестал улыбаться.

— Пилот, говоришь? И куда лететь? Везде жопа. Я слушал радио. Весь мир пылает в огне.

— В Канаду, — соврала Танька. — Или на Север. Там вируса нет. Или что это за херня. Мы знаем, где стоит заправленный борт.

Хруст задумался, почесывая гвоздатой клюшкой подбородок.

— Борт, значит... Ну что ж. Пилота мы возьмем. А пацан... пацан тут лишний.

Он размахнулся.

Славик увидел, как железная головка клюшки летит ему прямо в лицо.

Удар. Темнота.

***

44-й день.

Елена Петровна, бывший КВС (командир воздушного судна) «Аэрофлота», медленно толкала по коридору тележку для багажа.

Она болше походила на скелет, обтянутый кожей. Глаза ввалились, волосы висели седыми паклями.

На тележке лежали кости. Чистые, обглоданные кости.

Она нагнулась и подняла маленький детский череп. На нем были следы зубов.

— Алёнка... — прошептала она, укладывая череп в пирамиду других. — Бедная девочка.

Елена Петровна сошла с ума недели три назад. Теперь ее звали просто «Сборщица». Она верила, что если собрать все кости, люди воскреснут.

— Эй, Лена! — окликнул её голос.

Она вздрогнула. Сзади к ней подошла Танька. Девочка тоже была похожа на тень оставшуюся от человека, но в глазах ещё тлел уголек жизни. Рядом с ней стоял кореец Джи-Хун с заточенной арматурой.

— Сборщица приветствует сержантов, — Елена поклонилась.

— Хватит этой херни, — Танька схватила ее за плечо. — Мы уходим. Сейчас!

— Уходим? Капитан Хруст не разрешал...

— Плевать на Хруста. Он спит, обожрался человечины и дрыхнет. Мы идем к самолёту. Ты поведешь.

— Я не могу... Небо закрыто. Там тьма.

— Лена! — Танька встряхнула ее так, что у женщины клацнули зубы. — Ты пилот или трупоед? Вспомни небо! Вспомни штурвал! Мы полетим в Виннипег. Там безопасно.

— Виннипег... — в мутных глазах Елены что-то мелькнуло. — У меня там... стажировка была.

— Да! В Виннипег! Там еда, там тепло. Пошли!

Они собрали остатки вменяемых — человек десять. Тоже тени, а не люди.

Выбрались на летное поле через боковой шлюз.

Снаружи было серо и тихо. Воздух пах гарью и химией. Небо висело низко, как грязная вата.

Самолет — старый «Боинг 737» — стоял на дальней стоянке. Чудом уцелевший.

— Бегом! — скомандовала Танька.

Джи-Хун замыкал, заблокировав дверь арматурой.

Едва они отбежали метров на сто, как дверь сзади вылетела с петель.

— БУНТ! — заорал кто-то с крыши терминала. — МЯСО УБЕГАЕТ!

Непрошло и минуты, как из гаража вылетел багажный тягач. За рулем сидел сам Миха-Хруст в своей шубе, развевающейся на ветру. За ним на прицепных тележках сидели его упыри, размахивая дубинами и трубами.

— Куда собрались, суки?! — орал Хруст. — Рейс отменен! Ха-ха-ха!

Он направил тягач прямо в толпу бегущих.

— Джи-Хун! — крикнула Танька.

Кореец остановился, развернулся к тягачу и выставил арматуру, как копье.

Удар бампера снес его, как кеглю. Хруст переехал тело, даже не притормозив.

— К самолету! Быстрее! — Танька толкала Елену в спину. Та задыхалась, но бежала.

Они взбежали по трапу. Хруст уже спрыгивал с тягача, раскручивая свою клюшку.

— Не уйдешь, стерва!

Танька влетела в салон. На полу валялся труп солдата, который застрелился здесь в первый день. В его раздутой с бурыми пятнами руке был пистолет Ярыгина.

Танька вырвала ствол, развернулась и, не целясь, нажала на спуск.

Грохот.

Пуля дзынькнула о металл трапа, срикошетила и снесла меховую шапку с головы Хруста вместе с куском уха.

Людоед взвыл, пошатнулся и рухнул с трапа вниз.

— Закрывай! — заорала Танька.

Они с Еленой навалились на тяжелую дверь, задраили рычаг.

Снаружи в обшивку долбили дубинами.

Елена Петровна ввалилась в кабину. Руки ее тряслись, но движения были заученными, автоматическими.

— APU... запуск... давление...

Двигатели чихнули, выплюнули облако сажи и заревели.

Самолет дрогнул.

— Поехали, родная, поехали! — шептала Танька, сидя в кресле второго пилота.

«Боинг» покатился, набирая скорость. Под колесами хрустело — может, мусор, может, те, кто не успел запрыгнуть.

Штурвал на себя.

Тяжелая машина оторвалась от земли, оставляя внизу ад каннибалов, руин и костей.

— Мы выбрались... — Танька смотрела, как земля исчезает в серой хмари. — Мы летим!

Они вошли в облачность. Самолет немилосердно трясло.

— Сейчас пробьем облака, и будет солнце, — бормотала Елена. Улыбка у нее была почти блаженная. — Вот и солнышко...

Самолет вырвался из серой пелены.

Но солнца не было!

Танька зажмурилась от яркого, режущего глаза света. Это был не солнечный свет. Это было белое, мертвое сияние. Оно шло отовсюду.

— Что это? — взвизгнула Елена. — Где небо?!

В белом сиянии плавали... тени. Огромные тени.

Мимо кабины пронеслось нечто. Не птица. Не самолет.

Это было чудовище из сознания безумца. Многокрылая, с глазами там, где их быть не должно, переливающаяся фиолетовым и золотым сиянием.

Оно приземлилось на нос самолета.

Стекло треснуло.

В кабину заглянуло Лицо. Или то, что можно было таковым назвать. Три золотых глаза, пасть, полная зеркальных осколков.

В голове у Таньки зазвучал Голос похожий на звук иерихонской трубы.

«НЕЗВАНЫЕ. ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ В ПРАХ».

Крыша самолета начала сминаться, как тонкая фольга. Гигантские когти рвали дюралюминий.

Елена Петровна забилась в истерике, закрывая голову руками.

Танька посмотрела на пистолет в своей руке. В обойме оставался ещё один патрон.

Она посмотрела на рвущих фюзеляж тварей. На «Ангелов» апокалипсиса.

Виннипега не было. И Канады не было. Мира больше не было.

Была только бойня внизу и безумие наверху.

— Ну, попытка не пытка, — усмехнулась Танька.

Она приставила холодный ствол к виску.

Стекло кабины окончательно лопнуло, впуская внутрь рев монстра.

Танька нажала на курок.

Темнота теперь была милосерднее света.

Цепелюк хмыкнул. Ответ был достойным. Но даже этот странный разговор не мог удержать его внимание надолго.

Вот когда они окончательно выехали из зоны холмов, и перед ними открылась голая равнина, его сознание начало сдавать. Деревья — одинокие, корявые тополя, посаженные вдоль полей, — перестали быть деревьями. Их голые зимние ветви превратились в наконечники копий, а стволы — в древки, воткнутые в мёрзлую землю бесконечного поля боя. Они проносились мимо них строем, бесконечным, безмолвным строем.

А на обочине, среди бурьяна, ему мерещились фигуры. Не призраки в современной одежде, как у кладбища Джилэу, а люди в грубых, древних одеждах. Они не смотрели на дорогу. Они смотрели на него. И их рты беззвучно шевелились, не звали, а приглашали. Жестом, похожим на тот, что делал архивариус, показывая на диаграмму: «Вот здесь, вот сюда. Присоединяйся. Стань частью цикла».

Цепелюк резко зажмурился, провёл руками по лицу, чувствуя, как его пальцы леденеют.

«Нет. Это не здесь. Это в голове. Это побочный эффект. Информационная интоксикация. Концентрат концептов смерти, просачивающийся в сенсорику...»

Он открыл глаза, стараясь сфокусироваться на чём-то простом. На спидометре. На этикетке на стекле. На затылке Миши.

Миша (не оборачиваясь, словно уловил его напряжение): Далеко едем. До столицы ещё часа три. Может, кофе на следующей заправке? А то ты как призрак смотришь.

Цепелюк (сдавленно): Да. Кофе. Крепкого.

Он снова посмотрел в окно, заставляя себя видеть просто деревья, просто поле. Но на периферии зрения тени всё ещё тянулись вверх, принимая знакомые, ужасающие формы. И шепот, которого не было, продолжал звать. Гитара в Бухаресте была не просто артефактом. Она была фокусом, точкой, куда сходились все эти линии силы. И он нёсся прямо к ней, и его собственное сознание начинало резонировать с той самой частотой, на которой звучала древняя жатва.

Дорога становилась испытанием не на скорость, а на прочность рассудка.

Фургон свернул на заправочный комплекс, больше похожий на бетонный островок в море серых полей. Ветер тут был другим — не горным, а плоским, скучным, насквозь пропитанным запахами удобрений и далёких ферм.

Цепелюк вылез, чтобы размять онемевшие ноги. Он набил и закурил свою трубку, но даже крепкий табак не мог перебить этот равнинный воздух. Он и Миша молча стояли у машины, попивая кофе из автомата — жидкость, по горечи не уступавшая его мыслям.

Миша (кивнув в сторону бескрайнего плоского горизонта): Вот вырвались. А там... (он махнул рукой назад, в сторону уже невидимых гор) ...хоть и страшно иногда, но своё. А тут... как на тарелке. Все на виду. И люди... — Он не договорил, но Цепелюк понял.

Люди здесь и правда, были другими. Не в магическом смысле. В бытовом. Более громкие, движения размашистее, взгляды чуть более оценивающие и чуть менее скрытные. Здесь не было тени древних лесов, давивших на психику, но было другое давление — пространства и откровенности, которые для человека, привыкшего к укромности Карпат и тайнам Клужа, были такими же чужими.

Цепелюк (выдыхая дым): Как будто сняли крышку с мира. И оказалось, что внутри только ветер и пыль. И всё слишком... прямо.

Он смотрел на грузовики, на продавцов, торгующих на обочине дешёвым ширпотребом, на пёстрые рекламные щиты. Всё это было лишено тех слоёв, к которым он привык. Здесь мистика, если и была, то пряталась не в складках ландшафта, а в чём-то другом. В алчности, может быть. В том самом бухарестском смраде, к которому они приближались.

Здесь его видения отступили. Пейзаж был слишком банальным, чтобы поддерживать образы древних копий. Но это не принесло облегчения. Вместо этого появилась пустота, ещё более тревожная. Как будто сила места — та самая, что говорила с ним в лесу — полностью отпустила его здесь, на равнине. Оставила одного с его формулами и надвигающейся встречей.

Он потушил трубку.

Цепелюк: Поехали. Чем быстрее закончим в этой... столице, тем быстрее вернёмся к горам.

Миша молча кивнул, и они снова погрузились в фургон. Равнина бежала навстречу, плоская и безжалостная как щит. А где-то впереди, в смоге и шуме, ждал Бухарест — место, лишённое всякой природной магии, но, возможно, именно поэтому ставшее идеальным котлом для магии самого грязного, человеческого толка.

Они едут через Брашов, и из-за этого они едут до города Плоешть. Уже рады, что от Плоешть может часик остался. Просто, водитель предпочитает этот маршрут, ибо атмосфера даже в машине была напряжённая. Ощущение будто за ними следили. В Плоешть вообще очень странная ситуация была. Они каким-то волшебным образом оказались в гетто. Район, который называется Дымб. Там больше всего преступности происходит. Тут они реально заневрничали, но виду не подавали. Когда Миша остановил машину чтобы пропустить старуху на переходи в очень нелюдном месте, стёкла машины разбили и их двоих вытаскивают.

Первым тревожным звоночком было ощущение пустоты. Когда фургон въехал в Плоешть, Цепелюк почувствовал, как связь с его чернилами, с черепом в кармане, даже с собственным внутренним резервуаром силы — стала тусклой, вялой, как радиосигнал в железобетонной коробке. Город давил не только смогом, но и каким-то глухим, антимагическим гулом. Миша за рулём тоже начал «тупить» — замедленно реагировать, терять нить маршрута.

Остановка для старухи была последней каплей. Их вытащили из машины не молча, а с дикими, пьяными криками. Удары сыпались не для задержания, а для увечья. Кулаки, ноги, может, трубы. Цепелюк пытался сконцентрироваться, шептать слова силы, но они терялись в хрипе и боли, не находя отклика в спёртом воздухе Плоешти.

Сквозь звон в ушах он уловил обрывки фраз:

— ...гитару... не получишь, урод!...

— ...цыган шлёт привет!...

— ...на помойке сгниёшь, колдун!...

Потом — удар по голове, и тьма.

Он очнулся от леденящего холода, пробирающего до костей. Он лежал голый на грязном асфальте в каком-то переулке. Всё тело было одной сплошной пульсирующей болью. Колено распухло и не сгибалось. Он попытался пошевелиться, и боль вырвала из него тихий стон.

Рядом, в луже, лежал Миша. Его глаза были открыты и стеклянны, а на горле зиял широкий, безобразный рот. Крови было не так много — видимо, его добили уже после, для верности.

Машины не было. Не было кейса, одежды, трубки, чернил. Ничего. Только он, труп таксиста и всепроникающий смрад Дымба.

Полиции не было и не предвиделось. Здесь такие «происшествия» были частью пейзажа.

Цепелюк, скрипя зубами от боли, пополз. Инстинкт самосохранения, заглушая всё остальное, требовал укрытия, тепла. Он дополз до ближайшей груды строительного мусора и бытовых отходов. И там, среди рваных пакетов и битого кирпича, он увидел свои вещи. Вернее, то, что от них осталось. Кейс был вскрыт и разграблен, бумаги от Эмиля разлетелись по ветру или истоптаны в грязь. Бутылки с вином и палинкой разбиты. Но... одежда. Его брюки, рубашка, даже плащ — всё было брошено тут же. Грязное, в крови, но целое и, что важнее, тёплое.

С нечеловеческим усилием он натянул на себя эту грязную, холодную ткань. Она пахла кровью, потом и страхом, но это было укрытие. Он нашёл кусок толстого картона от какой-то коробки, завалился в наименее вонючий угол свалки, прижался к кирпичной стене и отключился. Не от сна, а от шока, боли и полного крушения всего.

Он, Влад Цепелюк, чернокнижник, мечтавший о слиянии с космической Тьмой, был разбит, ограблен и выброшен на помойку как отброс. Всё, что у него осталось, — это боль, холод и ярость. Голая, животная, лишённая даже намёка на магию ярость.

Но иногда именно такая ярость — самый мощный катализатор.

Сознание вернулось к нему медленно, как мутная вода после шторма. Сначала было только ощущение: холодная влага, просачивающаяся сквозь грязную ткань плаща, ломота в каждом суставе, тупая, но уже не невыносимая боль в колене, и всепоглощающий, сводящий с ума голод, который грыз его изнутри острее любой раны.

Он открыл глаза. Серое небо, мокрый картон под щекой, запах гнили и мочи. Память была дырявой как сито. Всплывали обрывки: тени, похожие на копья... чьё-то мёртвое лицо с открытыми глазами... смех цыганёнка... ощущение падения в яму... и всепроникающее чувство ярости и потери. Но что именно потеряно — он не мог вспомнить. Только знал, что это было важно. Жизненно важно.

Он поднялся, опираясь на стену. Тело слушалось плохо, колено подгибалось, но держало. Раны, действительно, затянулись с нечеловеческой, пугающей скоростью — синяки уже желтели, ссадины покрылись коркой. Его «тёмная сущность», его связь с иными слоями, работала на автопилате, ремонтируя сосуд, чтобы он мог продолжить... что? Мстить? Искать? Он не знал.

Он выбрался из лабиринта помойных куч и поплёлся, прихрамывая, по пустынным утренним улицам. Его вели инстинкты: уйти подальше от этого места, найти еду, избегать опасности. Высокие здания вдалеке означали центр, а центр — значит, люди, еда, возможно, возможность.

По пути он проходил мимо церкви — массивной, каменной, с зелёными куполами. Его ноги сами собой свернули на другую сторону улицы, почти побежали, пока не скрыли здание из виду. В груди щемил первобытный страх, отвращение, как у вампира к чесноку. Значит, с церквями у него были давние и плохие отношения. Хорошо. Это хоть какая-то опора в рухнувшем мире.

Он вышел на более людную улицу. Редкие прохожие обходили его стороной — грязный, бормочущий себе под нос, с диким взглядом мужчина в разорванном плаще. Он был невидимкой, самым нижним элементом городской экосистемы.

Голод сводил желудок спазмами. Он увидел ларёк с выпечкой. Запах свежего хлеба ударил в ноздри, заставив слюну брызнуть. У него не было денег. Но была нужда. И остатки чего-то, что когда-то было силой.

Он подошёл к ларьку. Продавщица, женщина лет пятидесяти, посмотрела на него с брезгливой жалостью.

Цепелюк (хрипло, почти не управляя голосом): Хлеб. Пожалуйста.

Продавщица: Деньги есть?

Он ничего не сказал, только посмотрел на неё. Не пытался гипнотизировать — у него не было на это сил. Он просто смотрел, и в его взгляде было всё отчаяние, вся боль и вся чёрная пустота, в которую он провалился. Это был взгляд не нищего, а призрака.

Женщина замерла, потом, бормоча что-то под нос о «несчастных», сунула ему в руку ещё тёплую булку и круассан.

Продавщица: Вали отсюда. И Бога моли, чтобы я полицию не вызвала.

Он кивнул, сжал еду в руке и, почти не чувствуя вкуса, стал жадно есть, отойдя в подворотню. Еда была первым кирпичиком, возвращавшим его к реальности.

Теперь нужно было понять: кто он? и что делать дальше? В кармане плаща он нащупал один-единственный предмет, уцелевший после погрома. Маленький, твёрдый, холодный. Он вытащил его.

Это была чернильница-череп. Пустая, без чернил, но целая. И при прикосновении к ней в его разуме вспыхнул один-единственный, чёткий образ: гитара. И чувство жгучей, нерациональной потребности.

Путь был ясен. Нужно было найти гитару. Всё остальное — потом.

Блуждая по лабиринту грязных улиц, Цепелюк почувствовал тягу. Ни зрением, ни слухом, а всем своим избитым, полуживым существом. Его потянуло в сторону, где стоял низкий, обшарпанный кирпичный домик, похожий на раздавленный зуб. Вокруг него была пустота — ни детей, играющих в мяч, ни бабушек на лавочках, ни даже бродячих собак. Воздух над крышей колыхался, будто от жары, только жара была не солнечная, а чёрная, тяжёлая, видимая лишь краем глаза.

Взрослые, проходя мимо, ускоряли шаг, отворачивали головы, начинали вдруг оживлённо болтать о чём-то другом. Они делали вид, что дома нет. Это был коллективный, отточенный годами ритуал отрицания.

Цепелюк остановился напротив. Его не пугала аура. Она зловещая резонировала с той пустотой и болью внутри него. Это было знакомо. Это было... правильно.

Он пересёк невидимую границу. Со стороны послышался сдавленный вздох, чьё-то испуганное бормотание. Район замер, наблюдая, как грязный бродяга делает то, на что не осмелится ни один местный.

Дверь давно сорвали. Внутри пахло плесенью, мочой, тлением и... озоном, тем самым, что остаётся после сильной магической вспышки. Свет скупо пробивался через забитые досками окна. В центре главной комнаты, на полу, лежал труп. Молодой мужчина, в одежде, которая когда-то была дорогой. Лицо было искажено не ужасом, а каким-то пустым, почти удивлённым выражением. Смерть наступила не от ножа или пули — от чего-то, что высосало жизнь, оставив лишь высохшую оболочку. Это была не криминальная сцена, а остаточное явление.

Цепелюк осмотрелся. Стены были испещрены не граффити, а выцветшими, но знакомыми символами. Не сигиллы, а что-то более примитивное, геометрическое. Что-то связанное с землёй, поглощением, границами.

И здесь, в этом месте, пропитанном страхом и смертью, он наконец почувствовал облегчение. Давление Бухареста, антимагический гул Плоешти — здесь отступали, подавленные более древней и грязной силой самого места. Это была как грязная, но своя нора.

Он не стал осматривать труп подробно. Он аккуратно обошёл его, нашёл в углу относительно сухое место, где валялась куча старой мешковины и картона. Скорчившись, чтобы не дёргало разбитые рёбра, он лёг. Голод и боль отступили на второй план, уступая место всепоглощающей, животной усталости.

Здесь, в эпицентре чужого ужаса, ему было спокойно. Он закрыл глаза и почти мгновенно провалился в сон — не в забытьё, а в настоящий, глубокий сон, первый после кошмара. Его тело, наконец, позволило себе отключиться полностью, доверившись защите этого проклятого места.

На улице шептались. Кто-то говорил, что к утру найдёт нового покойника. Кто-то спорил, как долго продержится сумасшедший бродяга. Дом же молча вбирал в себя нового постояльца, а его чёрная аура, казалось, слегка сгущалась, обретая новый фокус.

Часть цикла «Ужасы» на ЯПисатель.рф

Алина работала реставратором в краеведческом музее маленького города на Урале. Городок назывался Верхние Ключи, население — три тысячи человек, и музей здесь был скорее данью приличиям, чем необходимостью. Два зала на первом этаже, кабинет директора, мастерская и подвальное хранилище, куда сносили всё, что не поместилось в экспозицию.

Алина приехала по контракту — на три месяца, восстановить коллекцию икон, подаренную музею наследниками местного купца. Работа была тихой, монотонной, и ей нравилась. Днём в музей заглядывали редкие посетители — школьники на экскурсии, пенсионеры от скуки. К шести вечера здание пустело.

В тот четверг Алина задержалась. Икона Богородицы требовала ювелирной работы: слой олифы потемнел так, что лик почти исчез. Она сидела под лампой, осторожно снимая лак скальпелем, и не заметила, как за окном стемнело. Часы на стене показывали без пяти одиннадцать.

И тогда она почувствовала запах.

Мёд. Густой, тёплый, цветочный — словно кто-то открыл банку свежего, только что откачанного мёда прямо у неё за спиной. Алина обернулась. В мастерской никого не было. Она подумала, что запах идёт с улицы — может, соседний дом, может, пасечник. Но окна были закрыты, а на дворе стоял ноябрь.

Она вернулась к работе, но запах усилился. Стал таким плотным, что першило в горле. Алина встала и прошлась по мастерской, принюхиваясь. Запах шёл из коридора. Она открыла дверь и вышла.

Коридор музея ночью выглядел иначе. Дневной свет скрадывал его длину, а сейчас он тянулся в обе стороны, как кишка, и лампы дневного света гудели с каким-то надсадным, комариным звуком. Запах мёда вёл налево — к лестнице в подвал.

Алина знала про подвальное хранилище. Директор, Тамара Васильевна, показала его в первый день: стеллажи с коробками, пыльные витрины, свёрнутые знамёна, чучело медведя с облысевшей мордой. «Там порядка нет, — сказала Тамара Васильевна, — но вам туда и не надо». Алина спускалась один раз, за коробкой с рамами, и больше не возвращалась.

Сейчас дверь в подвал была приоткрыта. Алина точно помнила, что днём она была заперта — у неё даже ключа не было. Но дверь стояла приоткрытой на ладонь, и из щели тёк этот невозможный медовый запах.

Она должна была уйти. Собрать вещи, запереть мастерскую и выйти через главный вход. Вместо этого она толкнула дверь.

Лестница вниз была короткой — двенадцать ступеней, она считала в прошлый раз. Свет внизу не горел, но с площадки падало достаточно, чтобы видеть первые метры хранилища. Алина нащупала выключатель. Щёлкнула. Ничего.

Она достала телефон и включила фонарик. Луч выхватил знакомые стеллажи, коробки, чучело медведя в углу. Всё на месте. Но запах здесь был такой густой, что Алина почти ощущала его на языке — сладкий, с горчинкой, с чем-то ещё, чего она не могла определить.

Она двинулась вдоль стеллажей. Луч фонарика скользил по корешкам папок, по пыльным банкам с образцами минералов, по стопкам газет. Всё было обычным. И всё было не так.

Алина остановилась. Поняла, что именно.

Чучело медведя стояло не в том углу.

В прошлый раз оно было справа от входа. Сейчас — в дальнем конце хранилища, у стены. Она точно помнила — она ещё пошутила тогда, что медведь встречает гостей. Теперь он стоял в двадцати метрах от входа, развёрнутый мордой к стене.

Мордой к стене.

Алина смотрела на его облезлую спину, на клочья рыжей шерсти, на горб, и чувствовала, как по позвоночнику поднимается холод. Чучела не двигаются. Их переставляют люди. Значит, кто-то перенёс медведя. Тамара Васильевна? Уборщица? Зачем?

Она сделала шаг назад. И тогда услышала звук.

Не скрип, не стук — что-то влажное. Как будто кто-то медленно жевал. Звук шёл от медведя. Нет, из-за медведя. Из угла, куда его развернули мордой.

Алина перестала дышать. Стояла, направив луч фонарика на чучело, и слушала это мерное, мокрое причмокивание. Оно не останавливалось. Ритмичное, спокойное, как будто кто-то ел. Или кормился.

Запах мёда стал удушающим.

Она отступила ещё на шаг. Половица под ногой скрипнула — резко, пронзительно, — и звук прекратился. Тишина обрушилась, как стена. Алина стояла, не двигаясь, и считала секунды. Одна. Две. Три.

На четвёртой секунде чучело медведя дёрнулось.

Не упало, не сдвинулось — именно дёрнулось, как будто внутри него что-то шевельнулось. Как будто что-то, сидевшее внутри, заметило, что за ним наблюдают.

Алина побежала.

Она взлетела по лестнице, не считая ступеней, захлопнула дверь, навалилась на неё спиной. Сердце колотилось в горле. Она стояла так минуту, две, пять — прижавшись к двери, прислушиваясь.

Из подвала не доносилось ни звука.

Алина собрала вещи за три минуты. Руки тряслись, когда она застёгивала куртку. На улице шёл мелкий снег, и воздух был таким чистым после подвальной сладости, что она закашлялась.

Она шла до гостиницы быстрым шагом, не оборачиваясь.

Утром она пришла в музей к открытию. Тамара Васильевна пила чай в кабинете. Алина спросила как можно спокойнее:

— Тамара Васильевна, вы чучело медведя в подвале переставляли?

Директор подняла глаза.

— Какое чучело?

— Ну, медведя. Он стоял справа от входа, а теперь в дальнем углу.

Тамара Васильевна медленно поставила чашку.

— Алина, у нас в подвале нет чучела медведя. Было когда-то, лет пятнадцать назад. Мы его списали и вывезли на свалку. Там внутри завелось что-то. Труха, плесень... и запах. Сладкий такой, приторный. Никак не могли вывести.

Алина почувствовала, как пол качнулся под ногами.

— Как — нет? Я его видела. В первый день, когда вы мне подвал показывали. И вчера ночью.

Тамара Васильевна смотрела на неё долго и внимательно. Потом сказала:

— Я не показывала вам подвал, Алина. У меня от него ключ потерян третий год. Туда никто не спускается.

Они смотрели друг на друга.

За стеной, в коридоре, что-то тихо скрипнуло — как половица под тяжёлой, медленной ступнёй.

И откуда-то — может, из вентиляции, может, из-под пола — потянуло мёдом.

Подпишись, ставь 👍, Достоевский бы страдал, но подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/zapah-myoda-posle-polunochi