Вообще, в детстве меня часто мучили кошмары про радиацию, мутантов, ядерную войну (о ней частенько говорили в году эдак в 1986 и призывали нас, пионеров, бороться за мир во всем мире). Особенно после того, как всем классом нас сводили на "Письма мертвого человека".

Наверное, это одна из причин, почему с тех пор я люблю боди-хоррор.

— Допуск получила? — спросил я, когда Ким подошла к моему рабочему месту.

— Позадавали вопросы про двоюродную сестру, у которой куча подписчиков в инстаграме, — вот и все, — ответила она. — Не самая обычная проверка на моей памяти. Только я не пойму, из-за чего сыр-бор. Меня же сами сюда привезли. Зачем мне еще какой-то допуск, чтобы попасть в это забавное местечко?

— Дело в секретности, — сказал я. — Никто не думает, что ты стащишь оборудование или военные секреты, хотя, видит бог, мои дроны кое для кого стоят немалых денег. — Я протянул руку и похлопал по гладкому черному корпусу батискафа величиной с легковушку, лежавшего передо мной на широком верстаке. — Их беспокоят утечки в социальные сети, вообще любые. То, что тут у них… мягко говоря, странно. Алекс тебя уже ввел в курс дела?

— Да, ввел, — отозвалась она. — Полагаю, это и есть…

Она кивнула на огромную барокамеру, занимавшую едва ли не всю комнату.

— Я, честно говоря, не поверила, когда Алекс мне рассказал, — продолжала она. — Речь ведь о том, что там, возможно, внутриматериковое море, отрезанное сто тысяч лет назад? Говорят, вода не замерзает из-за давления.

— Это официальная версия, но наверняка никто ничего не знает, — ответил я. — В отличие от озера Восток, про эту штуку вообще никто не подозревал, пока на нее случайно не наткнулись. Группа Алекса сидела здесь и занималась метеорологией, не более того.

— А как же они пробурили туннель до самого озера, если не знали, что оно там? — спросила Ким, проходя мимо меня к переборке камеры.

— Подозреваю, они занимались тем, чем заниматься не следовало, — сказал я, становясь рядом с ней и заглядывая в стекло. — Ты еще убедишься, что американское правительство тут вытворяет все что угодно, — потому-то они и держат это в тайне. То есть или так, или правда то, что рассказал мне Алекс, а это… ну, это попросту невозможно.

— А что он рассказал?

— Что дыра появилась сама собой. — Я пожал плечами. — А камеру построили уже потом, чтобы был доступ и чтобы вода не хлестала наверх под давлением.

Ким подалась вперед и стерла испарину с крошечного окошка в стальной двери.

— Может, поэтому они и не хотят, чтобы мы кому-нибудь об этом рассказывали, — сказала она. — Может, они сами еще не знают, что там внизу, и хотят узнать первыми, а уж потом трубить о научном открытии века.

Ким привстала на цыпочки, чтобы поглядеть сквозь стекло на воду внизу. За стеклом была небольшая комнатка, пол которой сплошь покрывала черная бурлящая вода, ни секунды не остававшаяся в покое. Это движение напоминало океан в миниатюре, с волнами, которые никогда не унимаются. Иногда, если засмотреться, у меня начиналось что-то вроде головокружения от искаженной перспективы — будто я гляжу с высоты в несколько сотен футов на какой-то исполинский древний океан. Я невольно гадал, отчего вода так ходит ходуном. Выходило, что ее движут силы и течения, рождающиеся в нескольких милях подо льдом, и это отрезвляюще напоминало: передо мной прямой ход в первозданную бездну, какой больше нет нигде на планете.

— Интересно все-таки, что там, внизу, — пробормотала Ким.

Я не ответил. Может быть, она говорила что-то еще, но если и говорила, до меня это не дошло. Весь мир сжался до еле различимого фонового гула, а вода завладела моим взглядом с завораживающей силой. Течения переменились… Утверждать не берусь, но на какое-то кратчайшее мгновение мне показалось, будто воду потревожило что-то снизу. Я готов был поклясться, что видел, как под волнами что-то скользнуло.

Я тряхнул головой и отогнал эту мысль.

— Пойдем, — сказал я ей. — У нас работа.

-

— Это что такое?

Алекс потянулся к стодюймовому монитору, на котором вроде бы ничего и не было. Последние двадцать минут он показывал нам одну лишь черную зернистую рябь: дрон погружался в то, что окрестили озером Сатурн. Комната замерла в ожидании, хотя вокруг меня толпилось человек двенадцать, а я стискивал джойстик так, что побелели костяшки.

— Я ничего не видел, — ответил я. — Скорее всего, помехи. Если что-нибудь подойдет близко, мы это поймем наверняка. Фары у этой штуки кирпич насквозь просветят.

— А что мы, собственно, рассчитываем там увидеть? — спросила Ким. — Я бы очень удивилась, если бы жизнь там оказалась многоклеточной. Оно же отрезано от внешнего мира сотни тысяч лет.

Мимо хлестнуло бледное тонкое щупальце — одновременно и томное, и молниеносное, будто размер и скорость у него как-то не сходились. Все разом отшатнулись от экранов, словно чудовище могло просунуться сквозь стекло и выхватить кого-нибудь из нас. Несколько секунд мы стояли остолбенев, потом напряжение спало, послышались изумленные вздохи и нервные смешки. Кто-то из ученых даже вскрикнул от восторга, а после кинулся к столику поменьше — мучительно внимательно изучать записанные кадры.

— Что ж… теперь мы знаем, — сказал я, совершенно ошарашенный. — Многоклеточная жизнь.

Мимо хлестнуло еще одно щупальце, и акселерометры дрона зафиксировали кинетический удар — хотя мы ни увидели, ни услышали ровным счетом ничего. Камера показывала только пикселизированную тьму.

— Оно просто нас изучает, — сказал я, пристально глядя на график ускорения в приборах дрона. Батискаф слегка покачивало из стороны в сторону, но ни о каком нападении речи не шло. Учитывая размеры дрона и того, кто его трогал, это можно было назвать разве что легким объятием. Встреча длилась самое большее несколько секунд, а потом кальмар ушел обратно в глубину так же быстро, как появился.

— Господи, — вскрикнула Ким, — по данным нижней камеры и лидара в нем тридцать футов длины!

— Мировой рекорд для подтвержденного экземпляра — двадцать два фута, — сказал я. — Стало быть, первый рекорд этой экспедиции побит.

Мы с Ким расхохотались, как расшалившиеся дети, и через несколько секунд к нам присоединились остальные.

— Никогда еще так не радовалась собственной ошибке. — Она сияла. — Жизнь. Взаправдашняя многоклеточная жизнь. Там внизу должна быть целая экосистема. Хищники. Жертвы. Какая-то основа. Бактерии, грибы, может, даже что-то вроде растений.

Аппарат продолжал спуск. Время от времени сонар выхватывал в пустоте проплывающие силуэты, но больше никто не подошел настолько близко, чтобы попасть в кадр. Честно говоря, от этого делалось не по себе. Я был в полной безопасности, и все же невольно представлял себя там, внизу, в этой немыслимо черной воде, где вокруг тебя в нескольких десятках метров бесшумно скользят невидимые тени.

Прошел еще час, прежде чем мы оказались в тридцати футах от дна; тут я замедлил спуск и стал высматривать в нижние камеры хоть какие-то признаки ложа озера. На маленьком экране в конце концов проступило хитросплетение странных, неправильной формы камней. Всюду были спиральные аммониты и мертвые раковины, из бесконечного, казалось, ковра белой, как кость, смерти торчали непонятные кости.

— Что за… — пробормотал я.

— Животных, должно быть, заперло в воде, когда она замерзла, — сказал Алекс. — При раскопках высохших озерных днищ такие кладбища попадаются сплошь и рядом.

— Это нормально? — спросил я.

— Нет. — Он покачал головой. — Не такое. Не… не в таком количестве.

— Вот уж не то слово, — сказал я, направляя дрон по расходящейся спирали. Все камеры показывали одно и то же. Бескрайняя равнина из наваленных вперемешку костей, уходящая во все стороны. Если под этими костями и было дно, в том месте мы его не увидели.

— А чем же тогда питается кальмар? — спросила Ким. — Если в озере все передохло?

Словно в ответ левая камера поймала вялое движение бледной белой морской звезды. Она медленно выползла из носовой кости древнего кита и стала ощупывать все вокруг.

— Тридцать футов в поперечнике, — сказал я, щурясь на показания одного из десятка экранов. — Морские звезды вообще такими бывают?

Большинство биологов были слишком заняты записями, чтобы отвечать, и я счел это за «нет», но Алекс оказался достаточно любезен, чтобы оторвать глаза от экрана.

— Ни в коем случае, — сказал он. — Она наверняка вырастает такой из-за отсутствия…

Мимо экрана пронеслась рыба крупнее дрона, и морская звезда исчезла. У меня мелькнуло впечатление стеклянных прозрачных зубов и безглазой морды, страшнее которой не сыщешь и в Бездне Челленджера. Сморщенная, насупленная — кошмар глубин, от которого меня затрясло прямо в кресле.

— Это что за хрень?.. — простонала Ким.

— Господи Иисусе, это было…

— Да не то, — сказала она, тронув меня за плечо и указывая на другой экран. — Там что-то странное, ярдах в ста к востоку. Надо посмотреть.

Она потянулась к пульту, и я ее остановил. Как ни хотелось мне встать и уйти, что-то заставляло меня довести дело до конца. Я взялся за джойстик и повел аппарат по указанному ею курсу, до того уставившись в цифровые показания, что оторвал взгляд от главного экрана.

— Мать честная!

Я поднял голову, испугавшись, что допустил роковую оплошность и угробил дрон, и от увиденного у меня все обмякло внутри. Перед нами было здание. Точнее сказать — храм. Разумеется, я не мог утверждать, что это молитвенное место. Но иначе описать это суровое сооружение с древними колоннами и украшениями, напоминавшими Древнюю Грецию, было невозможно. Совершенно сбитый с толку, я выпустил рычаги и откинулся назад, склонив голову набок, как недоумевающая собака. В конце концов я остановился на том, что казалось единственным разумным объяснением:

— Это розыгрыш?

Кое-кто из ученых со мной согласился: Ким и несколько биологов закивали и повернулись к Алексу, начальнику станции. Но по его лицу было ясно: если это и мистификация, то он в ней не участвует. Он побледнел, вытаращил глаза и был потрясен ничуть не меньше нашего.

— Зачем бы нам такое устраивать? — спросил он. — И как бы мы это вообще провернули?

— Эти ступени тридцати футов в высоту, — крикнул кто-то, прежде чем я успел настоять на своем. Я оторвался от экрана и увидел геолога, стоявшего у одного из десятков экранчиков, забитых сложными показаниями. — Можете подойти ближе? — спросил он меня.

Я взглянул в камеру дрона и приблизился к первой из двадцати ступеней, поднимавшихся от озерного дна к храму. Довольно скоро я убедился, что каждая ступень — исполинская каменная плита, громоздившаяся над аппаратом.

— Это по-настоящему? — спросил я Алекса, когда он подошел ко мне вплотную; голос у меня перешел в напряженный шепот.

Он кивнул.

Я снова взглянул на экран и увидел, что все еще веду дрон вверх и над ступенями. Наверху стало видно, до чего несоразмерен весь остальной храм. Дверной проем, огромный зияющий черный портал, был, должно быть, в несколько сот футов вышиной и нависал над батискафом, как человек над муравьем. Наши огни едва пробивали темноту с того места, где мы зависли, на самом пороге, но все же показали каменный пол, уходящий в пустоту, — весь в снежном налете мусора.

Вдалеке в свет ненадолго скользнуло еще одно щупальце и тут же уползло прочь. От его мертвенно-белого вида в этой утонувшей темноте у меня по коже пошли мурашки, а когда я поднял глаза на толпу, я увидел, что нервы сдают не у меня одного. Потные бледные лица смотрели на экран, не в силах отвернуться и совершенно раздавленные тем, что все это значило.

Вот оно, здание на дне мира, немыслимо высокое и немыслимо огромное, и дверь его манит нас войти глубже.

— Продолжать? — спросил я в надежде, что кто-нибудь найдет вескую причину остановиться. Неважно, что внизу был не я. Мне не хотелось гнать это путешествие еще дальше в безумие. Мне было страшно, и, сколько я ни напоминал себе о необозримом расстоянии между мной и источником этих картинок, я не мог отделаться от ужасающего факта: то, что я вижу, существует на самом деле. Где-то у меня под ногами лежала эта бездна, а в ней — храм, превосходящий всякие человеческие мерки, и от одной этой мысли у меня будто горел мозг.

— Продолжай, — сказала Ким, и я знал, что она права. Другого выбора не было. — Мы должны знать.

Волнуясь, я повел дрон вперед, с тревогой глядя, как боковые камеры показывают проплывающий мимо край портала. Как ни нелепо, мне казалось, будто я сам вхожу в храм и чувствую, как по коже тянет холодным сквозняком. Я поежился и постарался отогнать эту чушь.

Зал за порогом был громаден. Слишком велик, чтобы наши жалкие огоньки много в нем разглядели. Через несколько секунд томительной тишины я наконец собрался с духом и спросил:

— Приборы что-нибудь выхватывают? Мне бы направление.

— Э-э-э… мы что-то ловим чуть южнее вашего положения. Оно неподвижно, так что должно быть…

Вся комната вскрикнула: камеру дрона резко затрясло, изображение закрутилось так, будто аппарат швыряло из стороны в сторону. С десятка мониторов взвыли сигналы тревоги — все системы разом зафиксировали десяток отклонений от нормы. У меня застыли руки. Я не знал, что делать. Был короткий выброс адреналина — тело отозвалось так, словно напали лично на меня, — а потом сработала выучка: я отпустил рычаги и подождал несколько секунд, пока мимо объектива неслись вихри пузырей и странные силуэты.

— Дрон так просто не повредить, — сказал я всем. — Уж во всяком случае не животному. Надо просто набраться терпения.

Постепенно тревога стихла: разные члены команды принялись отключать сирены. Пристально следя за акселерометром, я видел, что тот, кто напал на дрон, сбавляет напор — вероятно, сообразил, что добыча несъедобна.

— Похоже, еще один кальмар, — крикнул кто-то, показывая на верхнюю камеру, где вокруг корпуса обвился склизкий отросток.

— Ждем, — сказал я. — От нас теперь ничего не зависит. Но если потерпим, оно само от нас отстанет.

Еще несколько минут дрон двигался сам собой, его таскала туда-сюда какая-то невидимая туша. Изредка мы улавливали то потолок над головой, покрытый подробными мозаиками с изображением горы, похожей на кусок плоти, то красивую каменную колонну, на которой стояла древняя жаровня, но рассмотреть все это толком возможности не было. Они мелькали расплывчатыми пятнами цвета и формы. Кто бы там ни возился с батискафом, он явно рассчитывал на обед, но я знал, что рано или поздно ему придется сдаться.

— Смотрите!

Тому, кто крикнул, можно было и не трудиться. То, что напало на дрон, обползло его гладкий корпус и оказалось прямо перед фронтальной камерой, впервые дав рассмотреть себя при полном свете. Оно возвышалось над нами на главном экране так, будто откуда-то знало, что мы находимся по ту сторону объектива; злилось ли оно, было ли враждебно или просто любопытствовало — сказать не берусь. Оно попросту глядело на нас безглазым конусом головы.

Медленно странное существо отступило из света. Но это не значило, что оно с нами покончило. Одно из самых длинных его щупалец так и осталось приклеенным к дрону, и им оно бережно поволокло нас обратно, к выходу из храма.

— Ну, дело принимает интересный оборот, — сказал я через несколько минут. — Оно выставляет нас из своего дома.

— Ты же не всерьез предполагаешь, что оно эту штуку построило? — спросила Ким.

— Нет, — сказал я. — Зачем строить ступени, если у тебя нет ног? По-моему, оно просто въехало. Убежище, надо думать, отличное.

Существо остановилось у самого проема. И вдруг переменило окраску: замигало из призрачно-белой в кроваво-оранжевую, снова и снова, а мы стояли и таращились на эту непонятную перемену.

— Может, угрожающая демонстрация? — спросила Ким.

Так же внезапно, как появился, кальмар шарахнулся прочь, выпустив дрон прямо у храмовых дверей. Беглый взгляд на кормовую камеру показал, что он удирает обратно во тьму. Я хотел было спросить, что случилось, как вдруг дверной проем залил странный лазурный свет.

Проем загородил глаз. Бледно-голубой шар без зрачка, светившийся во мраке злобой. Медленно его обладатель подался назад, и над нами навис чудовищный силуэт. Вокруг него, как ореол, висело слабое биолюминесцентное свечение, очертания едва проступали в бездне. Форма его была совершенно чужой. Не двигайся оно — я решил бы, что смотрю на растение или на причудливое нагромождение камней. Оно напоминало мне опухоли и осиные гнезда. Я не мог отличить его глаза от прочего замысловатого узора точек и оборок, покрывавшего вздувающуюся асимметричную голову величиной с многоквартирный дом.

С нарастающим ужасом я осознал, что уже мельком видел незамысловатые изображения именно этого существа на храмовых мозаиках, и то, что из этого следовало, жгло мне мозг, как раскаленный уголь. Эта тварь была больше всякого разума. Всякого смысла. Она грозно висела в темноте на самой границе света наших прожекторов. Остального ее тела видно не было, но я ее ненавидел. Ненавидел безотчетно, без всякой причины, даже говоря себе, что это научная находка века. От нее у меня ползли мурашки и обрывалось нутро, и все, чего мне хотелось, — ударить ее и убраться ко всем чертям.

Медленно она подняла к дрону ветвящийся, извивающийся отросток.

И тут связь оборвалась.

-

Ветер снаружи был свирепый. Станция, где мы жили, стояла на материковой равнине, неподалеку от гряды внутренних гор, откуда ветер скатывался по склонам и разгонялся, не встречая преград, до сотен миль в час. Снег в Антарктиде не идет никогда, но это не мешает ураганам подхватывать мельчайшие ледяные крупинки и швырять их в тебя с устрашающей скоростью. Получалась белая мгла. Серая угрюмая пустота за каждым окном, в которой не различить ничего. Ни неба. Ни солнца. Ни даже ледяного пола под приподнятым фундаментом главного корпуса.

— Это уже как-то чересчур, — сказала Ким погодя. — Если бы мы просто нашли медузу — и то было бы невероятно, но люди бы нам поверили. А это… это как из скверного фильма. Как я, по-вашему, встану на конференции и покажу людям такую запись?

Мы с Ким и Алексом сидели в столовой. Остальные ученые разбрелись по своим комнатам и приступили к пожизненному труду — разбору каждого нашего показания. Каждый импульс сонара, каждая крупица инфракрасных данных, каждое ничтожное колебание температуры и давления — все надо было понять. Внести в каталог. Осмыслить. В каком-то смысле это, наверное, было им утешением: спрятаться от безумия, уйдя с головой в мелочи.

— Знаете, что я думаю? — сказала Ким. — Плевать на результаты. Я хочу уехать. Пускай слава достанется кому-нибудь другому.

— Даже если бы мы захотели, — сказал Алекс, — из-за бури полеты запрещены еще как минимум на неделю.

— Лишь бы мне попасть на первый же борт, — отозвалась она.

— Может, когда буря уляжется, обсудим, кто уезжает, — сказал я. — А пока у нас данных на всю оставшуюся жизнь и оборудования, чтобы их обраба…

— Сэр!

В комнату ворвался молодой человек. Я сразу узнал в нем одного из группы охраны, прилетевшей вместе со мной. До сих пор эти пятеро или шестеро вооруженных людей держались отдельно от ученых, и, не появись он так внезапно, я бы легко забыл, что на станции живет кто-то, кроме исследователей. Работа у них, должно быть, была невыносимо скучная… по крайней мере, при обычных обстоятельствах. Впрочем, стоявший передо мной человек скучающим не выглядел. Он выглядел встревоженным и растерянным.

«Сэром» он явно называл Алекса; тот немедленно поднялся и обратился к нему:

— Что происходит?

— Прорыв, сэр, — сказал он. — Что-то проникло в камеру.

— Откуда вы вообще это знаете? — вскричал Алекс.

— Мы его слышим, сэр.

-

Мы вошли в наземный корпус и обнаружили, что у нас две неотложные беды.

Первая: барокамера испытывала колоссальную нагрузку. По внутренним показаниям, помещение затопило и вода давила на укрепленные стены с чудовищной силой. Пока они держались, но давление неуклонно росло, и мы понимали, что рано или поздно что-нибудь да сдаст.

Второй бедой был звук, доносившийся изнутри.

Бух.

Бух.

Бух.

Я вздрагивал при каждом ударе, физически отшатываясь от переборки. Я старался этого не показывать, но, оглядевшись, понял, что незачем. Алекс, Ким и охранник были напуганы ничуть не меньше.

В той комнате что-то было. Что-то, поднявшееся из озера внизу и терпеливо выбивавшее дробь по стенам с пугающей размеренностью. «Я здесь, — как будто говорил этот звук. — Я здесь, и я хочу с вами познакомиться».

— Надо стравить давление, — сказал Алекс. Голос у него дрожал, лицо было белое. — Надо… надо…

— Я эту дверь не открою! — отрезала Ким.

Я взглянул на показания давления и скривился.

— Оно не оставляет нам выбора, — сказал я. — Если конструкция не выдержит, будет хуже, чем взрыв бомбы.

— Тем более незачем открывать! — крикнула Ким. — Ты вдумайся в свои же слова. Оно не оставляет нам выбора! Ты хочешь играть в эту игру?

— Мы не знаем, чего оно хочет, — возразил Алекс. — Мы не знаем, что это такое. Может быть…

— Что «может быть»? — перебила она. — Может, оно пришло сыграть в шахматы? Подружиться? Мы это всерьез обсуждаем?

— Если камеру разнесет, — сказал я, — мы получим ответы на эти вопросы, хотим мы того или нет. Отступить в безопасное место мы, конечно, можем, но проблемы наши от этого никуда не денутся. И потом, вовсе не обязательно открывать дверь. Есть специальные клапаны для сброса давления — ими и воспользуемся, чтобы не рвануло.

Бух.

Бух.

Бух.

Если у Ким и были возражения, они забылись. Стены камеры содрогнулись, и что-то — не то винт, не то болт — вылетело, ударило в потолок и пробило его насквозь.

— Алекс, — сказал я. — Помоги открыть клапаны.

— Это безумие! — крикнула Ким, когда я двинулся к ближайшему клапану.

Бух.

Бух.

Стук прекратился ровно в ту секунду, когда моя рука легла на маховик. Я взглянул на Алекса: он весь взмок, несмотря на холод. Подойти он не решался, топтался в паре шагов от меня и от камеры.

— Мне нужна помощь, — сказал я ему.

— Хорошо, — сказал он и кивнул так рассеянно, что я подумал, не в шоке ли он.

— Ну же! — крикнул я, показывая на противоположную сторону маховика. Алекс вздрогнул от моего окрика, но наконец пошел ко мне.

— Алекс, нам вовсе не обязательно… — начала Ким, и тут ее оборвали.

Бух.

Последний удар молота был громче всех предыдущих. Как будто прямо у моего уха грянул раскат грома. Взрывной толчок, нанесенный с безупречным расчетом времени и — как я вскоре понял — в очень точно выбранном месте.

Клапан лопнул как раз тогда, когда Алекс проходил мимо отверстия. Вода хлынула с такой силой, что сбила его с ног. Внутренние механизмы были рассчитаны на то, чтобы сдерживать поток, и удар не оказался смертельным, но он все равно был зверский: Алекса отбросило и протащило по полу, а вода била бешеным фонтаном. Я видел, как он барахтается под черным рассолом, отчаянно борясь, и благодарил бога, что он жив.

Я тут же кинулся оттащить Алекса от бурлящей воды, а в голове стучало страшное понимание: то, что напало на камеру, действовало с немыслимой прозорливостью. Где-то в глубине души я знал: оно нас изучает, — и одного мужества остаться в этой комнате мне хватило впритык.

Алекс отбивался, когда я схватил его за ногу и попытался вытянуть из-под воды. Я на это не обращал внимания и тащил его прочь от потока, желая одного — помочь, но, увидев блестящее черное щупальце, обвившее его голову, я отпрянул и закричал. Я плюхнулся на задницу и услышал хор отвращения и ужаса: Ким и кто-то из подоспевших заметили странный нарост, поглотивший голову человека. Это была омерзительная гроздь чужеродных мышц, приросшая к склизкому черному отростку, который тянулся обратно, в открытый клапан.

— Снимите это! — заорал я в пространство, отчаянно надеясь, что хоть кто-нибудь сообразит, что делать. Алекс уже почти перестал биться.

Бух.

Бух.

Бух.

Не успел никто из нас перевести дух, как раздался короткий звук натянувшихся волокон, и щупальце хлестнуло обратно в камеру. Оно прошло сквозь шестидюймовое отверстие без малейшего труда, не замедлившись и не показав ни намека на усилие.

Даже когда со звуком рвущегося шелка утащило с собой большую часть Алекса.

-

Я принял решение выйти из исследования и вообще уехать со станции. Ким явно испытала облегчение, и я тоже. Каким бы восторгом ни отзывалась в нас находка, его затмевало воспоминание о том, как мы убирали то, что осталось от Алекса. Я знал, что никогда не забуду, как поднимал мешок с телом и понял, что он весит немногим больше двадцати килограммов. Мы нашли в этом озере нечто кошмарное, и тех мелких стычек, которые мы уже пережили, с лихвой хватило бы, чтобы лишить меня сна на годы вперед.

К несчастью, буря снаружи все еще бушевала, и надежды на эвакуацию по воздуху не было по меньшей мере трое суток. Мы с Ким были заняты упаковкой оборудования, но Ким специализировалась на анализе данных, а не на технике, так что временами работа целиком ложилась на меня. На вторую ночь я велел ей идти спать пораньше, а сам остался доделать последние полчаса работы. Но всего через несколько минут после ее ухода я обнаружил, что стою и смотрю на камеру, возвышавшуюся посреди комнаты, как странный обелиск. Ко мне вернулся образ той твари, глядевшей на нас с экрана, и я, поежившись, решил, что доупакую остальное утром. Оставаться в этом месте одному хотя бы минуту-другую было глупостью.

— Стивен.

Звук был электрическим шепотом, от которого у меня ослабли ноги и дрогнули руки. Оборудование грохнулось на пол, а я едва расслышал грохот. Все мое внимание было приковано к одному из динамиков у стойки возле дальней стены. Стойка принадлежала одному из геологов: тот при первом погружении спустил вниз микрофоны и записывал по ним звуковой профиль озера. За всей этой кутерьмой мы про них совершенно забыли, но, глядя на светящийся зеленым монитор, я сообразил, что микрофон, вероятно, — последнее наше оборудование, оставшееся в воде.

Так почему же я только что слышал, как Алекс произнес в него мое имя?

Я убеждал себя, что мне послышалось, — и одновременно решал, что весь путь до своей комнаты проделаю бегом.

— Стивен, — сказал голос прежде, чем я успел сделать хоть шаг. — Стивен, тут внизу холодно.

— Это не по-настоящему, — пробормотал я.

— Я знаю, для чего построили храм.

Голос Алекса был влажным клекотом больного пневмонией в последние дни. Он наводил на мысль о человеке, захлебывающемся слизью, о душе, изнемогающей от боли и отчаяния.

— Стивен, — простонал он, — оно не дает мне умереть!

Эти слова обрушились на меня, как кувалда. На секунду мне показалось, что во всем мире нет ничего, что напугало бы меня сильнее…

И тут дверь барокамеры распахнулась.

-

Я стоял как вкопанный, и ужас нарастал во мне, пока рассудок переваривал невозможное. Громадная титановая переборка, которую нельзя было сдвинуть ничем, кроме мощной гидравлики, отворилась плавно, как скрипучая дверь в старом особняке. Тотчас забурлила черная вода, наполнив воздух клубящимся паром и приторной вонью, какой я в жизни не нюхал. Это было чудовищно. Мерзкая смесь гниющего мяса, аммиака и затхлости, которой поистине не было равных. Вместе с водой вынесло какой-то плавучий сор — бледные обрывки странных растений и неопознаваемое биологическое вещество. Комната, где я находился, была велика, но, когда я наконец опустил глаза, ботинки у меня уже промокли, и времени не оставалось.

Я развернулся и побежал, отчаянно стараясь опередить воду, которая уже неслась мимо моих ног к двери и грозила сбить меня с ног. Вокруг заваливалось оборудование, столы ползли по полу с душераздирающим визгом, компьютеры коротило и опрокидывало. При других обстоятельствах я бы разрыдался от потери данных и дорогой, единственной в своем роде техники, но сейчас я был готов пожертвовать чем угодно, лишь бы выбраться отсюда поскорее. Я рвался вперед, все яснее понимая, что вода вот-вот затопит все помещение и не думает униматься. Еще немного — и брести придется по колено.

Эта мысль заставила меня прибавить шагу, но я одолел лишь полпути до двери, как погас свет. Тут же моя нога наткнулась на что-то невидимое, что-то, что шевелилось. Меня швырнуло вперед, я ослеп и зашарил в темноте. Несмотря на воду, я крепко приложился о бетон, кисть подвернулась, и я нырнул лицом в прибывающий поток. От ощущения воды, сомкнувшейся над головой, сердце заколотилось в истерической панике, и на короткий миг я подумал: а вдруг я уже мертв и заперт в собственном худшем кошмаре?

Наконец паника отпустила, я уперся здоровой рукой в пол, поднялся и жадно глотнул воздуха. Как по заказу, включилось наконец аварийное освещение, и комнату залил тусклый бледный свет редко включаемых ламп. Меня отбросило почти через всю комнату, я оказался дальше от двери, чем прежде, но вода перестала прибывать и стояла жутковато-неподвижно. Все рабочие столы течением снесло на новые места, но теперь они замерли, а оборудование валялось по ним как попало или пропало где-то в воде.

Когда я встал, единственными звуками были редкий плеск воды да всепроникающее кап-кап-кап.

Тихонько, в страхе, что движение привлечет внимание, я поднял ногу и шагнул назад. Над поверхностью ничего не изменилось, но, почем знать, может, ко мне уже сходился десяток невидимых тварей, и я не мог их остановить и даже не знал, сколько мне осталось жить. Единственное, что мне оставалось, — держаться плана и шагать по одной ноге за раз. Я сделал еще три шага, когда один из столов проехал по полу на несколько дюймов. Это было тошнотворным напоминанием: под водой что-то живо. Не легче было и оттого, что вокруг плавала всякая всячина — от офисной мебели до неразличимых комьев гниющих растений-альбиносов. Иногда что-то скользило мимо моей ноги, задевая голые лодыжки, и я не мог знать, живое это существо или просто мертвый обломок, бесцельно дрейфующий под поверхностью.

Когда позади меня отворилась дверь, это было внезапным напоминанием, что за пределами этой комнаты существует мир. С той минуты, как я услышал Алекса, прошло от силы десять минут, но все это время я был так напуган, что мое восприятие сузилось до одного лишь необходимого для выживания. Я совершенно забыл, что отключение электричества должно было поднять тревогу. Я так был поглощен тем, что делило со мной эту воду, что даже не обернулся к своим спасителям и не отозвался на их крики. Ничему, кроме выживания, в моей одуревшей от адреналина голове места не было.

Только услышав, как мимо шлепают ноги, и увидев, как несколько человек с поднятыми стволами прошли вперед, я поднял голову и заметил Ким, потянувшуюся тронуть меня за плечо.

— Что случилось?! — спросила она. — Это ты открыл переборку?

Я, наверное, был бледен как полотно, потому что, взглянув на нее, я увидел, как она чуть оцепенела, будто мой страх был заразен.

— Закройте ее, — прошипел я сквозь стиснутые зубы, поднимая ногу, чтобы продолжить свой мучительный ход задом наперед. — Взрывчатка. Гранаты. Что угодно. Закройте ее.

— Оно и само замерзнет, — ответила она. — Нагревательные стержни отключились. Наверное, поэтому вся комната еще не залита до потолка. Зачем ты открыл дверь? — повторила она.

— Ни хрена я не открывал! — прошептал я. — Ким, мы здесь не одни.

— Что?

— Он сказал: вы там наверху не одни.

Глаза у Ким стали как блюдца от звука голоса Алекса, идущего из динамиков.

— К черту все, — крикнул я, схватил ее за руку и повернулся, чтобы пробежать последние несколько метров до двери. Когда я отвернулся, один из бойцов в комнате вскрикнул и упал, но я не оглянулся. Даже когда загремели выстрелы и рикошеты защелкали по стене возле самой моей головы. Я просто гнал свои свинцовые ноги сквозь грязную воду, волоча за собой Ким, и изо всех сил старался не слушать крики.

Добравшись до двери, я вытолкнул нас обоих на металлические мостки и попытался захлопнуть ее, но не мог совладать с водой, которая все лилась и лилась наружу.

— Помоги! — крикнул я, протягивая руку упавшей Ким.

— А как же те, внутри?

Она заглянула внутрь в ту же секунду, как задала вопрос. Стрельба к этому времени стихла, но все еще слышались топот, вопли и грохот падающей мебели. Со звуком, похожим на щелчок бича, один из бойцов страшно закричал, и Ким отшатнулась от дверного проема с залитым кровью лицом.

— Закрывай эту чертову дверь! — вдруг завизжала она. Что бы она ни увидела, это явно переменило ее мнение, и я был рад, что не увидел этого сам.

Я был благодарен уже за то, что она стала толкать дверь вместе со мной.

-

— Ты уверена, что там все кончено? — спросил я. — Вода вся замерзла?

Ким кивнула. Мы стояли у входа в наземный корпус. Прошло два дня; все это время мы жили на базе в паре сотен метров оттуда, не отвечая ни на какие вопросы других ученых и суля адские кары всякому, кто сунется поглядеть сам. Друзей нам это, разумеется, не прибавило, но нам было все равно. До эвакуации оставался час, и мы больше чем готовы были покинуть этот богом забытый материк.

Но оставалось еще одно, последнее дело.

Ломом я выломал дверь из проема. Ким мимоходом заметила, что то, что живет внизу, легко вышло бы и само, если бы захотело, но я пропустил это мимо ушей. Я никак не мог знать, на что эта тварь способна, а на что нет, и на сей раз неведения мне было довольно. Каковы бы ни были ее побуждения и решения, она удовольствовалась теми людьми, которых мы там бросили, и никем больше. К стыду своему, я чувствовал по этому поводу лишь облегчение.

— Сти-и-ивен!

— Мне так холодно!

— Мой разум распадается. Я чувствую, как куски меня отслаива…

— Ты кто? Я тебя не вижу. Где я?

— Что это было?

— Что-то идет.

— Господи боже, ну почему я никак не умру?!

От их голосов Ким запнулась. Она посмотрела на меня с ужасом, и я знал, что на моем лице она прочла то же самое.

— Ты был прав, — сказала она. — Они все еще…

Я кивнул.

— Я слышал их, когда в первую ночь выходил проверить дверь.

— Я не… как они? Они там, внизу? — вскрикнула она.

— Не знаю. — Я покачал головой. — Но сюда скоро прибудет группа. Они найдут замерзший туннель, разрушенную станцию, погубленные хранилища данных. А вот это…

Я обвел рукой комнату и звучавшие в ней голоса.

— Это потребует дальнейшего расследования, — сказала она. — Как нам заставить их замолчать? У тебя есть план, как им помочь?

Чтобы войти в комнату, пришлось взобраться на добрый фут намерзшего льда. Аварийное освещение к этому времени отказало вовсе, но дневного света хватало, чтобы разглядеть сумрачное помещение.

— Их головы… — заикаясь, проговорила Ким, глядя на ряд трупов. — Их нет. Как же они… я не…

— Я тоже не понимаю, — сказал я, осторожно пробираясь к самой дальней стойке. Именно оттуда, из опрокинутого динамика, кричали голоса. — Но помочь им мы не можем.

Я на мгновение замешкался, доставая кусачки и отыскивая провод, ведущий к разрушенной барокамере. Люди даже теперь не унимались, воя нестройным хором обреченных душ. Были мольбы о помощи и отчаянная брань, рожденная безысходностью. На секунду я подумал: а вдруг все-таки можно что-то сделать? Но для этого пришлось бы снова бурить до озера и начинать этот кошмар заново. Мы имели дело не с каким-то заблудшим зверем. Оно было разумным, и жестоким, и древнее, чем мы способны вообразить. Хуже того: оно умело играть с мертвецами и удерживать их в живых, чтобы продлить их муки.

Там, внизу, был забытый бог. Пусть он и остается забытым.

Я перекусил провод, и голоса умолкли мгновенно.

— Но они ведь все еще там, внизу, — сказала Ким сдавленным шепотом.

Нарочито медленно провод выдернуло у меня из руки обратно в камеру, и он исчез в крохотном, с булавочную головку, отверстии во льду.

— И не только они, — сказал я. — Пусть так и остается.

__________________________________

Оригинал: «My research team discovered a lake of water trapped miles beneath the Antarctic ice. It all went wrong after we lowered the first drone», ChristianWallis

Если вам понравилась эта история, у меня в телеграм-канале регулярно выходят переводы других жутких историй с Reddit. Буду рад видеть вас там.

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу