Знал — и ему было всё равно.

Потому что внутри, там, где у людей бьётся сердце, у Виктора давно работала только холодная расчётливая машина. Женщины, яхты, дворцы — всё это было топливом для машины, но топливо кончалось, а пустота оставалась. К пятидесяти он понял, что сгорел дотла. Не от сигарет — от самого себя.

Он искал не просто женщину, которая не будет падать ниц при виде его кошелька. Таких было много — умных, гордых, независимых. Но все они рано или поздно начинали торговаться: за статус, за безопасность, за будущее детей. Виктору нужна была та, кто сможет его почувствовать. Увидеть за миллиардами живого человека. И полюбить этого человека — не за что-то, а просто так. Но при этом оставаться разумной, не сломленной, с работающей логикой и ясным взглядом на мир.

Марк, начальник службы безопасности, покрутил пальцем у виска, когда Виктор сформулировал задачу. Но программузапустил. Алгоритмы перерыли миллионы профилей, транзакций, цифровых следов, поведенческих паттернов — и выдали трёх кандидаток.

Через неделю Марк положил на стол три папки.

— Первая, — он ткнул пальцем в глянцевую обложку. — Двадцать восемь лет, своё дело по фитнесу. Умная, красивая, волевая, финансово независимая. По всем метрикам — идеал. Но есть нюанс, которого не было в вашем ТЗ. — Марк помедлил. — Она фанатик здорового образа жизни. Не просто увлечена — это её религия. Табак, алкоголь, сахар — для неё это зло в чистом виде. Она ведёт блог, где публично уничтожает людей из индустрии. Если узнает, чем вы занимаетесь, — а она узнает, — не будет ни диалога, ни попытки понять. Будет приговор. Быстрый, праведный и окончательный.

Виктор пролистал страницы. Фото улыбающейся блондинки в спортзале. Идеальное тело, идеальная улыбка. Глаза, в которых горело что-то знакомое: абсолютная уверенность в собственной правоте. Он видел такие глаза в зеркале двадцать лет.

— Она увидит не человека, — тихо сказал Виктор. — Она увидит табачника.

— Именно, — кивнул Марк.

— Вторая, — он пододвинул следующую папку. — Тридцать пять, работает в благотворительном фонде, бывшая миссионерка. И тут сложнее. По формальным тестам она прошла все фильтры. Высокий интеллект, эмоциональная стабильность, способность к глубокой привязанности. Алгоритм не нашёл фанатизма, потому что искал его как баг. А у неё это фича.

— Объясни, — сказал Виктор.

— Логика у неё работает безупречно. Цепочки любой длины, причинно-следственные связи, системное мышление — всё на месте. Но вся эта машинерия подключена к одному источнику. Вера. Она видит факты, анализирует их точно, но цели ставит только по догме. Если ей показать данные о смертности от курения, она не отвернётся, как дурочка. Она прочитает каждую строку, поймёт каждую цифру — и скажет, что это кара Господня за грехи. А вас попытается спасти через покаяние. — Марк понизил голос. — С ней нельзя предсказать результат. Она может принять вас — а может решить, что вы её миссия. И тогда вы получите не любовь, а крестовый поход. Причём проведённый блестяще, потому что голова у неё работает.

Виктор посмотрел на фото. Женщина в скромном платье, с крестиком на шее. Глаза — тёплые, умные, но где-то в глубине, за зрачками, светился огонь, который не гаснет и не греет, а только горит. Такая не предаст. Но и не отпустит.

— Третья, — Марк выложил последнюю папку. Помолчал секунду дольше, чем нужно. — Ева. Тридцать лет. Бывший кризис-менеджер по этике в биотех-корпорации. Ушла в дауншифтинг, живёт одна, работает удалённо. Умная, спокойная, с высочайшим эмоциональным интеллектом. Логика безупречна, но не сухая — она чувствует людей. И… — Марк помедлил, и Виктор впервые увидел на его лице что-то похожее на растерянность. — У неё нет ни одного токсичного паттерна. Ни корысти, ни зависимости, ни психологических травм, которые можно было бы использовать. Алгоритм прогнал её профиль дважды, потому что решил, что ошибка. Не ошибка. Она просто… чистая.

Виктор взял папку. На фото была женщина с тёмными волосами, собранными в пучок, в простой светлой блузке. Она не улыбалась в объектив, а смотрела куда-то в сторону, на что-то живое. Глаза были тёплыми, внимательными, но в них чувствовалась сталь.

— Почему она одна? — спросил Виктор.

— Выбирает, — пожал плечами Марк. — За ней ухаживали, но она ни с кем не оставалась дольше трёх месяцев. Говорят, слишком высокая планка.

Виктор закрыл папку.

— Хочу познакомиться.

* * *

Первая встреча произошла в маленьком кафе, которое она сама выбрала. Виктор привык к ресторанам с мишленовскими звёздами, к шампанскому и чёрной икре. Здесь подавали чёрный кофе в треснутых чашках и домашние пирожные.

Ева вошла — и Виктор забыл, как дышать.

В ней не было ничего сверкающего. Простая светлая блузка, тёмные волосы собраны в пучок, ни грамма косметики. Но когда она села напротив и улыбнулась, Виктор почувствовал, как что-то внутри него, давно омертвевшее, дёрнулось. Её глаза… они смотрели не на его часы, не на костюм, не на ауру денег. Они смотрели прямо в душу, которую он сам считал несуществующей.

— Ты очень устал, — сказала она просто. Не спросила, а утвердила.

Виктор хотел ответить что-то циничное, колкое, привычное. Вместо этого он кивнул.

Они проговорили три часа. О чём? О деревьях. О книгах. О том, как пахнет дождь в лесу. Ева не спрашивала о его бизнесе. Не интересовалась деньгами. Когда он попытался подарить ей цветы (роскошный букет роз за двести евро), она улыбнулась и сказала:

— Зачем ты даришь мне срезанные трупы, Виктор? Они умрут через три дня. Лучше посади дерево. Одно дерево поглощает тонну углекислого газа за жизнь.

Он опешил. Никто не говорил с ним так. Никто не смел обесценивать его подарки.

Но она не обесценивала. Она просто видела иначе.

Через месяц Виктор понял, что пропал.

Она не играла в недотрогу. Не торговалась. Она просто была рядом и — отдавала. Каждую минуту, каждое прикосновение, каждое слово было наполнено такой плотной, густой нежностью, что Виктор физически чувствовал, как его внутренности, иссохшие за годы, начинают наливаться соком. После ночи с Евой он просыпался не опустошённым, как раньше, а заряженным. Заряженным жизнью. Энергия распирала его так, что хотелось двигать горы.

Но это была другая энергия. Раньше его топливом были злость, азарт, жажда наживы. Теперь в него вливали что-то первобытное, чистое, солнечное. И это начало выжигать старую личность.

Первым симптомом стали билборды.

Виктор ехал в машине по деловому центру, и взгляд упал на огромный щит с рекламой его собственных сигарет. Красивая девушка, дым, слоган «Сделай паузу». Раньше он смотрел на такие щиты с холодным удовлетворением — работает. Теперь…

Теперь он увидел. Увидел не девушку, а ловушку. Увидел не дым, а гниющие лёгкие. Увидел не «паузу», а медленную смерть, которую продают поштучно. Его захлестнула такая тошнота, что пришлось велеть водителю остановиться. Он вышел, опёрся о капот, ловя ртом воздух. Билборд смотрел на него сверху вниз, и Виктору показалось, что девушка на плакате улыбается не томно, а хищно, скалясь черепом.

Но тошнота не прошла. Она осела в нём, как кислота, и начала разъедать. Виктор вернулся в машину, и всё, о чём он мог думать по дороге в офис, — это как двадцать лет назад он утверждал рекламную кампанию для подростков, и каждое из тех решений теперь ощущалось как ожог, вспухающий на стенках желудка. Цинизм, который раньше служил бронёй, теперь гнил внутри него, и продукты этого распада отравляли кровь. Он чувствовал их вкус — медный, тухлый, как прокисшее железо.

— Всё в порядке? — спросил водитель.

Виктор выпрямился. В порядке? Нет. Он разваливался на части. Внутри него поселился чужой — светлый, тёплый, любящий — и этот чужой перекраивал реальность. Старая личность не уходила тихо. Она разлагалась, как труп в тёплой воде, и вонь этого разложения была невыносимой.

В тот же вечер он сказал Еве:

— Ты меня меняешь.

Она сидела на подоконнике, пила чай и смотрела на закат. Не обернулась.

— Я тебя не меняю. Я тебя возвращаю. Ты сам выбрал это, когда решил, что хочешь любви, а не денег.

— Я не выбирал… — начал он.

— Выбрал, — перебила она мягко. — Каждый раз, когда остаёшься со мной. Каждый раз, когда не уходишь. Каждый раз, когда смотришь на меня и видишь не тело, а душу. Выбор уже сделан.

Она взяла его за руку, и Виктор почувствовал, как тепло её ладони входит в него, как антидот в отравленную вену. Тошнота отступила. Кислота в желудке нейтрализовалась. Кости, которые весь день казались мягкими, как воск, снова затвердели. Ева не утешала словами — она собирала его. Физически, буквально удерживала его части вместе, не давая ему расплыться в лужу.

И это было самым страшным. Потому что он понял: без неё он сгниёт. Его старая личность распадалась, и только Ева контролировала скорость этого распада, не давая интоксикации убить его раньше, чем из-под гнили прорастёт что-то новое. Он был зависим. Абсолютно, безоговорочно зависим. Она разрушала его — и одновременно была единственной, кто не давал ему погибнуть от разрушения.

Виктор замолчал. Потому что это была правда.

* * *

Марк получил задание проверить Еву через две недели после знакомства. Виктор сам не понимал, зачем ему это: ревность? паранойя? желание убедиться, что чудо реально? Он просто сказал: «Пробей по полной. Всё, что можно».

Марк был профессионалом. Три дня он собирал досье: образование, работа, связи, финансы, соцсети, бывшие партнёры, соседи, даже школьные учителя. К четвёртому дню он пришёл к Виктору с толстой папкой.

— Чисто, — сказал он, пожимая плечами. — Кристально чисто. Ни одного тёмного пятна. Уволилась из био-тех корпорации три года назад, потому что отказалась участвовать в неэтичном проекте. Живёт скромно, деньги тратит на благотворительность — фонды защиты лесов, приюты для животных. Ни долгов, ни любовников, ни тайн. Даже штрафов за парковку нет.

Виктор ждал подвоха. Его мир был устроен так, что за каждым чудом стоял обман. Но досье молчало.

— Мне продолжать наблюдение? — спросил Марк.

Виктор помедлил.

— Да. Но аккуратно. Она не должна знать.

Марк кивнул и вышел.

А через неделю Марк пришёл снова. Вид у него был… странный. Глаза красные, под ними тени, руки мелко дрожат. Он положил на стол конверт.

— Я увольняюсь.

Виктор уставился на него.

— Что?

— Вот аванс за работу. И ещё столько же моих личных. Компенсация за невыполненный контракт.

Виктор не притронулся к конверту.

— Что случилось, Марк?

Марк молчал долго. Потом сунул руку в карман и выложил на стол маленький металлический предмет.

Цветок. Мак, отлитый из стали, с тончайшими лепестками, жилками, тычинками. Он выглядел настоящим, только был железным.

— Это… — начал Виктор.

— Это мой пистолет, — перебил Марк. Голос его был глухим, как из бочки. — «Colt 1911». Воронёная сталь. Был.

И он рассказал.

* * *

Марк сидел в машине напротив дома Евы четвёртые сутки. Ничего интересного: она выходила в магазин, гуляла в парке, вечерами читала при свете торшера. Обычная жизнь. Марк уже решил сворачивать наблюдение — пустая трата времени.

И тогда началось.

Сначала он подумал, что задремал и видит сон. Стена дома напротив, облупленная хрущёвская панелька, вдруг стала… живой. Трещины на ней сложились в узор, напоминающий кору дерева. Штукатурка задышала, медленно вздымаясь и опадая. Марк протёр глаза — нет, не сон. Солнце уже село, но стена светилась изнутри тёплым золотистым светом.

Он перевёл взгляд на тополь во дворе. Дерево пело. Марк слышал это — не ушами, а всем телом. Глубокая, вибрирующая мелодия проходила сквозь него, заставляя сердце биться чаще. Листья шелестели не от ветра — ветра не было. Они шелестели в такт мелодии.

— Глюки, — сказал Марк вслух. — Надо проверить воздух в салоне. Угарный газ.

Он достал телефон, чтобы включить фонарик, и экран вспыхнул фотографией, которую он никогда не делал. Марк, молодой, лет двадцати, сидит на скамейке в городском парке. Рядом с ним девушка — Катя, его первая любовь, которую он бросил ради карьеры двадцать пять лет назад. Она смеялась, запрокинув голову. Солнце било сквозь листву, и листья бросали на их лица золотые блики.

Марк выронил телефон. Тот упал на пол и погас.

— Спокойно, — приказал он себе. — Это провокация. Она использует какие-то технологии. Нейроинтерфейсы, ультразвук, инфразвук — есть методы внушения.

Он решил действовать. Вышел из машины, подошёл к подъезду. Кодовая дверь открылась сама, чуть раньше, чем он набрал цифры. В подъезде пахло… Марк не мог подобрать слово. Так пахло в детстве у бабушки в деревне: яблоками, мёдом, свежим хлебом, ещё чем-то неуловимо родным. В хрущёвке с мусоропроводом.

Он поднялся на четвёртый этаж. Дверь квартиры Евы была приоткрыта. Из щели лился тёплый жёлтый свет.

Марк выдохнул, достал пистолет, снял с предохранителя. Холод стали вернул ему уверенность. Оружие не обманет.

Он толкнул дверь стволом вперёд.

В прихожей горел свет. Висело зеркало. Марк мельком глянул в него и замер.

Из зеркала на него смотрел не он. Черты лица были его — усталые, обветренные, с многодневной щетиной. Но глаза… в них не было той циничной пустоты, которую он носил двадцать лет службы. Глаза смотрели ясно, мягко, с такой всепрощающей любовью, что у Марка подкосились ноги.

— Ты кто? — прохрипел он.

Отражение улыбнулось. Улыбкой Евы.

И тут пистолет в его руке начал меняться.

Сначала Марк подумал, что это судорога — пальцы свело, и оружие кажется тёплым. Но тепло нарастало, становилось горячим, но не жгучим — приятным, как летнее солнце. Он опустил взгляд и закричал.

Воронёная сталь «кольта» текла. Мягко, как воск, как расплавленный металл, но без жара. Ствол оплывал, курёк исчезал, магазин вытекал из рукояти. Пистолет становился бесформенной массой, которая пульсировала в такт его сердцу. Марк попытался разжать пальцы — не смог. Рука не слушалась, пальцы прилипли к металлу. А масса продолжала течь, стекая на пол, принимая новую форму.

Через несколько секунд на полу лежал цветок. Идеальный мак из полированной стали, с раскрытыми лепестками, чёрной сердцевиной, даже с каплей росы, застывшей на одном лепестке. А пистолета не было. Совсем.

Марк стоял, глядя на свои пустые руки, и дрожал. Он нагнулся, поднял цветок. Тот был тяжёлым, прохладным, настоящим.

Из комнаты донёсся голос. Не из динамиков — прямо в голове:

— Ты ищешь зло, Марк. Но здесь только любовь. Она не кусается. Она только лечит.

Марк побежал.

Он вылетел из квартиры, кубарем скатился по лестнице, выскочил на улицу. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас пробьёт рёбра. Но колотилось оно не от страха и не от счастья — от интоксикации. Его старые настройки — насилие, цинизм, готовность убить за зарплату — начали разлагаться прямо в мозгу, как опухоль, залитая хлоркой. Он чувствовал, как двадцать лет лжи, двадцать лет контрактов на слежку и шантаж пузырятся внутри черепа, выделяя яд, который больше некуда девать. Глаза наполнялись слезами не потому, что мир стал прекрасен, — а потому, что его тело выгоняло отраву, единственным доступным способом. Через слёзы, через пот, через рвоту.

Воздух был таким чистым, что лёгкие жгло. Каждый прохожий казался братом. Каждая машина — произведением искусства. Мир был прекрасен до невозможности, до боли, до крика. Но эта красота была агрессивной, как радиация: она выжигала в нём всё, что было привычным, оставляя голую, дымящуюся, рыдающую правду.

Марк добежал до машины, влетел в салон, заблокировал двери. Всю дорогу до офиса он рыдал. Не от счастья. От того, что не выдерживал этого света — и не мог от него спрятаться, потому что свет был уже внутри.

И только когда припарковался, заметил, что всё ещё сжимает в кулаке металлический мак. Цветок остался. Значит, это было реально.

* * *

— Я не сумасшедший, — закончил Марк, глядя на Виктора в упор. — Вот он. Можете проверить сплав. Можете отдать на экспертизу. Но я туда больше не пойду. И вам не советую.

Виктор вертел в пальцах цветок. Тонкая работа, нечеловеческая. Никаких следов литья, никаких швов — будто вырос таким.

— Что это было? — спросил он тихо.

— Не знаю. Но это сильнее нас. Она… она не человек, Виктор Сергеевич. Или человек, но с каким-то даром. Проклятием. — Марк сглотнул. — Она как хлорка в грязную воду. Всё живое, но вредное, гибнет. Вода бурлит и воняет. И этот процесс мучителен. Я чувствую, как всё, чем я жил, гниёт внутри меня. Мне нужно уехать. Подальше. Туда, где тихо. Где я смогу… пережить эту чистку.

Марк встал.

— Деньги оставьте себе. Я уезжаю из города. К тётке, в деревню. Подальше от этого всего.

Он ушёл.

Тяжёлый стальной мак, перетёкший из его «кольта», остался лежать на полированном столе кабинета. Виктор долго смотрел на него, а затем медленно опустил в карман пиджака.

Виктор остался один в своём кабинете, залитом неоновым светом ночного города. За окном горели билборды — его билборды, с его сигаретами, с его смертью. И вдруг он увидел их глазами Марка. Глазами Евы. Груды металла и пластика, кричащие о «свободе выбора». Каждый по отдельности был уверен, что реклама на него не действует. Виктор тоже так думал бы — если бы не знал цифры. Если бы не помнил, как на совещаниях ему показывали графики: вот конверсия до кампании, вот после. Плюс двенадцать процентов. Плюс двадцать. Миллионы «свободных решений», предсказуемых с точностью до десятой доли. Машина работала не на слабых — она работала на всех. И он её построил.

Его бизнес.

Его жизнь.

Виктор подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Внизу, в бесконечных пробках, застыли тысячи машин. В каждой, наверное, кто-то курил. Травил себя, платя ему деньги.

— Что ты со мной делаешь? — прошептал он в пустоту.

Телефон пиликнул. Сообщение от Евы: «Ты сегодня придёшь? Я испекла пирог. Яблочный. Ты давно не ел домашнего».

Виктор долго смотрел на экран. Потом набрал ответ: «Приду. Жди».

И поехал. Потому что выбора у него уже не было. Потому что свет, однажды проникнув в темноту, уже не отпускает. Потому что страшно было не от того, что Ева может оказаться чудовищем. Страшно было от того, что она — настоящее чудо, и это чудо сжигает его старую личность дотла, оставляя пепел, из которого прорастает кто-то новый.

Кто-то, кого он сам ещё не знает.

Виктор приехал к Еве в ту ночь, сжимая в кармане металлический мак, который забыл забрать Марк. Цветок грел бедро ровным, спокойным теплом, как живой.

Ева встретила его в прихожей — домашнее платье, волосы распущены, пахнет яблоками и корицей. Она улыбнулась, и у Виктора сжалось сердце. Не от любви — от страха. Он вдруг отчётливо увидел, что за её спиной, в глубине квартиры, стены светятся тем же золотистым светом, которым светилась панелька дома напротив в рассказе Марка.

— Ты что-то принёс, — сказала она, не спрашивая.

Виктор вытащил цветок. Ева взяла его, повертела в пальцах, погладила лепесток.

— Красивый. Железо любит становиться цветами, когда его касается любовь. Ты не знал?

— Это был пистолет Марка, — выдавил Виктор.

— Знаю. — Она подняла на него глаза, и в них не было ни тени вины. — Он больше не нужен. Тому, кто его носил, тоже. Марк уехал?

— Уехал. Сказал, в деревню, к тётке.

— Хорошо. Ему будет спокойно. Он будет сажать яблони.

Виктор хотел спросить: «Откуда ты знаешь?», но вопрос застрял в горле. Он вдруг понял, что знает ответ. Она всегда знает. Она просто видит насквозь. И принимает. Это и было самым страшным.

Они сели ужинать. Яблочный пирог, чай с мятой, тихий разговор ни о чём. Но Виктор сидел как на иголках. Пирог был невыносимо вкусным — таким, что хотелось плакать. Чай пах травами, которые он забыл с детства. Ева касалась его руки, и от этих касаний по телу разбегались тёплые волны, смывающие усталость, цинизм, защитные корки.

— Ты боишься, — сказала она тихо. — Не меня. Себя. Того, кем становишься.

— Да.

— Это пройдёт. Страх — это старая кожа. Она слезает, когда вырастаешь.

Виктор молчал. Он смотрел на свои руки, которые двадцать лет подписывали смертные приговоры миллионам. Руки, которые теперь гладили её ладонь. И вдруг почувствовал, как под веками защипало. Он не плакал с похорон матери, тридцать лет назад. Но теперь слёзы пришли не от горя — от химии. Его тело буквально выводило токсины: продукты разложения старого эго сочились из пор, из глаз, из каждой клетки. Он чувствовал, как кожа на лице натягивается, будто под ней что-то набухает и лопается, как ожоговые пузыри. Старая мораль текла по жилам гноем, и организм боролся с ней, как с инфекцией.

— Я не хочу… — начал он.

— Хочешь, — перебила Ева. — Ты всегда хотел. Просто не знал, как. Теперь знаешь.

Она встала, убрала посуду. Виктор остался сидеть, глядя в одну точку. А потом заметил, что на столе, там, где лежал металлический мак, теперь лежат два мака. Один — его, другой — поменьше, будто детёныш. Он моргнул — цветы не исчезли.

— Это размножается? — спросил он в пространство.

— Это растёт, — донёсся голос Евы из кухни. — Всё живое растёт, если есть почва.

Утром Виктор проснулся один. Ева ушла на пробежку. На тумбочке лежала записка: «Завтрак в духовке. Цветы полей. Твои».

Виктор вышел в гостиную и замер.

На подоконнике стоял горшок. В горшке рос мак. Железный. Из тончайших стальных стеблей, с бутонами из полированной стали, на которых блестели капли воды — настоящей воды. Рядом с горшком лежала маленькая лейка.

Виктор подошёл, коснулся листа. Металл. Холодный, гладкий, но на ощупь — как живой. Он потянул — лист не отрывался, держался крепко. Мак дышал? Виктор прислушался. Нет, дыхания не было. Но было что-то другое. Ощущение, что растение ждёт. Тянется к свету, льнущему из окна.

Виктор полил цветы. Вода впитывалась в землю, как в обычную. Он покачал головой и пошёл есть завтрак.

В офисе его ждал ад.

Акции «AshCorp» падали вторую неделю. В научных журналах одна за другой выходили статьи с громкими выводами: исследования, финансируемые неизвестными фондами, доказывали, что даже «лёгкие» сигареты вызывают необратимые мутации. Телеканалы подхватывали тему, брали интервью у онкологов. В тиктоке вирусились ролики, где блогеры показывали, что происходит с лёгкими после пачки в день.

Совет директоров метал громы и молнии. Искали внешнего врага — конкурентов, «зелёных» активистов, иностранных агентов. Никто не смотрел на Виктора. А Виктор сидел на совещании и разваливался.

Ему казалось, что его кожа сползает с лица. Мысль о том, как подставить конкурента, — стандартный манёвр, который он проделывал десятки раз, — отозвалась в желудке такой резью, будто он проглотил битое стекло. Кости стали мягкими, как воск: он чувствовал, как позвоночник прогибается под собственным весом, как суставы плывут, как хрящи превращаются в кашу. Его структуры ломались. Старая мораль текла по жилам гноем. Он разваливался.

Но рука в кармане сжимала стальной мак — его антенну, его последнюю связь с Евой. И цветок отвечал: грел ладонь ровным, спокойным пульсом. Только это давало Виктору вычислительную мощность, чтобы довести игру до конца. Он произносил жёсткие слова об увольнениях и прибыли, а внутри него всё кричало от боли и интоксикации. Но голос звучал ровно, лицо не дрогнуло. Двадцать лет мимикрии — и теперь она работала на Добро. Он врал врагам так искусно, что никто не заметил: человек внутри костюма давно растаял и переродился.

Только эхо голоса Евы в голове — «Просто дыши» — удерживало его в кресле, не давая закричать и выдать себя этим хищникам в дорогих костюмах.

Он похудел на десять килограммов, под глазами залегли тени. Коллеги перешёптывались: «Корж сдаёт. Видно, здоровье уже не то». Никто не знал, что эти тени — не от болезни, а от бессонных ночей, когда он смотрел на металлические цветы и думал о том, кем становится.

И никто не знал, что именно он, через сеть старых офшоров, зарегистрированных ещё в нулевых, финансирует те самые исследования и кампании. Деньги уходили чисто, следы терялись в десятках юрисдикций. Он не сливал внутренних документов — он просто создавал информационную среду, в которой его собственный бизнес задыхался.

Но самое страшное было не в этом.

Самое страшное было в том, что на совещаниях, когда кто-то закуривал, Виктора начинало тошнить. Физически. Запах дыма стал для него невыносим, как запах гниющей плоти. Он зажимал нос, выбегал в туалет, его рвало. Врачи разводили руками — никотиновая аллергия в пятьдесят лет? Нонсенс.

Виктор знал, что это не аллергия. Это Ева. Она выжгла в нём само терпение к смерти.

Однажды, вернувшись с очередного приступа рвоты, он увидел на своём столе новую фотографию в рамке. Он не ставил. На фото была женщина, молодая, красивая, с ребёнком на руках. Подпись внизу: «Спасибо. Я бросила. Ребёнок будет расти без дыма».

Виктор перевернул фото. С обратной стороны — логотип фонда, который он тайно финансировал.

— Как это здесь оказалось? — спросил он секретаршу.

— Не знаю, Виктор Сергеевич. Утром уже лежало. Может, курьер принёс?

Курьер. Конечно.

В тот вечер он пришёл к Еве раньше обычного. Она сидела на балконе, читала книгу. Виктор положил фото перед ней.

— Это ты?

Она подняла глаза, улыбнулась.

— Я просто показала тебе, что ты делаешь правильно. Ты же любишь отчёты, цифры, результаты. Вот результат. Живой человек.

Виктор сел напротив. Солнце слепило глаза.

— Я больше не могу так, — сказал он вдруг. — Я схожу с ума. Меня тошнит от собственного бизнеса. Я вижу смерть везде. На совещаниях мне кажется, что мои кости плавятся. Что кожа отслаивается от мяса. Что внутри — гной, который некуда деть. Это невыносимо.

Ева отложила книгу, взяла его за руку. И снова — мгновенное облегчение. Тепло её ладони вошло в него, как хирургический инструмент: точно, глубоко, безошибочно. Тошнота отступила. Мысли, крошившиеся на острые осколки, вдруг собрались в единое целое. Позвоночник выпрямился.

— Это нормально. Ты растёшь. Старая кожа слезает.

— Я думал уйти от тебя, — выдохнул Виктор. — Думал, если уеду, спрячусь, всё вернётся.

— И что?

— Не вернётся. — Он покачал головой. — Я уже не тот. Старое развалилось. А без тебя… — Он замолчал, потому что следующие слова были самыми страшными, которые он когда-либо произносил. — Без тебя я сгнию. Распад не остановится, а стабилизировать его некому. Ты мой единственный антидот. И это ужасно.

Ева долго смотрела на него. Потом сказала тихо:

— Это не зависимость. Это переходный период. Когда-нибудь ты сам станешь источником. А пока — да. Я держу тебя. И буду держать столько, сколько нужно.

Она встала, подошла к нему вплотную, положила руки на плечи.

— Сядь за отчёт. Вон тот, по инвестициям. Я буду рядом.

Виктор послушно открыл ноутбук. Ева села сбоку, положила ладонь ему на спину. И он почувствовал.

Цифры на экране перестали быть просто цифрами. Они складывались в живые цепочки. Он вдруг увидел, куда реально уходят деньги, какие заводы можно перепрофилировать, какие исследования спасут тысячи жизней. Информация текла сквозь него, чистая, прозрачная, без привычного налёта цинизма. Он не думал — он просто видел.

Это длилось минуту. Когда Виктор оторвал взгляд от экрана, на глазах у него были слёзы.

— Как ты это делаешь?

— Я просто убираю шум, — ответила Ева. — Ты всегда это умел. Просто боялся смотреть правде в глаза.

Виктор выдохнул. Впервые за много месяцев ему не хотелось курить, не хотелось врать, не хотелось убегать.

— Я останусь, — сказал он.

— Я знаю.

Следующие три месяца Виктор жил в режиме двойного агента.

Днём он изображал выгоревшего лидера на совещаниях, а внутри — горел. Каждое циничное слово, произнесённое для камуфляжа, вызывало мгновенный укол боли в солнечное сплетение. Каждое рукопожатие с людьми, которых он теперь видел насквозь, оставляло на ладонях ощущение липкой гнили. Он возвращался к Еве вечером, выжатый, трясущийся, отравленный собственной игрой, — и она принимала его в свои объёмы, собирала по кусочкам, позволяла дышать. Ночами он прорабатывал схемы вывода активов и финансирования антитабачных программ. Ева была рядом. Она не вмешивалась, но когда он застревал, её рука на плече или просто присутствие в комнате вдруг проясняли сознание, и решение приходило само.

К осени Виктор созрел.

Он собрал совет директоров и объявил об уходе. Полный кэшаут, продажа доли, отставка. Причина — эмоциональное выгорание, рекомендации врачей, необходимость лечиться в Швейцарии.

Совет облегчённо выдохнул. Сумасшедший миллиардер сам уходит — значит, не будет судов и скандалов. Ему предложили дисконт, он согласился. Деньги перевели на счета, которые давно уже были пустыми оболочками. Основные активы — больше трёх миллиардов — легли в семейный траст, размазанные по сотням фондов, компаний, юрисдикций.

Никто ничего не заподозрил. Все думали: Корж сдал, потерял хватку, уходит доживать.

Никто не знал, что он только начинает жить.

Через месяц после сделки Виктор сидел в своём новом кабинете — маленьком, светлом, с видом на парк, а не на город. На столе стоял ноутбук и металлический мак в горшке. За окном осыпался жёлтыми листьями парк.

Перед ним лежал список. Фонды, которые он теперь финансировал официально. Институты, исследующие безопасные альтернативы никотину. Клиники, помогающие бросить курить. Образовательные программы для подростков.

Ева вошла с чашкой чая, поставила перед ним.

— Доволен?

Виктор посмотрел на список. Потом на неё.

— Ты знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Мои клиенты тоже выбирали. Они выбирали курить — а я знал точные цифры, сколько из них «выберут» именно так, если вложить столько-то в рекламу. Я продавал им иллюзию выбора. А ты подарила мне реальность. И я благодарен.

Она села на подлокотник его кресла, обняла за плечи.

— Это не иллюзия. Это любовь. Она не обманывает.

Грачёв был легендой. Начинал с металлургии в девяностых, скупал заводы, потом вошёл в табачный бизнес и стал крупнейшим акционером «AshCorp» после Виктора. Жёсткий, циничный, не знающий сантиментов.

Когда акции обвалились, совет директоров искал внешнего врага. Грачёв искал внутреннего. Он нанял собственных аналитиков, и те вышли на след: сеть старых офшоров, размазанные по десяткам юрисдикций деньги, тихая методичная травля собственной компании. Виктор ушёл — но саботаж не прекратился. Бывший партнёр изобразил больного, продал долю, удалился в свою Швейцарию — а деньги всё текли против них, кормя онкологов, блогеров, «независимые» фонды. Корж не доживал. Корж жёг свои миллиарды на то, чтобы похоронить дело, которое они строили вместе.

Грачёв понял это слишком поздно — и сделал то, что делал всегда, когда кто-то становился у него на пути. Он заказал устранение.

Киллера звали Лёша. Профессионал высокого класса, десяток выполненных заказов, никаких следов.

Он вошёл в квартиру Виктора в три часа ночи, когда Ева уехала на ночной вокзал встречать коробки с саженцами для фонда. Он был профессионалом: бесшумный замок, шаг без звука, воронёный ствол с глушителем, наведённый точно в переносицу спящего Виктора.

Виктор открыл глаза, но не успел испугаться. Воздух в спальне вдруг стал настолько плотным и чистым, что у Лёши заложило уши, как при падении в бездну. Киллер попытался выжать спуск, но его пальцы намертво прилипли к рукояти. Сталь «кольта» не просто потекла — она вросла в его капилляры. Лёша с ужасом увидел, как чёрный металл затвора вздувается живыми венами, вытягиваясь в сторону лица Виктора стальным, хищно раскрывающимся бутоном. Оружие пульсировало, высасывая из Лёши саму волю к насилию.

Тяжёлый стальной мак остался лежать у его ног. Киллер, баюкая изуродованную, покрытую чёрной копотью кисть, на ватных ногах вывалился из спальни — но дальше площадки не ушёл. Силы оставили его, и он сполз по стене подъезда, не в силах ни встать, ни закричать.

Виктор всё это время сидел на кровати, не двигаясь, оглушённый. Он не бросился за киллером, не вызвал охрану. Он просто смотрел в темноту прихожей, где только что стояла его смерть, и не мог пошевелить ни рукой, ни мыслью.

Когда под утро Ева вернулась, она ещё с лестницы поняла: что-то случилось. Её шаги стихли, не дойдя до двери. На площадке, привалившись спиной к стене, сидел Лёша. Рядом с ним на бетоне лежал стальной мак. Его лицо было мокрым, пальцы судорожно тянулись к цветку. Он был полностью парализован идущей внутри него чисткой.

Ева не испугалась. Она спокойно присела перед ним на корточки, заглядывая в остекленевшие глаза. На её лице не было ни злости, ни торжества — только бесконечное, пугающее понимание.

— Иди, — сказала она тихо. — Неси.

Лёша поднялся. Медленно, как лунатик, поднял с пола мак и зажал в онемевшей руке. Он вышел, не сказав ни слова. Ева вошла в квартиру, закрыла за собой дверь и прошла в спальню к Виктору.

— Ты видела его? — Виктор едва шевелил губами.

— Да. — Ева мягко улыбнулась, снимая пальто. — Он ушёл не с пустыми руками. Этот цветок пойдёт дальше. Туда, где он нужнее всего.

Лёша побрёл назад, к Сверчку — посреднику, который передал заказ. Сверчок ждал в машине у въезда в лесопарк.

— Сделано? — спросил он, хотя ответ был очевиден. — Где ствол?

Лёша молча протянул ему цветок.

— Это чё?

— Пистолет. Был.

Сверчок хотел было рявкнуть на него. Но Лёша никогда не врал — это было его главное профессиональное качество. В его пустых, выплаканных глазах не было страха перед Сверчком — там было что-то другое, необратимое. Сверчок понял: произошло то, что ломает любые инструкции. Он осторожно потянулся к цветку, чтобы забрать его и рассмотреть — и в ту же секунду отдёрнул руку. По пальцам пробежала плотная волна тепла, кончики на мгновение матово засветились золотом.

— Что за херня? — прошептал Сверчок.

Он выхватил у Лёши цветок, сунул в бардачок и уехал. Но по дороге понял, что не может сжать руль — пальцы не слушаются, не хотят держать. Он остановился у обочины, достал запасной пистолет из-под сиденья — и увидел, как ствол начинает течь, превращаясь в стебель, листья, бутон.

Через минуту в его руке был ещё один мак.

Сверчок закричал.

Он приехал к Грачёву затемно. Выложил перед ним два цветка: первый — тот, что принёс Лёша, и второй, меньший, — который вырос прямо из его собственного запасного пистолета.

— Это оттуда. Киллер не сработал. Оружие стало этим. И со мной то же.

Грачёв смотрел на цветы третьи сутки. Не спал. Сталь, лежавшая на его столе, тихо забирала воздух из комнаты — он чувствовал это каждой клеткой, и не мог ни выбросить её, ни отвести взгляд.

Через три дня у Виктора зазвонил телефон. Незнакомый номер.

— Слушаю.

Голос в трубке был хриплым, сдавленным:

— Виктор Сергеевич... это Сверчок. Я работал на Грачёва, организовывал то дело. Лёша не вернулся с заказом — вы знаете почему. Я взял у него этот... цветок. И моё собственное оружие тоже потекло. Я привёз оба Грачёву. Он смотрит на них третьи сутки. Не спит. Говорит, сталь дышит и забирает воздух. Он сам велел дать вам номер. Помогите... он не выдержит ещё одну ночь.

Виктор замер. Ева, сидевшая рядом, закрыла глаза и чуть заметно улыбнулась.

— Где вы? — спросил Виктор.

— У него. За городом. Он ждёт.

Они встретились в загородном доме Грачёва. Хозяин табачной империи выглядел высохшим, но в его глазах ещё горел остаток прежней, беспощадной расчётливости.

— Твои аналитики хорошо сработали, Витя, но мои — лучше, — Грачёв заговорил хрипло, тяжело дыша. — Твои «независимые» экологические фонды в Женеве и Панаме... Ты ушёл, продал долю, изобразил больного — а деньги всё текли против нас. Кто шортит акции «AshCorp», кто сливает инсайды онкологам? Я три недели искал, какая крыса топит компанию снаружи. Нашёл тебя. И послал Лёшу. Я хотел закопать тебя в этом лесу, Витя. До того, как мне привезли ЭТО.

Грачёв брезгливо отодвинул крупный мак Лёши, но взял второй — тот, что вырос из пистолета Сверчка, — и больше не выпускал. Именно его он со стуком поставил на стол перед Виктором.

— Я ведь металлург, Витя. Я знаю характер каждой марки стали. Но эта херня... она греется в сейфе. Она забирает мой воздух.

Грачёв судорожно рванул ворот рубашки. Его чистка шла через лёгкие. Каждый вдох давался ему так, будто он стоял у жерла доменной печи и глотал жидкий шлак. Горло жгло вкусом окалины и прокисшей ржавчины — продуктами распада его тридцатилетнего цинизма. Ему казалось, что внутри грудной клетки осела столетняя копоть всех закрытых им заводов.

— Я хочу предложить сделку, — продолжал Грачёв, цепляясь пальцами за край стола. — Я передам тебе свой пакет акций. Все двадцать пять процентов. Это миллиарды. Ты сможешь делать что хочешь: закрыть производство, перепрофилировать, лечить людей. Только… забери это. Забери и скажи ей, чтобы остановилась. Я не выдержу ещё одну ночь в этом смогу.

Виктор посмотрел на цветок. Тот мерно покачивался, хотя в комнате не было ветра.

— Я спрошу, — сказал он.

Он вышел к машине, сел рядом с Евой. Рассказал.

Ева слушала, закрыв глаза. Потом открыла, посмотрела на дом.

— Он торгуется, — сказала она спокойно. — Они всегда торгуются.

— Он предлагает всё.

— Он предлагает выкуп. Хочет отдать деньги, а себя оставить. — Ева не отрывала взгляда от дома. — Так не выходит. Эта валюта тут не ходит. Цена — он сам.

— А деньги?

— Придут следом. Когда будет кому их держать. У тебя же пришли.

Виктор помолчал.

— Ты не церемонишься с ним.

— Он не просил. Он стрелял. — Ева повернулась к Виктору. — Я не наказываю. Я просто показываю. Всё, что он сделал. Без анестезии. Если он выдержит — он станет другим. Если нет… — Она пожала плечами.

Виктор вернулся в дом.

— Она сказала, цена — ты сам.

Грачёв долго смотрел на него. Потом кивнул.

— Я понял.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом моросил дождь, и голый осенний сад тонул в сером сумраке.

— Знаешь, я ведь начинал с металла, — сказал он тихо. — Думал, это самое прочное, что есть. А оно оказалось… живым. — Он обернулся к цветку. — Всё живое.

Виктор оставил его одного.

Прошло полгода.

Виктор открыл центр исследований никотиновой зависимости, как и планировал. Грачёв исчез из деловой жизни. Свой пакет в «AshCorp» он отписал тихо, без условий, — и его миллиарды ушли туда же, куда текли деньги Виктора: в исследования, клиники, в живую землю. А сам он, по слухам, купил заброшенный совхоз где-то в средней полосе и засадил его яблонями. Тысячи деревьев. Сам поливал, сам ухаживал.

Но те, кто видел его вблизи, рассказывали другое. Грачёв сажал деревья не из благородства. Он сажал их, чтобы выжить. Если он останавливался хотя бы на день — продукты распада его прошлого поднимались изнутри, как грунтовые воды, заливая сознание чёрной, удушающей тоской. Руки начинали трястись, кости размягчались, в горле стоял привкус железа и гнили. Только физическая работа — копать, сажать, поливать — позволяла организму выводить отраву. Яблоневый сад был его капельницей, его аппаратом диализа.

Однажды Виктору позвонил банкир, с которым они когда-то проворачивали самые грязные офшорные сделки.

— Ты слышал про Грачёва? — голос банкира в трубке дрожал, растеряв всю свою былую надменность. — Этот старик сошёл с ума. Он скупил три тысячи гектаров заброшенного совхоза под Тулой и сажает там яблони. Сам. Своими руками. Но самое жуткое, Витя... мне звонили его люди. Он работает до кровавых мозолей, а когда останавливается — начинает выть от удушья и плакать. Мужик, который в девяностых людей в бетон закатывал, рыдает над саженцами!

Виктор молчал, слушая далёкое, испуганное дыхание в трубке.

— И ещё, Витя... — банкир понизил голос до шёпота, и в нём прорезался первобытный страх. — Он за забор никого не пускает, но охрана слышала, как он хрипит там одну и ту же фразу. Постоянно, как проклятие: «Одно дерево поглощает тонну углекислого газа за жизнь». Откуда у него эта цифра, Витя? Что это за секта?

— Это не секта, — ответил Виктор, глядя на подоконник, где бесшумно распускался новый, иссиня-чёрный стальной бутон. — Это реальность. Привыкай.

Вечером он рассказал Еве. Она улыбнулась:

— Он справился. Теперь будет сажать. Долго.

— А Лёша? Сверчок?

— Лёша уехал на Север, работает в лесничестве. Сверчок открыл приют для кошек. Они в порядке.

Виктор посмотрел на подоконник, где стояли уже десятки металлических цветов. Они росли сами собой, появлялись из ниоткуда, переплетались стеблями.

— Это никогда не кончится? — спросил он.

— Это только начинается, — ответила Ева. — Пойдём, ужин готов.

Виктор перестал считать дни. В его домашнем кабинете, залитом ровным, неестественно тихим светом, всё шло своим чередом. Деньги текли, благотворительный центр работал, а металлические цветы на подоконнике больше не удивляли.

Однажды утром он увидел, что самый старый мак покрылся чёрными прожилками. Пока он смотрел, последний лепесток осыпался горсткой пепла.

— Не все выдерживают, — раздался голос Евы за его спиной. — Некоторые перегорают.

Он хотел спросить «почему?», но осёкся. В горшке, где только что был пепел, уже проклёвывался новый росток — тонкий, острый и совершенно чёрный. Он не знал, цветок это или сорняк. И Ева, положив прохладную ладонь ему на плечо, тоже не ответила. Только улыбнулась — терпеливо, бесконечно, нечеловечески.

Да. Глаза вас не обманывают.

Звучит как завязка дешевого ужастика, но на деле всё иначе. Забудьте о том, что вы себе сейчас навоображали: здесь столько строгих протоколов, бумажек и корпоративной мути, что процесс больше похож на обычную подработку, чем на оккультный ритуал. Не поймите превратно — работа всё равно дикая и смертельно опасная. Но платят за нее щедро.

Слишком щедро.

Только поэтому я и ввязался. Когда я наткнулся на это объявление, я буквально стоял на пороге ночлежки для бездомных. А получив пару чеков, просто перестал задавать вопросы. Когда подобные деньги вытаскивают тебя со дна нищеты, назад уже не оглядываешься. Какой бы чертовщиной тебе ни приходилось заниматься.

По крайней мере, так было до позапрошлой ночи. Пока всё не полетело в бездну.

Прежде чем перейти к делу, объясню, что я вообще имею в виду под «вселением».

Много лет назад я сидел на каком-то мутном сайте и монотонно листал вакансии. Поиски шли безрезультатно уже третью неделю, когда взгляд зацепился за странный заголовок:

«Требуются одержимые (Строгая конфиденциальность)».

Звучало как полная бессмыслица, но предлагаемая сумма казалась нереальной. Любопытство пересилило, и я нажал «откликнуться».

После нескольких дней сухой переписки меня пригласили на собеседование. Я стоял перед старой мрачной гостиницей в готическом стиле, зажатой среди трущоб в самом неблагополучном районе города. Минут десять я нервно буравил взглядом фасад, потом всё же решился, вошел внутрь и поднялся в номер, указанный в письме.

В противовес обшарпанным наружным стенам, внутри царил неожиданный лоск. В просторных помещениях стоял мягкий полумрак с приглушенной багровой подсветкой. Стены и потолки украшали строгие геометрические панели, придававшие интерьеру стильный, современный вид. Вокруг ни соринки, персонал вышколен до безупречности.

Администратор подсказал дорогу, и я поднялся на лифте на второй этаж. В просторном люксе меня уже ждали трое мужчин в строгих серых костюмах. Первый шагнул навстречу, пожал мне руку и пригласил войти. Двое других застыли у двери с каменными лицами и за всё время не проронили ни звука.

Человек, встретивший меня, сразу взял быка за рога. Он объяснил, что их контора переоборудовала этот отель для деликатной работы с «очень непростыми» заказчиками. Людьми с фамилиями из списка «Форбс», если вы понимаете, о чем я. Фирма организовывала «посмертные воссоединения» усопших благодетелей с их скорбящими родственниками. Именно в таких формулировках.

— То есть вы используете искусственный интеллект или нейросети, чтобы родные могли поболтать с покойником? — спросил я. Собственные слова показались мне идиотскими, но в голове не укладывалось ничего из услышанного.

— Не совсем, — спокойно ответил мужчина, доставая из кожаного кейса пачку бумаг. — Мы выяснили, что феномен так называемого потустороннего подселения позволяет умершим ненадолго возвращаться к живым. Перед смертью клиенты оставляют нам баснословные суммы, чтобы их семьи могли пользоваться этой привилегией долгие годы. Мы проводим такие «сеансы памяти», пока на трастовом счете не кончатся деньги или пока родным это не надоест. Смотря что наступит раньше.

Он протянул мне буклет с описанием процесса. Я тупо уставился в глянцевую страницу, всё еще не в силах переварить этот бред. На снимках пожилые люди смеялись в окружении родни. Над фотографиями красовался аляповатый слоган, выведенный вычурным шрифтом: «Даже за гранью смерти».

— А от меня-то что требуется? — сухо спросил я, хотя нутром уже всё понял.

Мужчина усмехнулся:

— Ну, вам выпадет великая честь стать сосудом для духа. Разумеется, за очень солидный гонорар.

Прежде чем я успел возразить, он щелкнул пальцами. Один из молчаливых громил в сером развернулся, сел в массивное кресло в углу комнаты, закинул в рот белую таблетку и откинулся на спинку. Второй подошел к нему и начал вытягивать из скрытых пазов в подлокотниках и ножках кресла широкие ремни, намертво фиксируя напарника.

— Я и не жду, что вы поверите на слово. Лучше один раз увидеть, — бросил мой собеседник.

Человек в кресле обмяк и начал медленно проваливаться в забытье. Мы втроем отступили к противоположной стене. Прошло несколько минут давящей тишины, как вдруг сидевший резко дернулся.

Его глаза закатились, обнажив молочно-белые белки. Тело забилось в ремнях в тяжелой судороге, а из перекошенного рта вместе со слюной и пеной полилась громкая, невнятная речь. В гортанных звуках сквозили дикая ярость и неприкрытая боль.

Это длилось еще несколько минут. Постепенно речь становилась разборчивее, напряжение спадало, но я всё равно не мог разобрать ни единого слова. Однако в голосе уже звенела неприкрытая тревога. Скорее всего, он спрашивал, где находится. Зачем он здесь. И кто мы вообще такие.

А затем всё кончилось. Человек в кресле обмяк, а через секунду проморгался — сознание вернулось к нему. Он мотнул головой, прокашлялся, пока второй костюм расстегивал фиксаторы, и спокойно поднялся.

— Видите? Ни единой царапины, — сказал мой собеседник, по-отечески похлопав меня по плечу. — Государство эту сферу пока не регулирует, но можете не сомневаться: о своих людях мы заботимся.

— Кто это был? — выдавил я пересохшим горлом.

— А, подселенец? Понятия не имею, — пожал он плечами. — Скорее всего, какой-то бродячий дух, крутившийся рядом со зданием. Не переживайте, на реальных заказах всё иначе. Семья сама настраивает контакт именно с тем, ради кого пришла.

Сказать мне было нечего.

Меня колотил первобытный ужас. На моих глазах в живого человека вселилась какая-то сущность, а этот тип вел беседу так непринужденно, будто собеседовал меня на должность клерка в банке. Он еще пару минут втирал мне про логистику и историю компании, но я пропустил всё мимо ушей. Я не мог выкинуть из головы стеклянные бельма и безумное бормотание ожившего мертвеца.

— В общем, жду вас в понедельник, парень. Тогда и подпишем бумаги, — подытожил он. — А это вам аванс за вводный курс.

Он хмыкнул и сунул мне в ладонь увесистую пачку купюр, после чего вежливо выставил за дверь. Я остался стоять в полутемном коридоре, оглушенный происходящим.

Я веером распустил банкноты и ахнул. Денег было куда больше, чем я рассчитывал. Намного больше, чем обещало объявление. И это просто за просмотр?

Шок как рукой сняло. Пока я спускался к выходу, решение уже созрело: черт с ним, пусть вселяются. Пока за это платят такие суммы, мне плевать, что будет происходить с моим телом.

Первый рабочий день дался тяжелее всего. Меня завели в номер, где сидело человек десять. Старики, молодежь, дети, младенцы на руках — полный сбор. Атмосфера стояла оживленная: мелкие носились вокруг кресла, а у взрослых лица были серыми от горя. Сразу чувствовалось, что их покойник ушел совсем недавно.

Я проглотил белую пилюлю и сел в кресло. Под перекрестьем десятка взглядов мне было не по себе. Для этих людей я не был человеком — так, кусок плоти, проводник, инструмент для встречи с прошлым. Я уставился в пол, ожидая, когда подействует химия, чтобы поскорее с этим покончить.

Вошел другой сотрудник в сером костюме и принялся затягивать ремни. Наклонившись надо мной, он случайно распахнул полу пиджака, и я заметил в наплечной кобуре компактный пистолет. Любопытно. Зачем на таких сеансах оружие? Впрочем, размышлять об этом было уже поздно. Как только он защелкнул последний замок, комната поплыла. Препарат начал действовать. Звуки приглушило, словно ватой, а зрение заволокло густой черной пеленой.

Очнулся я рывком.

Семья уже ушла. Ремни были сняты. Я тихо застонал: между глаз раскаленным клином пульсировала самая чудовищная головная боль в моей жизни.

В дверь негромко постучали, и на пороге с сияющей улыбкой появился куратор, проводивший вводный инструктаж.

— Ну что, боевое крещение пройдено! Держался молодцом, — бодро заявил он. — Большинство наших новичков после первого раза ползают на карачках.

Он протянул мне стакан воды и прислонился к стене.

— Что… что было? — прохрипел я, едва ворочая языком.

— Да ничего особенного. Ты долго спал. Минут через десять клиент наконец раздуплился. Сначала устроил допрос про дела компании и курс акций, а уж потом вспомнил про детей. Поразительно: даже смерть не лечит этих ублюдков от жадности. Кстати, о птичках…

Он выудил из внутреннего кармана увесистый плотный конверт и бросил мне на колени.

— Здесь за четыре часа работы. Обычно сеансы длятся вдвое меньше, но на первый раз тебе попался щедрый клиент.

— Погодите… четыре часа? Меня не было так долго?

Головная боль понемногу отступала, но когда я попытался пошевелиться, каждую мышцу прошило тупой ломотой. Ощущение было такое, будто меня прокрутили в бетономешалке или я побывал в тяжелой аварии.

— Ага, время летит, когда рубишь бабло. Всё, давай дуй домой. Поешь, отоспись и никаких физических нагрузок. Не хватало еще, чтобы ты сломался раньше времени. Через два дня у тебя следующий выход.

Он дал мне пару таблеток аспирина, я запил их водой, мы наскоро перекинулись парой дежурных фраз о предстоящей смене, и я поплелся к себе.

Так началась моя новая жизнь. Последние несколько лет я работал «сосудом» на постоянной основе. Обыденность затянула. Распорядок был привычным: приезжаешь в душный номер к незнакомым заплаканным людям, отключаешься, а приходишь в себя с пачкой наличных в кармане и ощущением жестокого похмелья.

С коллегами я тоже немного сошелся. Мужчину, нанявшего меня, звали Гэри. Он выполнял роль старшего смены: ведал персоналом и следил за порядком в номерах. Пару раз я пытался аккуратно прощупать почву — расспросить о верхушке компании, о том, кто они такие и как вообще вышли на эту технологию. Но Гэри каждый раз ловко съезжал с темы. А тот глухой, первобытный страх, который на мгновение мелькал в его глазах, ясно давал понять: правды мне знать не хочется.

С другими «сосудами» я пересекался только мельком. Большинство из них шли сюда от еще более черного отчаяния, чем я, и держались особняком. Впрочем, по их дерганым повадкам и дорожкам незаживающих язв от игл вдоль вен было не трудно догадаться, на что уходили заработанные деньги.

Оно и понятно: на такую работу трезвый разум добровольно не подпишется. Я был редким исключением. Гэри признавался, что сам начинал так же — шел только ради денег и не имел дурных привычек. В руководстве таких ценили и продвигали тех, кто не сторчался. Он намекал, что если я продержусь на сеансах достаточно долго, меня ждет повышение. Во всяком случае, он в это верил.

И я верил ему. До прошлой ночи.

Мне назначили удлиненный сеанс с новыми клиентами. Информации о них не дали почти никакой, что само по себе настораживало, но платили они по тройному тарифу. А когда на кону стояли такие суммы, начальство охотно закрывало глаза на регламент.

Я вошел в комнату. Внутри ждали четверо взрослых мужчин. Все в одинаковых темных пальто, и у всех — один и тот же ошалелый, загнанный взгляд. Они нервно переглядывались и непрерывно озирались по сторонам, будто ежесекундно ждали нападения. Чего именно они боялись, я понятия не имел.

Самый старший из них, стоявший впереди, шагнул ко мне сразу, как только захлопнулась дверь. Он смерил меня цепким взглядом с ног до головы, выдавил слабую улыбку и крепко пожал руку:

— Спасибо за службу. Мы с семьей перед вами в неоплатном долгу.

— Да без проблем, сочтемся, — буркнул я.

Он жестом указал на кресло. После секундного колебания я закинул таблетку и попытался расслабиться. Мужчины тут же выстроились вокруг меня полукругом, неловко прижав руки к бокам.

Сквозь них протиснулся Джо — наш оператор фиксации. Он окинул гостей тяжелым, свинцовым взглядом исподлобья. Джо работал здесь не первый год и дуракаваляния не терпел. По его набыченной позе было видно: чутье подсказывало ему, что с этими ребятами что-то не так.

— Правила простые, господа: только разговоры. Руки держим при себе. Замечу хоть одно лишнее движение — сразу всё сворачиваю, ясно? — бросил он, стоя к ним спиной.

Затягивая на мне фиксаторы, он нарочно развернул корпус так, чтобы из-под полы пиджака отчетливо виднелась рукоять пистолета. Просто чтобы напомнить, с кем они имеют дело.

— Спасибо, Джо, — шепнул я.

Джо молча кивнул, коротко сжал мое плечо и вышел за дверь, заняв свой обычный пост в коридоре.

Комната качнулась. В этот раз тревога навалилась с удвоенной силой, пробивая даже седативный эффект. В искаженном расплывающемся зрении лица стоявших вокруг мужчин стали казаться демоническими масками: черты поплыли, вытянулись, воздух вокруг них подернулся мутными ядовито-зелеными и багровыми всполохами. Дыхание перехватило, уродливые силуэты растворились во тьме, и меня накрыло беспамятство.

Хрясь.

Я начал приходить в себя, но открыть глаза не мог.

Боль.

Первое, что пробилось сквозь пелену, — это дикая боль. Совсем не та привычная тупая мигрень. Плечо и затылок словно полоснули раскаленным железом.

Лицо и грудь упирались во что-то жесткое. На меня кто-то навалился?

Нет. Это я лежал, вжавшись в поверхность. На полу?

Сфокусировав зрение, я увидел прямо перед носом ворс грязного ковролина. Попытался опереться на руки и встать, но плечо отозвалось резким спазмом, рука подогнулась, и я снова рухнул ничком.

Что, черт возьми, произошло?!

Со второй попытки, нажимая только на здоровую руку, я сумел перекатиться на колени. Зрение медленно прояснялось. Вокруг всё было залито красным. Кровь. На моих пальцах, на одежде, на ковре подо мной.

Я кое-как поднялся на ноги, ухватился за стоявшее рядом кресло и бессильно осел на сиденье. Тело дрожало от слабости, мышцы отказывались держать вес.

Стоп. Это же мое кресло. Как я вообще из него выбрался? Ремни… они были порваны в клочья.

И тут мой взгляд упал на остальную часть комнаты.

Это была бойня. Все четверо заказчиков лежали на полу в неестественных позах. Трое были буквально исполосованы глубокими рваными ранами. У четвертого начисто отсутствовала голова — лишь бесформенное месиво у стены. В окоченевших руках или рядом с телами валялось оружие: серебряные колья, длинные ритуальные ножи, тяжелые дубинки. Пальто с них были сорваны — видимо, они надели их только для того, чтобы пронести этот арсенал мимо охраны. Под ними оказались одинаковые черные рубашки с узкими белыми воротничками-колорадками. Священники? Или экзорцисты?

Потом я оглядел стены. Кроме брызг крови, номер был разнесен в щепы. Выбитая штукатурка, пулевые отверстия, расколотая мебель. Здесь шел настоящий бой между этими священниками и охраной отеля. Но если так… то где наши?

В этот момент дверь распахнулась настежь, и в комнату влетел человек, тут же с грохотом захлопнув ее за собой. Пожилой, с всклокоченной седой бородой и безумными глазами. Увидев развернувшуюся вокруг резню, он лихорадочно попытался выдернуть пистолет из кобуры. Руки у него ходили ходуном. Наконец совладав с оружием, он наставил ствол прямо на меня.

— Твою мать… Руки! Руки поднял, живо! — сорвался он на истерический визг. На нем была униформа технического персонала отеля, но в эту смену я его никогда не видел. Рассмотреть бейдж издалека не получалось.

— Спокойно! Тихо! Я сам ничего не понимаю… эти парни… это они устроили… — залепетал я, но он грубо оборвал меня:

— Заткни пасть! Дай подумать! — Он дико озирался по сторонам.

— Мужик, это не я! Выпусти меня отсюда! — крикнул я. Паника захлестывала. Я не понимал, почему он целится в меня, а не помогает.

Он дернул подбородком и дулом пистолета указал куда-то мне за спину:

— Ага. Значит, с этим он сам с собой такое сотворил, да?

Я обернулся, и горло перехватил судорожный вдох.

В углу сидел Джо. Вернее, то, что от него осталось. Его голова была буквально вбита в гипсокартонную стену, пробив ее насквозь. Грудная клетка раскурочена, внутренности вывалились прямо на залитую кровью форму. А от его вспоротого тела к моим ногам тянулся отчетливый багровый след волочения. Я опустил взгляд на свои руки: они были перепачканы запекшейся кровью до самых локтей.

Картина для любого постороннего выглядела однозначно.

— Черт… Послушай, я был без сознания, в меня вселились, я клянусь, я очнулся только что!.. — выпалил я в ужасе.

Я повернулся к нему, а старик уже свободной рукой судорожно набирал номер на мобильном.

— Сиди смирно, сука… Я вызываю охрану. Выстрелы они точно слышали, сейчас прибегут и во всем разберутся, — пробормотал он.

Я не мог оторвать взгляда от мертвого Джо. К горлу подкатила едкая волна желчи. Джо был отличным мужиком. Надежным. Он не заслуживал такой смерти. Неужели это… неужели это сделал я?..

Нет. Это бред. Я физически не мог разорвать человека пополам. Здесь творилось что-то другое. Что-то абсолютно неправильное.

— Алло, это я, Бобби, — торопливо затараторил старик в трубку. — Я в сто двадцать первом. Тут бойня… Господи, тут всё в кровище… Да, здесь выживший. Говорит, что он «сосуд»… Слышь, парень, как тебя звать?

Ствол его пистолета всё так же не шелохнувшись смотрел мне в переносицу.

Я промолчал. Картинка в голове не складывалась.

Бобби? За все годы работы здесь я ни разу не слышал об охраннике или технике по имени Бобби. И зачем он запер дверь на защелку, если ждет подмогу?

— Эй, оглох?! Я спросил: как твое имя? — рявкнул он с неприкрытым раздражением.

— Ты с охраной говоришь? Адам на проводе? Он меня знает, — бросил я наугад. Я знал в лицо и по именам всю службу безопасности отеля. Если он врет, он сейчас проколется.

Старик на мгновение растерялся, затем снова прижал трубку к уху:

— Э… Адам там? Ладно, отлично. Давайте быстрее.

Он сунул телефон в карман и снова вперился в меня:

— Адам уже бежит сюда. Только мне не нравится, как ты юлишь, дружок. С чего это ты имя свое назвать боишься?

Холодный ком упал мне на дно желудка. Никакого Адама в охране не было.

Он врал. Но зачем? Он был заодно с этими псевдо-священниками? Но если так, почему он просто не пристрелит меня? Чего он ждет?

Видимо, всё это отразилось на моем лице, потому что физиономия «Бобби» мгновенно перекосилась от злобы.

— А-а… Никакого Адама в охране нет, да? — прошипел он с ядовитой усмешкой. — Решил со мной в угадайку сыграть, умник?

Бум! Бум! Бум!

В дверь с размаху заколотили снаружи. За глухим полотном послышались приглушенные встревоженные голоса. Настоящая охрана добралась до номера.

— Придется закругляться, — процедил старик.

Его голос внезапно изменился. Пропала вся старческая суетливость, исчез страх. Интонация стала ровной, пустой и замогильно-холодной. На грохот и крики за дверью он даже не повел бровью.

— Даю десять секунд. Ты просто называешь свое имя. Не назовешь — я спускаю курок.

Я метнул взгляд по полу, выискивая глазами нож или металлический прут. Хоть что-то, чем можно выбить ствол.

— Девять… восемь… — начал он размеренный отсчет.

Зачем ему мое имя?! Какой в этом смысл?! Думать некогда. Нужно соврать.

— Меня зовут Гэри! Слышишь?! Гэри! Открой дверь, сука!..

Но старик даже не сбился. И тут я с ужасом заметил, как меняется его облик. Глазницы глубоко запали, белки налились густой черно-красной жижей. Он перехватил рукоять пистолета, и я увидел, что его ногти на пальцах стали черными, длинными и загнутыми, как когти стервятника.

— Пять… четыре…

Голос стал низким, утробным, похожим на скрежет камней и рычание дикого зверя.

Черт. Времени нет. Нужно бросаться на него. Если повезет, собью с ног до выстрела…

— …Два… один…

ГРОХОТ.

Дверь вынесло с петель прямо перед тем, как я успел сделать шаг. В номер ворвались трое оперативников охраны с карабинами наготове. Увидев растерзанные тела, они невольно скривились от тошнотворного запаха, но оружие держали крепко, мгновенно взяв меня на мушку.

— Брось оружие! — взревел Джон, начальник службы безопасности. Он замер в паре метров от меня, целясь мне прямо в лицо.

Я ничего не понимал:

— Джон?! Мужик… этот дед, Бобби… он один из них! Он только что стоял прямо за вами!..

— Я второй раз повторять не буду, парень! — перебил меня Джон, и в его голосе звенело неподдельное отчаяние. — Брось ствол. Брось, мать твою, иначе я снесу тебе башку! Умоляю…

И только в эту секунду я осознал, что к моему правому виску прижат ледяной металл дула.

Реальность вывернулась наизнанку.

Никакого Бобби в комнате не было. Ни живого, ни мертвого. Как только выбили дверь, он испарился. И всё это время посреди залитого кровью номера стоял только я.

И это я сам держал пистолет у собственной головы.

Пальцы разжались. Пистолет с глухим стуком упал на окровавленный ковер. Я поднял трясущиеся руки:

— Господи… Джон, прости… я не…

Двое бойцов тут же сбили меня с ног, навалились сверху и защелкнули наручники за спиной. И пока меня волокли по коридору, в голове наконец щелкнул последний фрагмент мозаики.

Бобби никогда не существовало. Это была галлюцинация. Морок. Эти фанатики пришли в отель, чтобы призвать тварь, с которой не смогли совладать, и она уничтожила всех. Она разорвала ремни на кресле, растерзала священников, выпотрошила беднягу Джо… моими руками.

Я очнулся. Но оно никуда не ушло. Тварь всё еще сидела внутри меня. И ей нужно было мое имя. Я пока не понимал законов этой чертовщины, но знал одно: если отдам его — мне конец.

После многочасового допроса меня оставили одного в кабинете службы безопасности в ожидании решения руководства. Я рассказал им всё до мельчайших деталей, кроме одного: я не обмолвился ни словом о «Бобби». Я не знал, что хуже: если меня сочтут поехавшим психом или если поймут, что во мне заперлось древнее зло.

Дверь скрипнула, и вошел Гэри. Лицо у него было серым от усталости.

— Джо, должно быть, услышал шум из коридора и полез проверять… Бедняга. Без него здесь всё будет не так, — глухо произнес он.

Перед глазами снова вспыхнуло распоротое тело на полу.

— Удалось узнать, кто были эти люди? — спросил я, пытаясь отогнать дурноту.

— Пока глухо. Сектанты какие-то отбитые. Не в первый раз фанатики пытаются использовать нашу инфраструктуру для своих ублюдских обрядов, — выпалил Гэри и тут же осекся, испуганно округлив глаза. Похоже, рядовым сотрудникам о таком знать не полагалось. Начальство по головке за такие откровения не погладит.

— И их было только четверо? — уточнил я.

Гэри подозрительно прищурился:

— Да. А что? Ты видел, как кто-то ушел?

— Нет… То есть, я не уверен, — я запнулся. — Там творилось какое-то безумие. Я до сих пор в себя прийти не могу.

Я не знал, можно ли доверять Гэри. Но держать это в себе было выше моих сил.

Гэри нервно огляделся по сторонам. Убедившись, что коридор пуст, он подошел к стене, щелкнул тумблером, вырубая камеру наблюдения в комнате, и опустился передо мной на корточки.

— Слушай меня внимательно, — его голос стал жестким, а в глазах застыл тот самый ледяной ужас, который появлялся каждый раз, когда речь заходила о верхушке компании. — Никакого обряда экзорцизма там не было. Усек? Просто кучка психов устроила резню. Ты никогда и ни с кем больше об этом не говоришь. Ни со мной. И уж тем более ни с кем из руководства.

Он еще раз бросил параноидальный взгляд на выключенную камеру, наклонился к самому моему уху и зашептал:

— Что бы эта дрянь тебе ни внушала — НИКОГДА не называй ей свое настоящее имя. Ты должен узнать ее имя первым, и только тогда она уйдет. Если отдашь свое — живым тебе не остаться. Понял меня?

По спине пробежал мороз.

Я молча кивнул. Через пару секунд Гэри поднялся, включил камеру обратно, прокашлялся и заговорил совершенно другим — бодрым и казенным тоном:

— Ну, потрепали тебя эти выродки знатно, но главное — живой. За то, как ты выстоял, тебе точно светит повышение. А теперь давай-ка домой. Отлежись пару дней, приди в форму, договорились?

Он помог мне подняться и проводил до служебного выхода.

Его слова пульсировали в висках всю дорогу до дома.

Какая-то часть меня отчаянно хотела всё забыть. Собрать вещи, бросить эту проклятую гостиницу, уехать в другой штат и начать с чистого листа. Но очень скоро я понял, что убежать не получится.

Бобби мне не позволит.

Я не знаю, что это за тварь, но она осталась во мне. Я больше не вижу его так отчетливо, как в ту ночь, но я чувствую его присутствие каждую секунду. По утрам, за секунду до пробуждения, я ощущаю на своем лице его ледяное дыхание. Когда я еду один в машине по ночной трассе, его длинные острые когти нежно скребут мне затылок. А когда я пытаюсь заснуть в пустой квартире, из приоткрытого шкафа доносится его тихое, утробное хихиканье.

Теперь у меня одна цель: я должен выяснить, как его зовут, прежде чем он хитростью вытянет мое имя.

Поэтому я пишу сюда. Мне нужна ваша помощь.

Если вы сталкивались с чем-то подобным — отзовитесь. Может, слышали похожие городские легенды, читали в старых книгах или помните какой-нибудь местный фольклор. У меня есть пара догадок, но пока ничего конкретного: демонология, черная магия, древние культы — везде есть похожие детали, но ни одного точного совпадения.

Я пока держусь. Но петля сжимается, и он подбирается всё ближе. Если я выберусь из этой дряни живым, я полностью пересмотрю всё, как жил до сих пор. Никакие шальные деньги мира не стоят того, чтобы ставить на кон собственную душу. Богачам плевать, через какую мясорубку тебе придется пройти ради их прихотей. Для них ты просто расходный материал.

Берегите себя. И если вам когда-нибудь предложат заработать, сдав свое тело напрокат духам, — не говорите потом, что я вас не предупреждал.

Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/79847034
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit
Подкаст https://bayki-reddit.mave.digital

Последние озвученные страшные истории

Отец оставил мне одно правило. Смысл я поняла слишком поздно

Я выложила пост о поиске друзей. За час пришла сотня сообщений, и я ответила только на одно

Мой лучший друг исчез в лесу. Спасатели решили, что он заблудился, а я — нет

Вы когда-нибудь слышали о работе под названием «Последний контакт»? Вряд ли

Мой ночной пассажир никогда не выходит на конечной. Он просто исчезает

Одна из самых неприятных обязанностей школьного учителя истории – разгребать посредственные проекты по «Живой истории», которые мы задаем в конце каждого учебного года. По задумке, дети должны расспросить бабушек и дедушек, записать их старейшие воспоминания на видео или диктофон ради сохранения памяти поколения (ну и ради легкого повышения среднего балла).

Я занимаюсь этим уже семнадцать лет. Когда я собирала работы в этот раз, я заранее готовилась к худшему. Этот класс не отличался особым умом, так что шедевров я не ждала.

Дома я налила себе бокал вина и приготовилась к долгой ночи унылых историй в духе: «В твоем возрасте у меня было всего двое штанов» или «Моего брата отлупили газетой за то, что он закинул мяч на соседский двор». Само собой, эти рассказы обычно щедро сдабривались невинными стариковскими комментариями – настолько странными в своем сексизме и расизме, что оставалось только нервно хихикать.

Среди учеников была девочка, назовем ее Оливия. Пухлая, тихая, типичная хорошистка. От ее проекта я ждала такой же серости, как и от нее самой. Возможно, именно поэтому увиденное той ночью повергло меня в глубочайший шок.

Оливия зачем-то сдала два диска. Я вставила в дисковод первый, с надписью «интервью». Экран пару раз моргнул, и в кадре появилась зернистая картинка захламленной гостиной. Настоящий рай для старьевщика. Оливия сжалась в кресле, вцепившись в блокнот и напоминая испуганного зверька. Напротив нее сидел мрачный мужчина. Он курил сигарету и выжидающе смотрел на девочку.

– Давай, начинай, – прошептал женский голос из-за кадра. Оливия испуганно мазнула взглядом по камере, а затем снова уставилась на родственника.

– Я здесь со своим двоюродным дедушкой Стивеном, – начала она едва слышно. – Он расскажет нам про свои самые старые воспоминания со службы в армии.

Судя по виду деда, он прямо сейчас предпочел бы оказаться в каком-нибудь проклятом окопе, но он терпеливо ждал вопросов.

Оливия, предсказуемо, читала вопросы строго по бумажке, которую я раздала классу. Старик отвечал коротко и сухо. Пару раз из-за кадра доносился шипящий шепот матери: «Оливия, говори громче». Обычная скучная тягомотина.

Тем сильнее меня заинтриговал момент, когда Оливия отложила блокнот и спросила:

– Тебе нравилось в армии?

Этого вопроса в шпаргалке не было. Дедушка Стивен хрипло закашлялся:

– Нет. Но я был рад убраться из нашего захолустья.

– А куда тебя отправили?

– На Балканы.

– Угу, – кивнула она. Я сильно сомневалась, что девочка вообще знает, где находятся Балканы. Мои подозрения подтвердились следующим вопросом: – И этот Баукис сильно отличался от нашего дома?

– Да.

Мать за кадром демонстративно прокашлялась, видимо, призывая деда к большей откровенности.

Оливия выглядела искренне заинтересованной:

– Дедушка Стивен, а какое твое самое худшее воспоминание об армии?

Старик затушил сигарету об пепельницу и тяжело поднялся с кресла.

– Сейчас вернусь, – буркнул он. Запись прервалась.

Когда экран снова загорелся, декорации не изменились, но на заваленном хламом журнальном столике появилось несколько листков бумаги в пластиковых файлах. Один из них он держал в руке.

– Я был пацаном, когда ушел на службу, – произнес он, глядя на Оливию. – Ровесником твоего брата. – Оливия кивнула. – В боях я не участвовал. Обе мои командировки пришлись на города Восточной Европы, разрушенные гражданской войной. Кругом царил хаос. Я чувствовал себя чертовым уборщиком...

– Кхм! – кашлянула мать.

Стивен вздохнул и уткнулся в свой листок.

– Мой отряд закрепили за школой, пострадавшей от бомбежек. Выбитые стекла, обрушенные потолки... Хуже всего было то, что здание стояло заброшенным уже несколько лет. И никто даже пальцем не пошевелил, чтобы его починить. Я видел, как местные дети ходили мимо него побираться или заниматься невесть чем...

Камера резко клюнула в пол. Я услышала, как мать яростно зашипела на старика. Слов было не разобрать, но контекст угадывался без труда.

– Ты хочешь дослушать эту историю или нет?! – рявкнул он в ответ. – Тогда не мешай мне говорить так, как я хочу.

– Мама, – вмешалась Оливия. – Пожалуйста, хватит прерывать.

– Ты собираешься показывать это всему классу?

– Нет, мам, мы просто сдаем это учителю.

– Уверен, он и не такие слова слышал, – вставил свои пять копеек дедуля Стивен. Вообще-то, я женщина, но в остальном старик попал в точку.

Камера поднялась. После пары секунд размытой фокусировки картинка вернулась в норму.

– Ладно, я и так заболтался, – проворчал он, поднося листок ближе к глазам. – В подвале я нашел вот это письмо. Я не понимал язык, но мой сослуживец перевел текст. Сейчас я его прочитаю. А потом расскажу, что именно я увидел в том подвале.

По моей спине пробежал холодок. Мать сделала зум на Стивена. Его покрытые пигментными пятнами руки заметно дрожали, пока он расправлял бумагу. Вот что он прочитал:

«Уважаемый сэр,

Я никогда не любил свою страну. Все эти стычки рождаются из слепого патриотизма, из борьбы за власть над осколками некогда великой империи. Но мне все равно, под каким именем мой дом значится на карте. Эта бойня бессмысленна, и я держусь от нее как можно дальше.

Не атаки и не хаос уличной войны забрали жизни моей жены и ребенка. Их унесла болезнь. Младенец, к счастью, отмучился быстро. Надя страдала дольше. Я смотрел на нее с ужасом, зная, что ничем не могу помочь. Единственным утешением было то, что я оставался рядом до самого конца. В один прекрасный день я просто перестал ходить на работу, и никто меня не искал. Сомневаюсь, что мое исчезновение вообще заметили. Школа находится прямо через поле, ее видно из моего окна. Я мог бы уходить на пару часов в день, а потом быстро возвращаться к семье. Но какой в этом был смысл? Всё, что я делал – мыл полы. Я был одинаково бесполезен и для мира, и для своей семьи.

Я пытался отвезти Надю в больницу, но дорога оказалась слишком долгой и тяжелой. Я привез ее обратно, и той же ночью она умерла.

После того как Нади и малыша не стало… я мало что помню. Я не выходил из своей лачуги, почти не ел и не спал, постоянно думая о прекращении собственной жизни. Намерение было твердым, но меня парализовала собственная беспомощность.

Единственным спасением для моего рассудка стало радио. Я не выключал его ни на секунду. Я даже не вникал в смысл слов. Канал, который ловил лучше всего, вещал на английском, а я не знаю на нем ни слова. Но чужие голоса, музыка и четкое осознание того, что за пределами этого жестокого города есть жизнь, удерживали меня на плаву.

Без понятия, сколько времени прошло, прежде чем я снова увидел солнечный свет. Меня тошнило от голода, так что поиски еды стали главной задачей. Радио, конечно, пошло со мной. С тех пор как я заперся в четырех стенах, оно сопровождало меня повсюду. Оно говорит со мной, пока я сплю и пока бодрствую. Я не понимаю слов, но знаю, что без него я бы просто погиб.

Утолив жажду и голод, я понял: единственное, что мне остается – вернуться к работе. Так я и поступил. На следующее утро я просто пришел в школу, где трудился уборщиком, и взял в руки швабру.

Никто не стал устраивать из этого драму. Как я уже говорил, Надя сильно болела, и в школе об этом знали. Я благодарен коллегам за то, что они не донимали меня расспросами в самые тяжелые дни моей жизни. Учителя почти не разговаривали со мной, но мы улыбались друг другу при встрече в коридорах. Пожалуй, именно это взаимное уважение и заставило меня вернуться.

Без меня здание пришло в упадок. Я просто взял веник и тряпки из своей каморки и принялся за уборку. Все рады моему возвращению, я это чувствую. А главное – никто не против моего радио. Я ношу его с собой и включаю потихоньку, чтобы не мешать урокам. Никто ни разу не пожаловался. Наоборот, мне кажется, им даже нравится эта музыка».

Школа крошечная, но ухода требует постоянного. Полы вечно липкие, в пятнах, так что я провожу почти всё время со шваброй в руках. Дети вечно мусорят – полагаю, поэтому я до сих пор при деле. Иногда приходится двигать мебель, чтобы тщательно отмыть каждый клочок пола до блеска, но эта работа приносит мне гордость.

А ремонт! Зданию то и дело требуется мелкая починка, и я с радостью помогаю. В какие-то дни я восстанавливаю сломанную парту, насвистывая в такт радио, в другие – устраняю более серьезные, конструктивные дефекты. Когда выпадает подобная работа, я чувствую себя по-настоящему важным – винтиком в огромном механизме. Как бы эта школа выжила без меня? Прошло много времени, но ко мне вернулось ощущение значимости.

Позади школы есть кладовая, забитая консервами. Вместо платы мне разрешено брать оттуда еду в любых количествах. Такой уговор меня устраивает – на кой черт мне сдались деньги? Раньше я носил продукты домой, всего через поле отсюда, но когда я стал ночевать в подвале, никто этого словно и не заметил. Школа слишком дорога мне, я не могу оставить ее без присмотра.

Едва накатывают воспоминания о жене и младенце, я делаю радио погромче, чтобы заглушить эти мысли. Способ работает безотказно.

Кроме сегодняшнего утра.

Потому что сегодня я проснулся в гробовой тишине.

Я в панике осмотрел радиоприемник, пытаясь понять причину поломки. Искренне не помню, сколько дней подряд я его использовал. Неужели он просто отжил свое и умер от старости? Я потратил весь день на попытки его починить. И почти всё это время я проплакал. Без него я схожу с ума.

Я дал себе время до захода солнца. Если не смогу починить его дотемна – покончу с собой. Пишу эти строки, пока дневной свет угасает, и я уже знаю свою участь.

Я думал напоследок пройтись по школьным коридорам, попрощаться с учениками и учителями. Знаю, по мне будут скучать. Но заставить себя выйти из каморки не могу. Не могу сделать ни шагу, зная, что мое радио мертво.

Слезы кончились. Кажется, теперь мне трудно дышать. Меня вырвало жалкими остатками еды, голова снова кружится – совсем как тогда, после смерти Нади. Мои земные часы сочтены.

Но прежде чем свести счеты с жизнью, я запер дверь каморки и подпер ручку стулом. Это единственная комната в подвале, и здесь есть маленькое окошко – света как раз хватает, чтобы видеть свои действия. Если кто-то проявит доброту и придет искать меня, он не должен наткнуться на это жуткое зрелище. Возможно, люди увидят заблокированную дверь, почувствуют запах моего гниющего трупа и просто забудут, что я когда-либо жил на свете.

Приемник и эту записку я оставил прямо за дверью. Добрый сэр, если вы читаете это, у меня есть одна скромная просьба: пожалуйста, почините его. Спасите мое радио. Оно не заслужило смерти во сне, и мне стыдно, что я не сумел вернуть его к жизни.

Теперь я готов воссоединиться на небесах с Надей и маленькой Людмилой. Надеюсь, школа найдет другого уборщика, который будет любить ее и заботиться о ней так же, как я.

Час пробил. Не забудьте про радио.

Станислав.

Когда мать вернула прежний масштаб камеры, на глазах Оливии блестели слезы.

– Спасибо, что поделился, – прерывающимся голосом произнесла мать. – Думаю, этого нам достаточно.

– Погоди! – звонко перебила Оливия. – Он же сказал, что есть продолжение. Что ты там нашел?

Прежде чем двоюродный дедушка Стивен успел открыть рот, картинка исчезла. Моя челюсть отвисла. И это всё? Что именно увидел старик?

Я вовремя вспомнила про второй диск. На нем не было никаких надписей, но я надеялась найти там остаток интервью.

Видео отсутствовало, шла только звуковая дорожка. Первой заговорила Оливия:

– Здравствуйте, мисс Джеррити. Простите за мою маму, она наотрез отказалась записывать дальше слова дедушки. Но я попросила его продолжить и втайне записала историю как голосовое в телефоне. Я помню, вы говорили в этом году, что историю пишут победители войн. – Девочка судорожно вздохнула и заплакала. – Но история каждого человека важна. Даже если эти люди несчастны, жалки и за всю жизнь ни разу ничего не выиграли. Я не сплю ночами с тех пор, как закончила этот проект, но вы обязаны выслушать то, что скажет мой дедушка.

У меня самой на глазах выступили слезы, а к горлу подступил комок. Искренность ее слов поражала. К тому же мне льстило, что она запомнила банальную фразу, которую я когда-то бросила просто потому, что мне самой ее твердили учителя истории.

Прежде чем я окончательно растрогалась, аудиозапись возобновилась.

– Ладно, – раздался раздраженный голос матери. – Если ты так хочешь дослушать эту историю – валяй, но для школьного проекта это абсолютно неприемлемо.

– Дай мне закончить, – отрезал дедушка Стивен. – Если для тебя это чересчур, иди перекуси на кухне. Но Оливия хочет знать правду.

Я услышала, как мать что-то пробурчала и удалилась. Оливия и старик остались одни. Я живо представила, как она выжидающе смотрит на него.

– Так ты нашел радио? Или его разнесло, когда школу взорвали?

Он хрипло закашлялся, и раздался отчетливый щелчок зажигалки.

– На том письме, – медленно начал он, – стояла дата.

– Какая дата? – с жадным любопытством спросила девочка.

– Две недели до того, как наш отряд прибыл восстанавливать школу.

– Но разве ты не говорил, что школу разрушили года два назад?

– Да, – ответил Стивен. – Так и было.

Наступила тишина, а у меня по рукам побежали мурашки. Картины, возникшие в голове, пугали до глубины души, но дедушка Стивен подобрал идеальные слова. Было очевидно, что он думал об этом всю свою оставшуюся жизнь.

– Этот человек, этот Станислав, пришел в разграбленное, разваливающееся здание школы и убирал кровь и обломки так, словно это были разлитые напитки и обычная пыль. Он улыбался трупам в коридорах и искренне верил, будто они улыбаются ему в ответ, потому что им нравится его радио. Он перетаскивал мертвецов с места на место, чтобы тщательно подмести под ними пол. Крыша наполовину обвалилась, во время дождя его наверняка заливало водой, но он был настолько безумен, что ничего не замечал. – Оливия на записи тихо плакала. – Я нашел ту кладовую, про которую он писал. Там лежали соленья и консервы, которые наверняка на вкус были как полное дерьмо. И почти всё покрылось плесенью.

– А... а ты видел труп?

– Да. Свисал с потолка, но, что удивительно... как живой. Он не разложился. Это случилось вовсе не много лет назад.

– Он выглядел умиротворенным? – спросила она с затаенным отчаянием.

– Не скажу. Запах стоял удушающий, лицо посинело, а глаза вылезли из орбит. Вот так. – Я представила, как старик показывает это на себе.

– А радио? – всхлипнула Оливия.

Я услышала, как дедушка Стивен сделал затяжку.

– Оно было там, да. И оно всё еще работало.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Дмитрий Березин специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Не назвал бы себя знатоком сверхъестественного. Далеко не назвал бы. Да, по работе мне положено изучать самые странные вещи на свете. Демонов, фейри, вампиров, сирен… Но их можно изучать всю жизнь и все равно не знать о них почти ничего.

Например, никакие исследования не расскажут тебе, каково это — быть под контролем сирены. Понять, что они делают с человеческим разумом, нельзя, пока не испытаешь это на себе. Лично я считаю это благословением, потому что не подберу слов, чтобы описать, насколько адское это ощущение.

Первое слово, которое приходит на ум, — «сон». Мир просто проплывает мимо тебя. Да, во многом ты взаимодействуешь с ним как обычно. После того как Кайла сняла с моего лица щиток и взяла меня под контроль, я в тот вечер поехал домой ровно так же, как ездил всегда. Слушал в машине привычные подкасты, смотрел те же передачи, что смотрел бы и без этого. Делал все, что делал бы, если бы ничего не случилось.

И все же где-то на задворках сознания сидело это знание. Понимание, что что-то не так. Иногда оно заваливалось так глубоко, что я вообще забывал о его существовании. А иногда проступало так отчетливо, что казалось: еще мгновение — и я вырвусь, и разом приду в себя! Оно менялось от минуты к минуте. Но никуда не девалось. Это знание… Это богом проклятое знание, а под ним лежал глубинный страх, которого я не мог отрицать даже в трансе, куда меня загнала Кайла.

— Расслабься… Ты теперь со мной… Расслабься… — сказала она мягким, почти утешающим голосом, который я до сих пор слышу где-то в глубине головы. — Я не сделаю тебе больно, сахарок. Мне это сейчас невыгодно, сам понимаешь.

Она игриво похлопала меня по щеке и снова опустилась на металлический стул для бесед. С безразличием скользнула взглядом по камере в углу комнаты, потом посмотрела на меня и вернула щиток на место.

— Надень обратно. Давай хотя бы соблюдать приличия.

Мои руки задвигались сами, водрузив щиток туда, где ему полагалось быть. Понимающая улыбка не сходила с лица Кайлы — кокетливая и самодовольная. Она знала, что все козыри у нее, и прятать это больше не было нужды.

— Поболтай попозже с Бобом. Устрой нам с ним контакт потеснее. Может, я наконец подобрею и расскажу тебе про кое-какие тела, а? — Она хихикнула. — Оно ведь только справедливо, раз меня сегодня вечером отправляют на тот свет… Черт, очень надеюсь, что с этим не затянут.

Та часть мозга, которая все еще была мной, почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она наверняка знала не хуже меня, что никакого запроса на ее ликвидацию Боб не подавал. Если он тоже у нее в кармане, то с чего бы?

— Ой, я бы на твоем месте так не кисла… По лицу-то не видно, док. Но по глазам видно. Поработай с мое — и всегда сможешь разглядеть. Думаю, еще пара деньков — и я перестану путаться у тебя под ногами. А потом на твоем месте я бы соскочила с МБСФ, пока еще есть время. Между нами, я уже несколько лет собиралась спалить всю эту дурацкую лавочку… Признаю, я это себе представляла немного не так, но если жизнь подсовывает тебе лимоны, надо делать лимонад.

Спалить лавочку? Я не совсем понял, о чем она. Пока мое тело сидело смирно и послушно, разум продирался сквозь заполнившую его муть. Она ведь была в серверной, когда выбралась наружу, так? Один бог знает, что она там искала, но я не сомневался, что она это нашла… И если она задумала свалить МБСФ, то в серверной Эшхерста нашлось бы решительно все, что ей нужно…

Глаза Кайлы по-прежнему держали мои, и я знал, что она читает каждую мою мысль.

— Пытаешься сложить картинку, а? Не надрывайся. Все равно не твоего ума дело. Твое дело сейчас — сидеть тихонько и помалкивать о том, кто тут всем заправляет, и перестать всюду совать нос. Ясно?

— Да, мэм, — ответил я. Слова выходили из моего рта моим голосом, но это были не мои слова. Это было ровно то, что Кайла хотела услышать.

— Ну вот и все, мы с тобой закончили. — Она отмахнулась от меня ладонью. — Завтра быстренько поболтаем. Лицом к лицу, просто чтобы ты не сбился с правильной стороны. А до тех пор нам с тобой говорить не о чем.

И точно: на следующий день я обнаружил на компьютере письмо от Боба. Обычное изменение в расписании. Отныне и на обозримое будущее беседы с Кайлой ставились мне в конец каждого дня. Не иначе чтобы она могла следить, что я остаюсь под ее чарами. Теперь она была частью моего распорядка. Черт, да она этим распорядком управляла.

Я и сейчас с трудом восстанавливаю в памяти те дни, что провел под ее контролем. Все сливается в одно. Кажется, я тогда даже не осознавал, сколько дней прошло. Не по-настоящему. Все смешалось в бесформенную муть. Кое-какие бытовые мелочи я помню. Обед с Питом, несколько обычных бесед с другими заключенными и неизбежные встречи с Кайлой, которыми заканчивался каждый рабочий день.

Эти встречи, к счастью, всегда были короткими. Я входил в комнату для бесед, садился, снимал щиток, и мы разыгрывали привычный ритуал. Разговоры ради разговоров, и почти ничего из сказанного я не помню. Попытка выудить из памяти какую-то одну беседу похожа на попытку вспомнить сон спустя несколько месяцев. В голове застряло только самое яркое. Остальное либо забылось, либо осталось белым шумом.

Кажется, дня через три после того, как Кайла прибрала меня к рукам, начальница Паркер собрала большую часть исследовательской группы в одном из конференц-залов. Сказал бы, что вид у нее был серьезнее обычного, но, возможно, мне просто хотелось так думать. Та часть сознания, что еще хоть как-то бодрствовала, молилась, чтобы она каким-то образом узнала о происходящем. Может, Боб вырвался из-под контроля Кайлы достаточно надолго, чтобы ввести ее в курс… Может, она провела собственное расследование… Может…

Если бы мне так везло.

— Простите, что отрываю вас всех от работы. Я понимаю, что вы очень заняты и на нервах, — сказала она. Тон был отрывистый. Почти изможденный. Она прислонилась к дальней стене, а ее плетеная ковбойская шляпа лежала на столе.

— Однако в ближайшие несколько месяцев наши графики сильно изменятся, и мне нужно, чтобы все были в курсе. Думаю, все мы прекрасно знаем о недавних инцидентах с безопасностью и о том, скольких жизней они стоили… — Она дала этой фразе повисеть в воздухе.

— Раньше мы гордились той безопасной средой, которую создали для своих сотрудников. Любое посягательство на эту среду я воспринимаю крайне серьезно. Я тут не долбаную разделочную держу. Я понимаю, что вы изо дня в день доверяете мне и охране этого объекта свою жизнь, и тот факт, что я подвела очень многих из вас, меня не устраивает.

Именно поэтому я недавно провела ряд разговоров с директором Спенсер из МБСФ. В нашей безопасности есть очевидные бреши. Бреши, которыми недавно воспользовались с катастрофическими последствиями. Мириться с этим я отказываюсь. Так что… с четверга мы начнем эти бреши устранять. Процесс займет некоторое время. Переустройство отдельных частей объекта будет масштабным… Но оно необходимо.

К сожалению, пока идут работы, мы уязвимы. Наша охрана в это время может быть слабее, и этим проще воспользоваться. Поэтому МБСФ любезно взялось развернуть временный резервный объект, где будут содержаться заключенные повышенного риска, пока мы не вернемся в полную силу. Я дала разрешение вскрыть грузовой лифт, чтобы упростить перевозку. Начиная с четверга и до субботы мы будем перемещать туда отдельных заключенных повышенного риска — впредь до особого распоряжения.

Охрану я уже проинструктировала, основная нагрузка ляжет на нее. Мистер Хитч затем разделит ваши группы так, чтобы это по возможности не сказалось на вашей работе, а для дополнительной безопасности я подписала приказы о ликвидации нескольких наиболее опасных заключенных, которых, вероятно, невозможно перевезти. Они будут исполнены в ближайшие несколько дней. Тем из вас, кто знаком с нашим порядком действий при внутреннем переустройстве, скажу: это стандартная процедура. Тех же, кто с этим порядком знаком не до конца, приглашаю со всеми вопросами обращаться ко мне или к мистеру Хитчу. Наша цель — сделать это для вас как можно менее болезненным.

Кто-то поднял руку, и начальница кивнула в его сторону.

— А каких именно заключенных будут перевозить? — робко спросил он. По голосу я узнал одного из новичков.

— Отличный вопрос, — ответила начальница. — Сейчас наш приоритет — любая сущность, способная воспользоваться неразберихой при переустройстве и выскользнуть наружу. Всех демонов и мимиков, не назначенных к ликвидации, вывезут в четверг. Охрана уже начала их готовить. В пятницу мы перевезем всех фейри, представляющих серьезную опасность. В основном сирен, но временно переместят и Старого Викрама.

Молчаливая тревога, повисшая в зале, была почти слышимой.

— Вы перевозите Старого Викрама? — настороженно спросил кто-то. — Это вообще безопасно?

— Относительно, — вмешался Боб. Он сидел неподалеку от начальницы, сложив руки на столе. — Сильный холод его не убивает, но Викраму нужно время, чтобы к нему приспособиться. В каком-то смысле мы можем его временно заморозить. Если в дороге его держать в надлежащих условиях, он будет полностью без сознания. Мы уже перевозили его этим способом на временный запасной объект. Так что метод рабочий. Мы уже начали его усыплять и вскрывать доступ к его камере.

— Уверяю вас, Старый Викрам будет под усиленной охраной и во время перевозки, и после нее, — добавила начальница. — Я буду сопровождать его лично. Если он каким-то образом проснется и попытается выбраться, ему придется иметь дело со мной.

Успокоило это далеко не всех.

Пока совещание шло своим чередом, я то и дело поглядывал на Боба. Держался он собранно, но в его глазах я кое-что видел… Знание, которое о чем-то говорило. И безо всяких слов, без единой мимолетной гримасы я понял, о чем.

Об ужасе. О том оцепенелом ужасе, какой охватывает человека, стоящего перед несущимся на него поездом. О том, от которого воют в чистой панике, как банши. И я точно знал, что именно его так ужасает.

В пятницу перевозят и Кайлу, и Старого Викрама… Я не считал это совпадением. Нутром чуял, что и Боб так не считает. Черт, может, он сам это и устроил. Кто знает. Но я знал: чему бы ни суждено было случиться, ничем хорошим это не кончится. Я это знал… И все же, пока тот же ужас, что переполнял Боба, поднимался и во мне, я мог только молча слушать, как начальница Паркер отвечает на простые вопросы и твердо гасит любое беспокойство.

Она думала, что все еще держит ситуацию.

Она и понятия не имела.

Дни продолжали тянуться в сонной мути. На «беседах» с Кайлой в конце каждого дня она не давала мне ничего. Ни намека на то, что она задумала. Каждый раз она равнодушно рассказывала о людях, которыми питалась. С нежностью вспоминала зверские убийства, будто заново переживала счастливые моменты. Считаю везением, что подробности я помню лишь урывками, хотя не знаю, то ли они просто не пробились сквозь туман в моей голове, то ли я сам решил их забыть.

Часы утекали, и я это чувствовал… Та часть меня, что была заперта внутри меня самого, та, что растерянно понимала правду, пока я брел сквозь свои дни, ощущала: момент все ближе… И что бы я ни придумывал, чего бы я ни хотел, остановить это я был совершенно бессилен.

Четверг подкатил быстро. Весь день я смотрел, как перевозят камеры с запертыми внутри демонами и мимиками — кричащими, паникующими подобиями людей, до неуютного убедительными в своих мольбах выпустить их. Я-то знал им цену. Весь персонал знал. Но они все равно пытались.

Часть из них повезли к грузовому лифту. Обычно он совершенно недоступен. Двери спрятаны и открываются только начальницей, а когда лифт не используют, шахту запечатывают толстой бетонной плитой и засыпают, чтобы никто не сбежал этим путем. Я слышал, как ее раскапывают, и по вечерам видел площадку с южной стороны тюрьмы. Даже видел куски бетона, вынутые из шахты. Я знал, что по окончании работ все это опустят обратно и шахту снова запечатают. Так проще.

Тех тварей, которых не повезли к грузовому лифту грузить в фуры, отправили во второй сектор. Когда камеры выкатывали обратно, они неизменно оказывались пустыми.

Большинство вывезенных заключенных были демонами. Мимиков в Эшхерсте держали всего двух. Убить нельзя было ни того, ни другого. Из тех демонов, полагаю, больше половины ликвидировали. Большой потерей я это не счел.

Хотя я знал, что меня ждет, четверг закончился не грохотом, а всхлипом. Как и в любой другой день, я доделал работу и поехал домой. С парковки было видно яркий свет и людей возле грузового лифта, но я стоял слишком далеко, чтобы разглядеть получше, и какая-то мелкая, эгоистичная часть меня надеялась, что завтра, чем бы дело ни кончилось, меня в этом не будет. Может, Кайла улучит момент, ускользнет — и я стану свободен…

Но так просто ведь никогда не бывает, правда?

Пятница наступила, как ей и было суждено.

Приехав, я заметил Боба на парковке: он ждал у входа, и, хотя я шел к нему с нейтральным лицом, страх в груди все нарастал. Заглянув Бобу в глаза, я увидел там то же самое.

— Доброе утро, Барри, — сказал он. Тон, как всегда, бодрый и дружелюбный. Легче мне от этого не стало.

— Доброе, Боб. Все в порядке?

Мы оба знали, что нет.

— Да-да. Все отлично. Просто хотел перекинуться парой слов, пока ты не зашел. Я тут подумал: у тебя ведь особые отношения с одной из сирен, которых мы сегодня перевозим, с Кайлой. Мы стараемся, чтобы заключенные были как можно спокойнее. Вот я и решил, что будет полезно, если ты поедешь с ней.

Сердце пропустило удар. Весь мой ужас не отразился на лице. В глазах Боба я читал почти мольбу: вырвись из этого хоть как-нибудь… Но я был не сильнее его.

— С радостью, — сказал я, и мне на мгновение почудилось, что голос у меня дрогнул. Губы сложились в безрадостную улыбку, и Боб ответил тем же.

— Отлично. Мы пойдем сразу за Старым Викрамом. Так что будешь хотя бы среди своих!

Он усмехнулся. Прозвучало искренне, хотя ничего смешного в этом не было.

Он хлопнул меня по плечу и повернулся к входу, а я подстроился под его шаг.

Я был прав… То, что Кайлу и Викрама везут в один день, не было совпадением. Я сомневался, что они сговорились (связаться со Старым Викрамом ей было попросту неоткуда, в этом я пока не сомневался), но был уверен, что Кайла собирается это исправить. В конце концов, если она его освободит… что ж, полагаю, Старый Викрам ощутит к ней страшную щедрость. Возможно, достаточную, чтобы предложить ей какой-нибудь дар.

Чего Кайла могла бы попросить у существа с могуществом Старого Викрама, я не знал… Но отчаянно не хотел выяснять.

Я стоял и смотрел, как Кайлу ведут к грузовому лифту. Группа охраны вела ее и еще нескольких сирен из наших к подъемнику, уходившему наверх под наклоном. Руки у нее были скованы спереди, глаза закрывала повязка, но я знал, что выскользнуть из наручников она может в любой момент. Она просто ждала нужного.

Сверху пробивался бледный солнечный свет. Наверное, первый солнечный свет, который Кайла ощутила за многие месяцы. Я видел, как она подняла к нему лицо, будто могла разглядеть его сквозь повязку, и видел тень улыбки на ее губах, когда лифт пошел вверх.

Наверху, у выхода из подъемника, ждали машины. В стороне стояла одна большая фура без опознавательных знаков. Не иначе в ней и был Старый Викрам. Неподалеку я заметил начальницу — она говорила с кем-то из охраны. Остальные машины были обычными тюремными фургонами. По одному на каждую сирену. Охрана развела сирен и повела по одной к их машинам. Когда охранник взял Кайлу за руку и потянул к ее фургону, я пошел следом. Внутри уже ждал Боб с винтовкой с рычажным затвором на коленях. Я забрался первым и сел рядом с ним. Двое охранников втащили Кайлу следом за мной, а кто-то снаружи закрыл и запер за нами дверь.

Кайлу усадили на сиденье напротив меня, хотя чувствовала она себя, похоже, вполне уютно. На лице у нее было понимающее выражение ребенка, которого везут в Диснейленд. Один из охранников рядом с ней потянулся и снял с нее повязку. Взгляд Кайлы заметался между мной и Бобом.

— Привет, ребятки, — сказала она с вызовом. Глаза задержались на винтовке на коленях Боба, потом вернулись ко мне.

— Знаете, я давненько не выбиралась в дорогу. А вы как?

Никто не ответил. Она только хмыкнула и откинула голову к стенке фургона.

— Ладно… Хорошо. Ясно, как оно все. Тогда, мальчики, первым делом: где моя долбаная шляпа?

Боб достал из-под сиденья коричневый стетсон. Кайла без малейшего усилия выскользнула из наручников, выхватила у него шляпу и нахлобучила на голову.

— Ну вот и славно! Заводим веселье!

Кайла поднялась и сняла винтовку с колен Боба.

— Ты. Ты поведешь, — сказала она ему. — А ты… — Она указала на одного из двоих охранников при ней. — Ты на пассажирское. Держитесь поближе к фуре. Сдается мне, Древний фейри там. Как только отъедем от этой дыры, откроете ее задние двери.

Боб и охранник тут же поднялись и открыли дверь фургона. Через мгновение их уже не было. Дверь за собой они закрыли. Теперь взгляд Кайлы уперся в меня.

— А ты… Насколько я понимаю, нашего приятеля в фуре чем-то усыпили. Ты его разбудишь. Значит, остаешься ты…

Она посмотрела на последнего охранника.

— Если кому-то сзади придут в голову умные мысли — гаси. Понял?

— Да, мэм, — тихо сказал охранник.

— Вот это я люблю слышать… — промурлыкала Кайла, и почти в тот же миг я услышал, как заводится двигатель. Фургон дернулся и тронулся.

Перевозка началась, и на лице Кайлы читалось жестокое воодушевление. Она закинула винтовку на плечо и прошла к передней стенке фургона. Там было маленькое окошко, забранное алюминиевой сеткой, через которое видно кабину. За ней, впереди, я разглядел фуру: наш фургон встроился в колонну.

До фуры оставалось еще несколько метров, но я чувствовал, что мы набираем скорость. Кайла понаблюдала немного, давая нам отъехать от Эшхерста на проселки Аризоны. Я смотрел, как она расстегивает комбинезон и завязывает рукава на поясе. Под ним оказалась простая белая майка. Сквозь ткань, по бокам, почти угадывались жабры. Руки у нее были жилистые, мускулистые, и она в предвкушении хрустнула костяшками.

Фура с Викрамом приближалась, и через какое-то время Кайла наконец начала действовать. Не выпуская винтовки, она развернулась и пошла к задней двери фургона. Не раздумывая, распахнула створки: за ними открылись идущие следом машины и летящее мимо аризонское шоссе. Вдали виднелся сам Эшхерст, делавшийся все меньше и меньше.

Кайла окинула его холодным удовлетворением, потом прицелилась из винтовки в машину прямо за нами и со злобной улыбкой нажала на спуск. Лобовое стекло пошло трещинами. Я видел, как дернулось тело водителя, а машину повело с дороги, ломая строй колонны. Посмеиваясь про себя, Кайла подтянулась и полезла на крышу фургона, даже не задержавшись, чтобы полюбоваться устроенным хаосом.

С удивительной легкостью она исчезла наверху, и над нами загремело ее тело по металлу. Сердце у меня колотилось… Но мышцы не двигались. Тело меня не слушалось, хотя я чувствовал подступающую панику.

Ветер несся мимо, и я снова услышал выстрел. Впереди корму фуры повело: одно колесо разорвало. В воздухе повис тяжелый запах горелой резины, впрочем быстро выветрившийся. Фура пыталась выровняться, а из кабины по рации донесся голос начальницы Паркер.

— Шестой транспорт?! Какого черта вы творите!

Ни Боб, ни охранник на пассажирском сиденье не ответили.

— Шестой транспорт, отвечайте! Твою мать! Уводи нас отсюда!

Фуру резко бросило влево, она сошла с шоссе и ушла в пыль. Я слышал, как Кайла колотит по крыше кабины, подгоняя Боба, и почувствовал, как фургон тряхнуло, когда мы рванули вдогонку. Винтовка выстрелила снова, разорвав фуре еще одно заднее колесо. Это ее не остановило. Я не знал, хватит ли у Кайлы патронов, чтобы остановить ее вообще. Но фуру это притормозило.

Заглянув в кабину, я увидел, как охранник открывает дверь и осторожно пытается выбраться на капот. Кайла протянула руку, чтобы втащить его наверх. Держался он явно плохо. Я был уверен, что он вот-вот сорвется, но каким-то образом, добравшись до лобового стекла, он на нем удержался, пока Боб подводил фургон ближе к фуре.

Охранник попытался прыгнуть. Почти получилось. Я видел, как ему удалось перескочить на корму фуры. Но удержаться там — совсем другое дело. Он сорвался и упал, тяжело приземлившись на капот нашего фургона, и неуклюже скатился с него в пыль.

— Номер два! Твой выход! — крикнула Кайла. Второй охранник тут же поднялся. Над головой я слышал шаги Кайлы: она нагнулась и втащила его к себе на крышу. Я видел, как они съехали по лобовому стеклу, чтобы повторить тот же безумный, самоубийственный прыжок. Боб поддал газу и подобрался к фуре вплотную, чтобы дать им шанс, ткнувшись ей в задок. В этот момент охранник прыгнул.

У него вышло лучше, чем у предыдущего. По крайней мере, он сумел зацепиться и висел на корме фуры, отчаянно пытаясь ее открыть. Не знаю, как ему это удалось… Но удалось. Крякнув, он вытолкнул створку фуры вверх и посмотрел на Кайлу, будто отчаянно ждал одобрения.

Она просто снова постучала по крыше фургона.

Моя очередь.

На автопилоте я поднялся с сиденья и пошел к задней двери. Точно так же, как это делала Кайла, я потянулся наверх, чтобы залезть на крышу. Сам я не смог. Но она перехватила меня за руки и вздернула наверх, будто я ничего не весил.

— Делай свое дело, док, — сказала она. — Разбудим этого сукина сына!

Заглянув в разинутое нутро фуры, я увидел прямоугольную камеру из армированного стекла. Изнутри стекло заиндевело, и разобрать удавалось лишь смутный человекоподобный силуэт Старого Викрама… но и от этого сердце пропустило удар. Каждая здравомыслящая клетка моего тела знала, что приближаться к нему нельзя… Но управлял тут не я.

С той же самоубийственной преданностью, какую выказали охранники, я робко пополз по крыше несущегося фургона к корме фуры. Охранник, устроившийся на капоте, протянул мне руку, чтобы помочь перебраться, и в этот момент краем глаза я уловил движение.

Пассажирская дверь фуры распахнулась, и оттуда кто-то высунулся.

Начальница Паркер.

В руке у нее был сорок пятый, направленный прямо на наш фургон. Самих выстрелов я не помню. Но помню звук пуль, бьющих в кузов. Охранник толкнул меня вперед, и я головой вперед ввалился в фуру. Обернувшись, я увидел, как следом за мной по лобовому стеклу съезжает Кайла.

Тело охранника вдруг дернуло назад, брызги его крови окатили лобовое стекло. Обмякшее тело съехало с фургона в пыль. Фургон Боба, кажется, немного отстал, уходя от огня начальницы. Кайла поморщилась, явно раздраженная. Но просто дослала патрон и стала ждать.

— За работу, док, — сказала она холодно. Над нами по крыше грузно ступала начальница Паркер. Она шла за Кайлой.

По-прежнему не владея собой, на нетвердых ногах я поплелся к камере Старого Викрама. На одной из стенок был экран с показаниями температуры внутри. Я коснулся его, вызвал меню, а потом, глубоко вдохнув, поднял температуру. Теперь это был лишь вопрос времени.

Краем глаза я увидел, как начальница Паркер спрыгивает в фуру позади нас. Кайла вскинула винтовку, но начальница успела первой. Она сбила Кайлу с ног, впечатала ее в стенку фуры и вцепилась в оружие. Винтовка выстрелила, шальная пуля ушла в кустарник за нами. Начальница ударила ее головой в голову, оглушив ровно настолько, чтобы вырвать винтовку и вышвырнуть ее из фуры, а затем схватилась за пистолет.

Она успела выстрелить один раз, задев Кайле плечо, но та перехватила ее за запястье, отвела ствол в сторону и направила на меня. Какое-то время они боролись за пистолет. Я видел, как Кайла разворачивает ствол к голове начальницы. Я видел садистскую радость в ее глазах… и начальница видела ее тоже. Пистолет выскользнул у нее из руки и загремел по полу. Быстрым движением ноги начальница отшвырнула его вглубь фуры, в паре шагов от меня, а потом Кайла отбросила ее в сторону.

Кайла сплюнула и облизнула губы. Ее взгляд был прикован к начальнице Паркер — взгляд высшего хищника, каким она и была. Она прижала ладонь к царапине от пули на руке, полюбовалась кровью и снова посмотрела на начальницу.

— Ну что ж… Похоже, придется по старинке, а? — спросила она почти кокетливо. — Давай, вампирша. Потанцуем.

Не скажу, кто двинулся первым. Их движения слились в одно смазанное пятно — они сшиблись с ослепляющей скоростью. Я видел, как начальница пошла верхом, а Кайла — низом. Она всадила кулак начальнице в живот, перекинула ее через плечо и швырнула на пол у себя за спиной. Но начальница быстро пришла в себя и, когда Кайла бросилась снова, поймала ее за горло, навалилась всем весом, прижала к стене и вонзила пальцы ей в жабры.

Кайла завизжала от боли, брыкаясь и царапаясь, и наконец сбросила начальницу с себя. Позади меня заворочался Старый Викрам, послышалось низкое ворчание: он просыпался. Его узкие, похожие на кору конечности дрогнули. Пальцы согнулись. Я чувствовал, как он пробуждается…

Пока Кайла и начальница дрались у меня за спиной, я смотрел, как Старый Викрам вытягивает руки и упирается ими в стекло, приходя в себя. Я видел, как его глаза остановились на драке в конце фуры… А потом остановились на мне.

— Ты…

Голос был таким же сиплым и жутким, каким я его помнил. От одного его звука я весь съежился.

— Ты меня разбудил?.. Зачем?

Глядя в глаза Старому Викраму, я ощутил тот же давний, знакомый ужас. Я вспомнил вопли гулей, которых он на меня натравил. Вспомнил, что у всех у них было лицо моего отца…

Но под всем этим страхом я почувствовал то, чего не ожидал.

Надежду.

Формально Кайла не приказывала мне говорить Старому Викраму, что это она его разбудила… Предполагалось, что она будет рядом и скажет сама. Но раз уж Кайла была занята… Не знаю, пробился ли я в тот миг сквозь ее чары, пусть и всего на мгновение, или просто нашел лазейку. Да это, наверное, и неважно.

— У меня есть для тебя сделка… — Слова давались тяжело. Не знаю, то ли это власть Кайлы отчаянно пыталась меня остановить, то ли мои собственные сомнения в том, что я делаю. Но я знал: долго начальница против Кайлы не выстоит… Рано или поздно ее либо вышвырнет из фуры, либо убьет. Другого выхода не было.

— Я освобождаю тебя… Т-ты освобождаешь меня…

Старый Викрам смотрел на меня, будто обдумывая предложение. Его рваное дыхание становилось тяжелее… А потом я услышал смех.

— О… И только-то?

— Только-то… — сказал я сквозь стиснутые зубы и молился, чтобы этого хватило.

— Пустяковое дело…

Едва эти слова слетели с его губ, туман в моей голове рассеялся. Мышцы будто отпустило, ноги подкосились. Я схватился за голову, судорожно выдохнул — и разум снова стал моим! Это накрыло с головой. Хлынувшие ощущения едва не заслонили от меня то, где я все еще находился… В шаге от меня лежал сорок пятый начальницы, и я знал, что должен сделать.

Старый Викрам с ревом ударил в стенки своей камеры. Кайла и начальница разом обернулись на него, одновременно осознав, что он проснулся, и на лицах у них было в точности одно и то же выражение.

Ужас.

Я схватил пистолет и прицелился в Кайлу. Ее взгляд метнулся ко мне и расширился. Я нажал на спуск и попал ей в плечо. Вскрикнув от боли, она отшатнулась назад и зажала рану ладонью.

На нетвердых ногах я поднялся и рванул к корме фуры. Кайла была сбита с ног, и начальница Паркер сделала то же самое. Мы вышвырнули себя наружу, тяжело приземлившись в кустарник, а фура унеслась дальше — с Кайлой внутри и Старым Викрамом, вырывающимся из своего заточения.

Я поднял голову, глядя вслед уносящейся фуре. Я видел, как Старый Викрам рвет собственную камеру, как от каждого его движения фуру мотает, — пока наконец с последним рыком он не вырвался. Фуру повело набок. Она почти выровнялась, но опрокинулась и поползла юзом по земле, поднимая пыль.

А потом не осталось ничего, кроме тишины.

Начальница Паркер прикрыла глаза ладонью от резкого солнца. Она щурилась, пытаясь разглядеть место аварии. Но в пыли было плохо видно. Я уверен, что видел, как из фуры поднимается силуэт Старого Викрама. Уверен, что видел эти узкие, древесные конечности…

Но наверняка сказать трудно.

Я не жалею, что выпустил Старого Викрама. Не думаю, что начальница Паркер винит в этом меня. Она знает, что за этим стоял не совсем я. И все же разгребание этой каши занимает у нее почти все время, пока идет ремонт. Кайла и Викрам — первые двое сбежавших из Эшхерста. Она твердо намерена сделать их последними.

То, что осталось после попытки побега Кайлы, далось… тяжело. К тому времени, когда охрана Эшхерста нашла нас с Паркер и смогла осмотреть место аварии, ни Старого Викрама, ни Кайлы не было и следа — только отпечатки ног. Ни начальница, ни я не видели, как они ускользнули… Но у таких созданий свои способы. Часть меня хочет верить, что Старый Викрам что-то с Кайлой сделал. Утащил ее в какой-нибудь ад или вроде того. Но такого оптимизма во мне нет.

Тело Боба нашли через несколько дней в ванне мотеля у техасской границы, обескровленным. Фургон, в который мы грузили Кайлу, стоял у входа. Кое-кто в городке упоминал, что видел красивую женщину в ковбойской шляпе-стетсоне. Но никто не знает, куда она могла деться. Меня допросили уже тысячу раз, но я до сих пор не знаю, куда направляется Кайла и в чем именно состоит следующий шаг ее плана.

Уверен, так или иначе мы это в свое время узнаем.

__________________________________

Оригинал: «I Work In A Prison For Monsters, I Just Helped Them Escape», HeadOfSpectre

Подписывайтесь на наш телеграм-канал, чтобы не пропустить новые переводы и эксклюзивный контент

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу