Аннотация: Он — ангел, где-то прое.. похе.. потерявший нимб. Она — демоница, которая до сих пор не до конца уяснила, как связала свою жизнь с этим бестолковым существом. Их сын — просто прелесть. Особенно, когда берёт дурной пример с папаши.

Вместе они пытаются… нет, не жить праведно — просто хотя бы не спалить Ад дотла. Пока что получается так себе. Зато с такой семейкой не соскучишься.

Жанр: мистика-хуистика, хтоньреал, 118+

⚠️Warning! Моралисты всех сортов — не трепите здесь себе нервы. Зажмурились и ходу.

В кузнице повисла зловещая нехорошая тишь. В могиле и то повеселей как-то — опарыши там бодрёхонько возятся, плесень вонючие побеги пушит да топорщит. Жучки-червячки копошатся. Движуха. Пир на весь мир. Горой да с пригорочком.

А тут-то совсем у нас мрачняк.

Я выразительно поглядел на малого, эдакую собственную миникопию, разве что с рожками на макушке и чернявенького. А после красноречиво приложил коготь к губам.

«Ни шороха, ни звука!» — прошипел я для пущей убедительности. Маэлька сосредоточенно кивнул. Он у меня пацан сообразительный, весь в меня. Схватывать на лету — это у него генетическое, и неважно, что в основном люлей и звездюлей схватывает. Зато на лету, с ходу! Оп!

Мы дружно замерли, аки бывалые партизаны зашухарившись за грудой сваленной дроблёной руды. Хранилась она тут недалече от печей для удобства, в специально выдолбленной в скале нише. От кузни нас отделяла пара толстых дублёных шкур, занавешивавших проём в кладовую. Вот такая хлипкая преграда, почти ничегошеньки. Но времени схорониться получше не было. Мы и улики-то прятали кое-как, впопыхах. А всё потому, что некоторые вообще за этим вот самым коварным времечком не следили! Ну некоторые — это в данном случае я. Ну а чё поделать? Натура творческая, увлекающаяся. А тут ещё и решил сынке пример подать. Очень я это дело любил — когда в воспитательном процессе меньше слов. Так оно нагляднее — воочию видеть. И подал пример-то, нах. Правда, плохой. Как обычно. С хорошими примерами мне не выгорало, хоть ты об стену убейся! Зато с плохими и охереть, какими плохими выходило с полпинка блестяще. Виртуозно. Непревзойдённо. И совершенно спонтанно. Даже и решись кто нарочно повторить такой результат, не угнался б за мной, блять, ни в жисть! Умение природное.

Тем временем по ту сторону тяжёлых шкур раздались размеренные, по-строевому, шаги. Такую-то поступь ни с чем не спутаешь. Мы на пару аж дышать перестали. И моргать. На всякий случай. А то мало ли. Вон и волосы под шапкой на затылке у меня зашевелились, хотя это явление исключительное — меня шибко-то ничем не проймёшь. Навидался дерьма всякого, хоть мемуары пиши, да всё недосуг. Забот подённых и так хватало — не до апокрифов мне было, не до них. Работа — дом. Дом — работа. Заебись, распорядок. Канонический. А вот помню я времена.. ну их на!..

Я-то ладно, пожил достаточно, — судорожно вцепившись в стену, подумал я. — А вот мелкий-то? Совсем ещё мелкий! Это ж как это?! Это ж где справедливость-то, нахрен, хвалёная? Хвост поджала и съебнула отсель! Нет в Аду справедливости! Да и на Земле-то, в хрустальном мире, она сплошь умозрительная. Под каждого прогибается на свой лад. Шаболда — ветер в жопе.

Вдруг чеканный шаг, раздававшийся в кузнице, резко стих. Я напряжённо навострился. Как же ж велик был соблазн в щёлочку подглядеть, в просвет меж шкурой и откосом, чё там? Успели те сраные заготовки в тигле расплавиться? Если нет... Ох, ёбана, не сварили б нас тогда в чане с закалочным маслом живьём.

И тут из-под завеси повеяло жаром, видно, печную заслонку сдвинули, а затем по помещению прокатился гулкий клацающий звук, потом ещё. Я не сдержался, вытянул шею и глянул-таки в зазор. Буквально одним глазком. На каменном полу валялся оплавленный кусок одной из тех разнесчастных заготовок. Другая изуродованная железяка, только что выуженная из тигля и раскалённая добела, была зажата в щипцах.

Всё. Пиздец на холодец. А такие молодые-красивые! Жить бы нам и жить ещё, мир украшать! Эх, судьбина-лиходейка, что ж ты за тварина беспощадная? Дрыном тебе по темечку!

Ладно. Теперь бы хоть выгадать себе наименее мучительную кончину. Ну прям лёгкой и безболезненной нам уже как своих ушей не видать, но всё одно, облегчить бы сию безрадостную участь малясь. А для этого следовало по-возможности продержаться тут, за шторкой, как можно дольше, и не выдать себя. В кузне завсегда такой скребущий монотонный гул стоял и запах окалины.. что услышать нас или учуять было довольно сложно. Я истово на то надеялся. И свято верил. Я вообще был прожжённым оптимистом: жизнь то и дело об меня хабарики тушила, а я слал её ко всем чертям и хуям, широко щерясь острозубой лыбой, и никак не дох. Ангелы — народец в принципе дохера себе живучий. А я, как штучный экземплярчик, заточенный на вящую непотопляемость, и подавно. Как меня только извести не пытались Ироды всякие, каким количеством хитровымудренных способов со свету не сживали — всё зазря да попусту. Воз, то есть я, был здесь и поныне, бодр и свеж, хорош. Собой пригож. И вот пришёл-таки тот смурной час на радость злопыхателям. Ничто и никто не вечен, ни под Солнцем, ни под Луной. Да и в принципе. Даже такому долгоживущему ангелу, коим был я, видать, суждено нонче сложить крыла и сгинуть в этой прокопчённой каморке. Зато на работу ебучую хоть переться не придётся, оба-на! Есть и в столь драматичном уходе из жизни свои плюсы. Они вон и на кладбище есть.

Я ободряюще подмигнул сынке, глядящему на меня широко раскрытыми глазёнками: он похоже сообразил, что наш план по сокрытию следов преступления провалился куда-то к драштумам. Хана. Преступление было раскрыто. Теперь оставалось только что потянуть время до наказания. Эх, может, хоть ребетёнка пощадят?

Стоило мне только подумать об этом, как шкуры, внахлёст закрывавшие наше убежище, распахнулись. И на нас гневно глянули, сощурившись, алые, как рубины, глаза.

«Ходу!» — на бегу выкрикнул я. И мы с мелким, как тараканы от тапка, опрометью прыснули в разные стороны.

Я попался первым. Был пойман за капюшон толстовки, а заодно и за волосню. Одно быстрое движенье сильной руки и всё. Мой забег на выживание бездарно оборвался. Дальнейшее сопротивление не имело никакого смысла. Я уповал лишь на то, что отпрыску всё ж удастся избежать моей скорбной участи. Но увы: Маэля сгубило любопытство. Он на миг замешкался, притормозив за наковальней, глянуть, как меня ща распинать будут. И тотчас был поднят за шиворот второй рукой.

«Вот так бесславно в эдаком-то году в таком-то округе закончился род сей», — последнее, что оставалось вывести каллиграфическим почерком в книге нашей жизни. «Кабздец». Ой, то есть «конец».

«Вы что тут натворили, а, разбойничья порода?! — глухо процедила моя ненаглядная сквозь зубы. — Кто вас в кузницу звал? Оба сейчас получите у меня по шее, балбесы!»

Приговор был зачитан. Обжалованью не подлежал. Оставалось разве что одно…

«Это всё он!» — синхронно, будто долго готовились и только и ждали своего часа, мы с сынкой тыкнули друг на друга пальцами. Такой слаженной зеркальности движений стоило позавидовать. Ну или хотя бы поаплодировать. Увы, руки у наших судеб решательницы были заняты нами. Особо в ладоши не похлопаешь. Разве что лбами нас столкнуть. Наверняка она об этом подумывала, моя душенька.

Лила вздохнула, недовольно покачав головой. Рога её, нарядно и внушительно отливали багровым в зареве, струившимся из щели не до конца задвинутой печной заслонки.

«Ладно, Маэль — что тут взять? Наследственность не задалась — оно и ясно. Подрастёт, так, может, ещё, умом разживётся, — озвучила любезная жёнушка моя свою излюбленную присказку, подбираясь к сути. — Ну а ты-то? Как с такой дурью в голове ты до своих лет дожил, всё никак в толк не возьму?»

Да, мораль у благоверной всегда была одна. Подивиться, какой я редкий дурак. Вломить. Понять. Простить. Всего четыре стадии. Я их уже вызубрил наизусть. Первую стадию можно было, скрепя сердце, перетерпеть: оно мученикам за веру положено. А вот вторая мне шибко не нравилась. Потому, я почти что заискивающе проворковал: «Только твоими стараниями и живу на сём грешном свете: как ещё-то?»

Рука, державшая меня за капюшон балахона и за патлы вкупе, как за упряжь, разжалась. Но счастье от обретенья иллюзорной свободы продлилось недолго. Секунд примерно парочку. А после мне нещадно треснули по затылку. Аж шапка на лоб съехала. И я чуть не курлыкнулся мордой в наковальню. То есть ликом иконописным: ну хоть разок бы какая мразь портрет бы чирканула уже, пока лик-то не помяли, чесслово! Ишачишь, значит, до потери совести, ну то есть пульса, как проклятый, за себя и за того парня, и где, бля, цветы-овации? Иконы в окладах драгоценных да росписи Брюллова по сырой штукатурке под куполами соборными? Где, спрашивается?! Ага, в рифму, нах.

Но работа — это отдельная, сука, боль. Сейчас же у меня случился долгожданный отпуск. Отдых с детьми, надо сказать, самая изощрённая разновидность мазохизма. После такого отпуска ещё один отпуск давать должны по идее. Вообще семейное счастье — то ещё изысканное извращение. Знаем в этом деле толк, как говорится. Наши вкусы весьма специфичны.

Я обиженно потёр затылок, поправляя шапку.

«Не надо мне тут! — погрозила пальцем Лила. — Набычился! Сейчас ещё наподдам! Вы мне сколько заготовок угробили, олухи?»

Маэльку она уже по малолетке выпустила досрочно — его в принципе лупили не часто. Потому что кругом был почему-то виноват я. Какая-то, блять, суровая цикличность бытия. Если ты старше, значит, ты и получай по башке за каждый совместно реализованный косяк, то есть проект! Хорошо быть мелким!

«Сколько заготовок испохабили, а, сознавайтесь?» — уперев руки в боки, впилась в меня взглядом, аки пустынник в кость, моя душенька.

«Две», — брякнул я, исподволь глядя на оплавки на полу.

«Не зли меня, шнурок», — с легко угадываемой голосе угрозой нахмурилась Далила.

«Пять», — решил ещё поторговаться я на всякий случай. Может, когда правда вскроется, у меня и отпуск закончится?

И снова получил по затылку.

«Сколько. Штук. Хуже будет, если мне самой считать придётся».

«Десять!» — буркнул я сердито. Никакого уважения в этом доме!

Лила прищурилась, видно, намереваясь ещё мне отвесить, что б уж с гарантией сойтись в количестве потерь на производстве.

«Десять! Десять!» — не выдержал Маэлька, обеспокоившись вопросом моей целости и сохранности. С мамкой-то так не покутишь: у той армейская дисциплина. Профдеформация у неё прям.

Но, что самое досадное, мелкому у жены доверия было больше, чем мне. Вот ёкарный бабай, ну. А всё потому, что наследственность-то пресловутая — штука обоюдная. Маэлька ведь и её родня тоже, как-никак. У Лилы-то ещё будто бы был шанс его воспитать приличным демоном — с соплячества ведь знакомы, не чужие нелюди. А вот меня уже вряд ли ей удалось бы в нужную стезю направить и выровнять колдобины моего характера. Но она, жена, честно старалась. Не теряла, так сказать, энтузиазма. Она ж у меня боец! Вояки вообще бывшими не бывают. Но и я оказался не лыком шит — так просто в дугу не согнёшь и маршировать по плацу не заставишь!

А вообще мы с ненаглядной регулярно друг дружке мозги причёсывали до прямоты извилин. Цирюльня, нах.

«Значит, десять?» — пристально поглядев на кровиночку, уточнила Лила. Малой кивнул, не отводя взгляда. Я недовольно тёр затылок.

«Вот к папаше твоему у меня вопросов больше нет, — супружница махнула на меня рукой. — У него если день прожил и проблем себе и другим не нажил — значит, впустую. Ну а ты что? — обратилась она к сынке. — Уже вон какой большой, а всё туда же?»

Тут Маэль стыдливо потупился, пробормотав еле слышно и невольно притом подхихикнув: «А мне смешно было смотреть, как у папки ничё не получается».

«Э, да в смысле? — встряхнулся я. — Чё это не получается?! Всё у меня получается! Ты вон получился же!»

«Ну из всякого правила есть исключение», — ухмыльнулась Лила. Я возмущённо скрестил руки на груди.

«Мечи ковать — это тебе не шантропу всякую малахольную гонять по подворотням. Ремеслу учиться надобно, а не так, что пришёл и наворотил тут. Да и руки из того места потребны. С этим, конечно, тоже не сложилось».

Я вознамерился ответить, восстановить историческую справедливость: мол, наша служба, знаете ли!..

Но жёнушка словечка вставить мне поперёк не дала. Повдоль тоже.

«Что же, — таки объявила она решительно, — смогли испортить — сумейте исправить. Начнём с подготовки руды…»

Я украдкой попятился к выходу. Так. Свалить по-тихому на Гребень и накидаться там.. то есть отсидеться…

«Вообще-то у меня отпуск! Заслуженный!»

Тут Лила так глянула на меня, что просто к месту пригвоздила. Без длинных речей. Очень простой и доходчивый невербальный посыл — «свалишь щас — этот отпуск, мало того, что заслуженный, так будет ещё и последний!»

…

Долго ли коротко ли… Я лично склоняюсь к тому, что долго. Охуеть, как!

В общем мы с малым сидели на каменном приступке, оба чернющие, какими, бля, драные черти не бывают, и бессмысленно, ошалело, как загнанные кони, таращились вдаль, на низкое багровое небо, иссечённое громадными молниями то крест, то накрест, по всякому короче.

Тем временем из кузни вышла Лила, участливо потрепала мелочь по голове, и заметила: «Вот, что такое труд да дело».

После чего от души хлопнула меня по плечу. Я чуть с приступка не сверзился. Мне показалось, я щас прямо тут ничком шлёпнусь, растянусь во весь рост и не буду двигаться, пожалуй, до никогда в жизни. Сходил в отпуск, что называется. Нервишки, здоровье восстановил. Взбодрился, ага. Зарядился. Не согнуться — не разогнуться. На работу поскачу, как на праздник. Если, бля, встать смогу. А то скакалка чёт не очень фурычит.

«Ну, ломать — не строить? Понравилось?»

Жёнушка у меня умела в сарказм моего не хуже. Я красноречиво сжал губы в полоску.

«Подняли задницы и шагом марш приводить себя в порядок».

«Спасибо, мы и так в порядке, — съехидничал я. — Радикально чёрный цвет в столице в моде в этом сезоне».

Маэль почти восхищённо, но и сочувствующе покосился на меня.

Вот, что такое отвага. Сила характера. Крепость духа. Я уже затылком чуял неотвратимость воздаянья за смелость.

Но жена, она ж завсегда тебя перехитрит.

Лила присела рядышком вытирая руки о фартук: «А чего ты огрызаешься? К общественным работам привлекли? Ой, шнурок, ну что с тобой будешь делать? Нравится оно тебе, что ли? Дураком прикидываться? Хорошо выходит! А ты ведь далеко не дурак. Уж я-то знаю. Ну хобби тоже надо уважать».

Она нарочно хлопнула меня по спине, выбив облачко чёрной пыли. И встала.

«Как комедию ломать надоест, сына отмой. А то он чисто сталевар-литейщик. И себя тоже. Ты в естественного окраса мне больше нравишься».

С этими словами душенька моя ушла наводить порядок в мастерской.

Я поглядел на чумазого малого. Он — на меня. Безвыходность, однако. Сынка тяжко вздохнул. Жуть, до чего не любил он эти (ё)банные процедуры. С детства. А я не любил его отстирывать.

«Чё, деваться некуда: пошли оригинальный окрас возвращать мамке на радость».

И мы пошли. Авгиевы конюшни вычистить — херня. Отмыть угвазданного вусмерть отпрыска, который не любит мыться — это даже Геракл бы просрал такой подвиг. Это для самых, блять, стойких вызов.

Отмывалось оно плохо. Маэль весь извертелся и изнылся. Но мы работали на износ.. то есть на результат. И добились и достигли. Таки удовольствовавшись внешним видом кровиночки, я пустил его на волю, и он быстренько свинтил куда подальше, к любимым зверюгам в стойло, покуда ему опять не стали уши шоркать. В прямом смысле: ших-ших.

Я тоже выдохнул, а потом в отражении мутной водицы увидел себя. Ёб… ладно, я хотя б брыкаться и фыркать не стану. Погнали. Чистота — залог, блять, здоровья. Чтоб я ещё раз к кузне этой разнесчастной подошёл! Просто ж хотели всего-то ножичек по красоте заебошить с мелким. А по итогу натурально попали в кабалу: загружали печь, плавили там руду со всякими примочками, тридцать раз да по три прокляли жизнь, пока добились нужных соотношений примесей в стали. Отвалы разгребали… Рабы на галерах в сравнении с нами, бесправными, филонили, охламоны ленивые! А мы вот въёбывали по самое оно. Пятилетку за три ёбаных года! Кое-как слябы выплавили. А это даже не заготовки! А потом нас амнистировали. А то б и скопытились во цвете лет.

Я принялся угрюмо соскребать с себя грязь и полоскать шмотки. Только чуть освежился, вернул немного прежнего лоску, как по чешуе на спине, скользнули острые когти, пробежав по позвонкам, как по клавишам. Ух, аж до макушки пробрало.

«Ты, шнурок, змей такой, прям красивый, даром что обалдуй. А когда не выделываешься — цены тебе нет».

Подкаты у моей жены были тоже ещё те. Но я на наши семейные будни не жаловался. Совместные тяготы и радости — дело добровольное, хотя зачастую не обходится без принудительных работ.

Аннотация: Итак, господа и дамы! Туточки у нас в трясине вас ждет болотный детектив из разряду ангел vs русалки. И не только русалки.

В общем, дело было так: когда патологоанатом сбегает с рабочего места к зазнобе, а начальство требует вернуть ценного сотрудника в штат, приходится лезть в самое пекло. Вернее, в топь.

Главгерой – ангел (по паспорту) с крыльями в запасе и скверным характером – продирается через трясину, коряги, местных тварей и всякую жопу, чтобы вытащить коллегу из русалочьих объятий.

В этой трешовой истории вам встретятся:

- Болотник с особенностями в общении;

- Кикимора, охамевшая в край;

- Русалки, считающие всех мужчин «подарком судьбы»;

- И целое море говна в ботинках.

Юмор, абсурд и немного (много) болотной романтики в наличии)

Жанр: мистика-хуистика, хтоньреал, 118+

⚠️Warning! Моралисты всех сортов — не трепите здесь себе нервы. Зажмурились и ходу.

Переться по болоту было мокро. Вот это поворотец, да? Ну охренеть, нежданчик! В болоте мокро, в пустыне сухо. На работе заебали все. И опять меня с радостью сослали, куда Макар не то, что телят, но и иных парнокопытных не гонял, и вообще не имел подобного намеренья — в этих затрапезных далях устраивать выгул крупного рогатого скота. А меня, пожалуйста, значит… И всё под предлогом, что, типа вот такой я невъебенно крутой специалист широкого профиля. А по факту, чтоб лик мой святый век не видать — оскомину уже всем набил на глазу профиль-то ангельский. У самих-то рожи, ни дать, ни взять. А у меня — икона! Да я и сам не против был свалить от этих морд протокольных, но не в такие же лютые дебри, ебена мать! Негоже ангелу по болоту шлындать! Полные ботинки уже вон говна всякого набрал. Теперь и вокруг, и в обувке многострадальной мерзко хлюпало в унисон.

Противно зудела какая-то докучливая мошка, чё-то чавкало, или кто-то кем-то закусывал на досуге. Хорошо живут, знать-то, коли размеренно пожрать время у них есть. Твари.

Вообще мне здесь решительно не нравилось. Пускай Девятый Град и хаяли за климат, мол, болотина на болоте воздвигнута, но ничё там подобного! В городе работать было стократ приятней. А не эти вот турпоходы злоебучие, в трясине видал я их!

А всё почему? — угрюмо рассудил я, перелезая через корягу и зацепившись за неё штаниной, притом чуть не шлёпнувшись плашмя. — А потому, что больше никто не вдуплил из всего ихнего отделу по плановой расчленёнке кадавров, куда это запропал наш бессменный патологоанатом, который дневал и ночевал на работе неотлучно. Пример трудовой доблести, не иначе, миру являл. И внезапным образом в кой-то веки Жмурыч взял отгул, значится, на денёк, и как сквозь землю, блять, провалился! Но я-то знал, что хер там! Никаких земель. Сквозь воду. Там и искать нужно.

И в аккурат-то был Акулинин день. А ведь известно, что на праздничек сей русалки, шаболды эти, после зимней спячки зенки продирали.

Жмурка отгул себе выбивал ещё зимой. Я поржал тогда с него, чё это бывший Жнец на скользкую нежить польстился? Ну да лезть в чужие койки и в чужую свалку в башке — себя не уважать. Ну польстился и польстился. Совет да любовь. И пиявок побольше. Ой, то есть…

Я взмахнул руками и чуть не провалился в омут по самую макушку, в последний момент ухватившись за какой-то то ли плющ, то ли вьюн, свисавший с корявой ветки. И почти уж хлебанул гадкой жижи, как осклизлый длиннющий побег вдруг медленно пополз вверх, а на увитой тиной и ещё хрен пойми чем здоровенной колоде напротив открылся по-рыбьи безучастный глаз. Почти Вий. Только болотник.

Весь облепленный улитками, кургузый и неказистый, выглядел он так себе. И по чесноку, даж на разумное существо тянул едва ли. Однако внешность нередко обманчива. За весь свой рабочий стаж я это уяснил на раз-два.

«Здрасьте», — оскалился я в приветливой улыбке, болтаясь то ли на суку, оплетённом водорослями, то ли на лохмотьях тины.

Болотник медленно моргнул. Вообще обычно они и вовсе безглазые. А этот эвон чё, лупалку какую выкатил! Ну совсем без глаз-то хозяйничать тяжело. Не лишние они: за владениями присматривать.

Чудище вслед за тем близоруко сощурилось, окончательно выудив меня из трясины и поднеся к себе, дабы подслеповатый зрачок мог меня рассмотреть во всех подробностях. Ну или хоть худо да бедно. Ему б зрение проверить. Чё-то там не то с диоптриями, как пить дать.

«Э, алё, чушка-зверушка, — демонстрируя хорошие манеры, как нашему департаменту и положено по протоколу, осведомился я, бултыхая ногами в вонючей зелени, — как до русалочьей заводи добраться-то? А то у вас тут не то, что ангел, чёрт ногу сломит, ей богу! И нигде толком маршрут не обозначен! Непорядок, блять! Даже, я б сказал, бардак! Гнать в шею местных управленцев погаными мётлами и ссаными тряпками!»

«Человечиной.. не пахнет…» — прошамкал болотник на своём корявом до омерзенья наречии, раскрыв уродливую пасть, похожую на гнилое дупло.

Да этот старый хрыч, то есть пень, тупой, блять, как пень! — раздражённо подумал я.

«Конечно, не пахнет! — процедил я сквозь зубы. — Я и без обеда тут, и без ужина, нах, ебошу аки проклятый, без выходных и проходных! Впроголодь!»

В свой черёд не найдя моё светлейшество ни питательным, не полезным, старый замшелый чурбан тряхнул рукой-корягой и сбросил меня обратно в болотину.

«Сук…» — только успел шикнуть я, таки распробовав местного гостеприимства наряду с тухлой водицей, и целиком уйдя в смердящую топь. Теперь всё, не меньше пятидесяти градусов дезинфекция нужна. Но бухла с собой не было. А хорошего бухла и подавно.

«Сука!» — вынырнул я и закончил-таки высказывание, а то ну не комильфо вот так на середине мыслю обрывать. В ответ до меня донёсся квакающий смех. Будто лягушачий хор ухохатывался! Я, еле ворочаясь в густой грязище, развернулся. А-а, очередная блядь тут потешаться вздумала. Ща как вылезу, как вздрючу всех, никого не забуду!

Тонконогая шваль, с растущей прямиком из кожи ряской, по-жабьи заливалась, наблюдая за мною с кочки.

«Горрродской?» — наконец уняв буйство своего веселья, гортанно проклокотала кикимора.

«Нахуй пошла», — доброжелательно отозвался я, пытаясь выгрести из сраного болота.

«Горродской», — согласилась сама с собой эта косматая шаболда. — Местные всеее знаают, что боллотник наш глухховат».

«Пиздец, у вас беспредел на местах — одни увечные да калечные! Потому такая херня творится! Комиссию на вас натравить, чтоб шухер в вашей силосной яме навели, бля!» — сделал я выговор, таки добравшись до сухого островка и зацепившись за него рукой. Но радовался я рано: стоило мне попытаться выползти на твердь, как островок тотчас скрылся в трясине, глухо шлёпнув напоследок уродливым плавником.

«Ёп!» — я снова нырнул супротив воли. Ебал я эти командировки на природу!

И в этот миг меня ухватила тонкая, как щепа, но цепкая рука, и потащила к себе. Я рассудил мудро: пускай она меня вытянет сперва, а потом по тыкве наваляю.

В несколько размашистых гребков кикимора дотащила меня до кочки, устроив на сухое местечко.

«Былл тут у нас один горродской, — проквохтала эта зелёная шмара. — Тоже рррусалочью заводь искаллл».

«И чё, нашёл?» — навострил я забитые тиной уши, нарочито вытряхивая из них грязь. Точно ведь про Жмура речь! Кто ещё через это хуёбаное сухомесово потащится в здравом уме?

Кикимора ехидно ощерилась кривыми зубами, и стала звездец чумовой страхолюдиной. Жесть, как они размножаются ваще? Не глядя?

Будто в ответ на мою похабную мыслишку, поведя длинным крючковатым носом, эта каракатица нечесаная от меня отодвинулась.

«Давай колись, — оперативно ухватив её за патлы, чтоб в омут не сиганула, потребовал я, — куда до заводи этой драной, в какую сторону?»

Кикимора зашипела, дёрнулась, попыталась мне руку оцарапать, да где там!

«Невосспитанный! Пуссти! Покажу».

«Ну щас, — скривился я, — я тя пущу, а ты бултых и чё? Нет уж!»

Я встал на ноги и поднял эту шушеру за космы.

«Покажжу! — забулькала кикимора, болтая в воздухе худыми кривыми ногами. — Слово даю!»

Я снисходительно разжал руку. Болотное отродие по-лягушачьи приземлилось на кочку. Фыркнуло, и проковыляло по одной ей известному броду. Ну и я следом, не отставал. Тут места такие: то ли Явь, то ли Навь, всё в кучу свалено. Тропа туды-сюды. Рехнуться. Ну, Жмурка, я те врежу! За такие дела амурные! Не мог поближе и попроще бабцу себе найти? В городе мавок целый шалман — выбирай любую! Так ведь нет же!

Вдруг в болотной затхлости повеяло речной прохладой. И тихие, как ручейки, голоса перебили собой бульканье трясины. Кикимора встала, как вкопанная, вытянула руку: «Далльше сам дойдёшшь». И, квакнув, нырнула в омут. Да и хрен с ней. Тут вон и впрямь уже недалече оставалось.

Казалось бы. Но на деле, из-за переплетения Нави и Яви вышло не близенько. Аж грязь на мне подсохнуть успела. В общем, вышел я к заводи красивый, зелёный как клумба, блять, в волосах всякая хуета застряла: ветки, водоросли, головастики. Икебана. В капюшоне вообще целая, нах, экосистема сформировалась. В общем, при параде явился к дамам на их посиделки.

Русалки как меня увидали, петь перестали и дружно шарахнулися прочь всей стайкой, аки вспугнутые мальки.

«Дамы, спокойствие! Только спокойствие!» — вскинул я руки. Подошёл к воде, уселся на кортах и начал демонстративно умывать рожу. То есть лик рублёвский реставрировать. Когда наконец заместо тины стало немного видать меня, я, отряхнув ладони, поднялся. Девчонки с любопытством и страхом следили за мной. Ясно чё там: болото под боком. А, говаривают, ежли болотник русалку сцапает и уволочёт — быть ей кикиморой. Какая-то мрачная аллюзия на замужество выходила. Хотя моя вот жёнушка позиций не сдала — как до женитьбы мне навешивала во всю, так и после. Всё такая же красивая.

«Так, дамочки, — уперев руки в боки, перешёл я к сути визита, — надобно мне, значит, одного добра молодца сыскать (и шею ему намылить, — про себя присовокупил я). И сдаётся мне, это он у вас загостился». Я внимательно вгляделся в лица утопленниц. Хорошенькие, все как одна. Но какие-то по-рыбьи холодные и скользкие. Тем временем одна, самая смелая, подошла ко мне, выруливая от бедра и, опустив руку мне на грудь, напевно прожурчала: «Молодец загостился, да и ты погости: чай у нас не дурно».

С этими словами другой рукой она откинула украшенные кувшинками пряди назад, обнажая грудь. Я глазом моргнуть не успел, как её подружки окружили меня и принялись распутывать мне волосы, расчёсывая, как в цирюльне, и напевая притом свои гипнотические песенки. Только меня их вокальные данные не брали. И ведь понятно, чё этим селёдкам надо — они силу почуяли. А породниться с такой силой — это кто ж откажется?

«Слушайте, — грубо оттолкнув руку, положённую мне на сердце, предупредил я с раздраженьем, — некогда мне в игры играть тут! И вообще женат я, а, стало быть, ужо и так заёбан по самое вот! Опоздали, миноги».

Я многозначительно указал ребром ладони на горло. Приуменьшил, конечно, степень семейного счастья.

«Жена — не стена», — вкрадчиво проворковала одна кумушка, стоящая от меня справа, и небрежно стряхнула в воду мёртвого головастика, вынутого из моих волос.

«Это точно, — хохотнул я в ответ. — Не стена». Будь она тут, вы б уже освежёванные на ветках висели вниз головой. И вялились бы на солнышке, как карасики, — про себя добавил я. Чёт соскучился похоже.

Растолкав упорно обступавший меня рыбий косяк, и обернувшись к загадочно перебиравшим косы русалкам, я уже серьёзнее выдал: «Всё, угомонились!»

После чего демонстративно стянул шапку, прополоскал её и воротил на место.

«Давайте нашего работника возвращайте! И так кадровый дефицит! А Жмурыч, он у нас незаменимый — пашет за троих на одну зарплату! Клад, словом! Второго такого дур.. то есть ценного сотрудника не сыскать!»

Скользкие курвы обиженно надули губки.

«Я ведь и по-плохому могу», — нахмурился я.

Вокруг потемнело. Бриз из освежающе-прохладного сделался ледяным. А за спиной у меня простёрлись два громадных чёрных крыла. Эх, хорошо иногда размяться. Хотя бы парочку из восьми встряхнуть, пёрышки выгулять. Остальные-то крыла — уже чревато.

Русалки заверещали пронзительно, почти уходя в ультразвук, да в воду попадали. Но главную-то я за руку ухватил, встряхнул и повторил решительно, сложив крыла, но так, чтоб воды не касались они: «Давай веди этого Казанову-любителя морепродуктов. Дважды повторять не стану».

Русалка, пряча лицо, чтобы не взглянуть на меня, нервно кивнула и мигом нырнула в водицу, когда я её отпустил. Ещё раз взмахнув крылами, я их упрятал прочь. Хватит с этой плотвы мелководной созерцаний великого.

А чуть погодя, как те самые тридцать три богатыря, что из воды выходили, ко мне явился Жмур под ручку с некоей особой. Мокрый и довольный. Аж в табель ему вмазать захотелось.

«Жмурыч, бля! Тя обыскались уже! Дела не сделаны, кадавры не кромсаны — работа встала!»

«Так я же отгул брал», — с детской непосредственностью отозвался наш незабвенный коронер, нехотя поглядев на меня.

«Жмурочка, ты отгул брал на сколько?» — издевательски-вкрадчиво уточнил я.

«На день, — покаянно вздохнул он, не став со мной спорить. — Задержался немного».

«Немного?» — переспросил я так же ехидненько. И рявкнул вслед за тем: «Две недели, Жмурка, хлысь! Это уже целый, еба, отпуск! Даже я себе такого не позволяю!»

Жмурыч вздрогнул, округлив глаза, будто ушам своим не поверил: «Сколько?»

Я красноречиво растянул губы в издевательской ухмылке: «У неё спроси, потас.. пассии своей».

Жмур растерянно поглядел на русалочку, стыдливо уткнувшуюся ему в плечо.

«Илма?»

Плотней прижавшись к нашему патологоанатому, она в свой черёд виновато прошептала: «Я просто не хотела тебя отпускать».

Видно было, девка слажала и ей совестно. И видно было, что Жмурыч не может на неё злиться.

«Всё, кароч, лобызайтесь в дёсны и пошли уже, герой-любовник», — влез я в этот трогательный момент со своим прокачанным на все сто цинизмом.

«Ты ещё вернёшься?» — испуганно вытаращила на ненаглядного большие бледно-зеленые глаза его скользкая зазноба.

«Конечно», — ласково обняв сыру девицу за плечи, заверил её Жмур.

Я закатил глаза и отвернулся. Лямур-хуюр. Приторно-тошно. То ли дело у нас — не огрёб по башке, значит, семейная жизнь удалась.

Кое-как оторвав Жмура от этой пиявки, точнее пиявку от него, я потащил сего отлынивающего лентяя куда следует: на рабочее место. Мне жизни не дают, так я и другим не дам.

«Чё, Жмуркин, отпуск на славу удался? Накупался? Жаль, позагорать не удалось — бледнючий, как смерть». «Чё как там на дне морском, сыроватенько, чудесненько?» «А ты свою бабцу-рыбцу от остального косяка отличаешь хоть, Жмур? Или вся треска на одно лицо?» «Жмурыч, а кикиморы тебя случаем не впечатляют? Знаю я тут одну…» — ковыляя по постылой болотине, подленько вопрошал я то и дело. Коронер лишь рассеянно вздыхал. Скучно его доводить, безответного. Вот рыжий давно б меня нахер послал затейливым маршрутом. Гном бы ехидненько отшутился. А этот молчит, как воды в рот набрал.

«Ты воды в рот набрал на сувениры?»

А в ответ — тишина. Сувениры ещё донести надобно, итить его.

Ну так и добрались до конторы. Жмура я сдал с рук на руки — заждались его уже его скальпельки и мертвяки. Ну я замолвил за него, типа, так и так: морок навели, не виноватый он. Жмурыч даже удивился, какой я дохера добрый бываю. Ну а хуле? Щас Маэлька с мамкой, а когда сына снова со мной будет, с кем его ещё оставить, ежли что? Жмур вон и нянька, и аниматор: очень мелкий любил смотреть из чего же, из чего же, из чего же.. сделаны эти людишки? Из кишков и потрошков, из кровищи и дерьмища. Чё-то я распелся.

Дали мне полдня отгул тогда на отмыться и шмот сменить. Премию не дали. Сквалыжники. А мне ведь ещё пасть.. то есть уста ангельские дезинфицировать после болота этого вонючего. Придётся переосмыслить бюджет на месяц, ёмана.

А так оно всё хорошо, что хорошо. А что плохо — то плохо. А Жмурыч после этого вояжа регулярно стал отгулы брать. Только возвращался теперича вовремя. Чтоб по буеракам за ним мне не бегать и из речки за шкирку не выуживать.

У меня с той поры русалочий гребень остался ещё — в волосне запутался, так я с ним и пришёл. Я его потом жене сдуру подарил: страсть, до чего красивая безделушка. Оказалось, жёнушка-то в курсах, чё это такое, наподдавала мне знатно, что с мокрохвостками этими якшался. Уж думал, чё жизненно необходимое ненароком открутит. Башку, например. И на чём шапку счастливую носить тогда? Вопрос. В общем, половина моя подарочка не оценила.

Эхь. Вот и делай после этого приятное. А как не делать? Она ж, жена, у меня такая одна.

Аннотация: В мрачном, пропитанном грязью и цинизмом Девятом граде, где нечисть празднует Новый год, закусывая забулдыгами, а ангелы смерти подрабатывают на полставки, разворачивается история о мелких договорённостях и хрупких связях. Главный герой, вечный нарушитель правил, выкручивается перед сыном, уговаривая его провести праздник у молчаливого патологоанатома Жмура — потому как работа — не волк. А чего похуже. И кто-то должен её работать даже и в праздники.

И тут у нас отсылочка на рассказ Йольский тамада

Жанр: мистика-хуистика, хтоньреал, 118+

⚠️Warning! Моралисты всех сортов — не трепите здесь себе нервы. Зажмурились и ходу.

«Ну ёбана, ну Жмурыч! Ну будь ты человеком!»

Хм, пожалуй моя претензия в контексте того, кто преимущественно ишачил за здрасьте в нашей шараге, была не вполне здравой, хотя, неоспоримо, экспрессивной. Кто вообще из нас тут люди, ну так, навскидку? Я, Жмур? Да никто, нах! Днём с огнём! А всё языковые издержки местности. Не любят нас тут, не ценят, только что сказочки уёбищные сочиняют, иже с ними святые писания и апокрифы — и то, и это полуправда. Я вот ангел, а хуле? Не признают! Руки не подают, в пояс не кланяются! Бляди кругом невоспитанные. Будь человеком, значит, угу… Тьфу вам в морду! Не буду! И не собираюсь даже!

Вот и Жмурка похоже тоже не собирался на сей раз. А только молча поглядел на меня своими бесцветными глазами. Зрачки у него были как бельма, да и моргал он не часто. Словом, Жмур он и есть. Ещё бледнючий, как моль.

«Ну посиди с мелким, чё ты? Ну не убудет же? Он у меня пацантре спокойный, барагозить в твоей вотчине не станет: режь себе, пожалуйста, своих дохлецов сколько хочешь! Маэлька поглядит тихонечко. Шить поучится… почки да печенки по банкам фасовать… Ну и тебе компаха на праздничек, красота, не?»

Вообще Жмурыч у нас был неплохим малым, практически безотказным, чем многие мрази, навроде меня, пользовались бесстыдно и нещадно по полной схеме. Злоупотребляли себе на здоровье да радовались. Удобно же, когда есть, кому на шею сесть. Ножки свесить да проскакать версту на чужом хребту. Ну загляденье. Очень я такую езду уважал. Но, к огорчению, не всяк под неё годился.

Надо сказать, с сынкой моим Жмур сидел не впервой. Однако тут мне оно было нужно, аж край! В новогоднюю ночь все обычно загружены пахачем от те нате — борона на загривок и пиздуй. Словом, в мыле скачи по городу с высунутым языком, за плечо заброшенными на манер шарфу. Оно и понятно. Народу тьма эвон в едином порыве: это очень энергетику града дестабилизирует. Бля, слово-то какое длинное, охуеть. И букв в нём счётом как во всём моем рабочем вокабуляре. Опа, ещё одно!

В общем человечишки празднуют, открывают-наливают, а всяка да разная нечисть и нежить ими под шумок закусывает. У ней тоже праздник, получается. Главное, чтоб все это культурное мероприятие оставалось в рамках разумного, а не так, чтоб поутру дворники потроха с улиц с матюками мотали на мётлы заместо мишуры.

И вот наш департамент старался, из кожи вон лез, чтоб эту самую кожу живьём не сдирали со всяких там гуляющих забулдыг в масштабе промышленном. Несколько штук можно, это допустимо. И даже несколько десятков. Всем же хочется к атмосфере праздника приобщиться? Это не грех. Грех — он в излишестве. Как ангел отвечаю!

И вот пока на улицах и площадях, в парадках и на съёмных халабудах вершилась вся эта вакханалия, а мы бегали аки гончие за всякой зарвавшейся тварью, Жмур знай себе копошился в брюхе у кадавров. Заноси готовенького, как говорится. Вообще лучший варик работы с людьми — это должность патологоанатома. Никто меня в обратном не убедит — лучше не изобрели!

И сыне моему полезно чё-нибудь созерцательное. С его-то непоседливым темпераментом. А в отсутствии альтернативы особенно. Эх, а какой знатной нянькой малому был гном! Таки не чужие ж люди. Бля, ну вот опять люди эти вылезли. И ведь все ходовые присказки про них, как назло!

Жаль, что у Эби разрешение изъяли за тот утренник… временно, вроде как, но до чего не вовремя! Неслабо мы тогда нахуевертели… зато деткам радость. А нам — по рогам. Ну это гному по рогам, эт он их на башке таскает. А мне выговор и подсрачник, но не такой, чтоб я с работы с треском вылетел. А так, профилактический. Чтоб споткнулся, матюкнулся и айда пошёл вкалывать строевым шагом марш!

Я ваще хотел Новый этот сучий Год с Маэлькой встретить, но хер там. Я у командного составу был не в фаворе, нах. У меня штрафов накопилось, как липкой говнины, в которой тонули улицы Девятого града каждую ёбаную зиму. Мы людишкам, значит, покой обеспечивали, а они даже городишко свой убирать не научились, чтоб конечности не ломать по гололедице и хлебальники не разбивать! Пропащее племя. Денница был везде прав.

Но возвращаясь к моей пашне. Вообще на должности сей держали меня, если не за дурака, то близко, и только потому держали в принципе, что имел я тут некоторые связи. Да и в общем удобно было за мной приглядывать, чего уж, дабы при деле завсегда и не дай боже никому и ничему не навредил. Свежо было придание…

Вот были ж годы молодые! Ух! Как я тут всем нервы трепал, как Тузик грелку просто в куски и шматки! Где мои семнадцать лет? Хотя мне тоды в исчислении значилось шибко поболе, ну да я был молод душой.

Но чёт я отвлёкся на постороннее, следя, как скальпель аккуратно режет податливую и на всё согласную плоть. Жмур у нас заключенья писал, чё явилось причиной смерти по итогу: потустороннее вмешательство или какая иная беда, сердце там выскочило через горло и там застряло, например.

Помнится, тогда про башку эту злоебучую он выдал: причина смерти — отсечение головы. А я ему: дык этот болезный ей не пользовался! Рудиментарное образование! Но моё мнение вертели, как всегда…

«Ну Жмууур! — затянул я гнусаво. — Нууу мне на смену же! А больше малого оставить не с кем!»

«А что ловцы? — вопросил он невозмутимо. — Не справляются?»

«Ловцы сосут хуйцы!» — буркнул я под нос.

Жмур с некоторым недовольством вздохнул: нецензурщина ему претила. Ебаныйврот! С такой работой как вообще чистоту слова блюсти?! Уму не постижимо, бля! Хотя у него спокуха тут. Может, колдуй я над трупешниками день деньской и ночь ночскую, тоже перешел бы на высокий слог. А так неее-ет. Извиняйте! Нахуй!

«Хорошо, я пригляжу за Самаэлем», — вдруг выдал проникновенно Жмурыч, когда я опять уже намеревался разныться. Пожалуй, он был из тех немногих, кто звал Маэльку полным именем и не чурался.

«Но попрошу об ответной услуге», — на полтона тише досказал он. Я напрягся. Это я любил кататься на чужих закорках и сидючи в саночках, а вот катать эти самые саночки не любил. Отчаянно не любил.

«Э-ээ, — протянул я. — Ну-у.. ла-адно. А чё ты хотел-то?»

«Просто, — Жмуркин как-то нерешительно замялся. — Мне бы один день отгул взять».

«И ты чё, сам попросить стесняешься?» — перебил я бестактно.

«Там.. нужно причину писать», — вздохнул он немного смущённо, как мне показалось.

«Ага, — смекнул я. — Так у тя все причины уважительные! Взял да написал: «поехал за формалином» или «плановая закупка скальпелей» — и вали куда хошь! Ты ж на хорошем счету! Это я пизды получаю час от часу!»

«Не хочу врать», — деликатно отозвался он.

Я поскрёб когтями затылок.

«Ну влепи по семейным обстоятельствам!» — подкинул идейку я.

Жмур взглянул на меня удивлённо: «У меня нет семьи. Какие тогда обстоятельства?»

И добавил в сторонку грустно: «А с такой работой и не будет».

«Еба, Жмурище! — докумекал я. — Так ты чё, на свиданку намылился? Чё, серьёзно?!»

Собственная догадка казалась мне ровно настолько же нелепой, несколько и смешной. Но Жмур весь как то сжался, хотя обычно был довольно-таки непробиваем. А хуле, с Менгеле работать, ой ну то есть с Мастером Миктианом: там вообще окостенеешь. Хоть лопатой по затылку — не дрогнешь, нах.

А вообще новость, конечно. Сразу дико зачесался язык всё про всё выспросить. Да, сплетни я любил. Нежно. Про других. Но Жмуркин решил меня подробностями не баловать.

«А я то чем…» — начал было я недоуменно.

«Ну Мастер Андрас же твой брат», — вкрадчиво огорошил меня коронер.

Ах ты ж болтуны-пересудчики хуевы! — мысленно вознегодовал я. — Сплетники, словом! А сплетни я терпеть не мог. Про себя особо.

«Такой себе брат», — хмуро ухмыльнулся я. Даже и наедине я к Архивариусу, то есть Андрасу обращался на вы. Вот тебе и братец-ангел.

«Чё, Жмурка, думаешь он меня сюда по блату трудоустроил? Братец мой? — криво ухмыльнулся я. — Он это чисто, чтоб на коротком поводке держать такую-то норовистую скотину! А чё? Я вон полезен обществу теперича, покуда мне нужно это ебучее разрешение. А я, между прочим, раньше и без него…»

Я с чувством отвернулся. Хотелось плюнуть на пол. Но не засрёшь же вот так запросто эту паскудную стерильность?

Я кожей чуял, что Жмурику было ох как неловко: тему он затронул ещё ту.

«Зато у тебя семья…» — неловко ввернул он словечко.

Я внезапно успокоился. Действительно. А я ведь его в чём-то да понимаю.

«Лады, Жмурыч, — я протянул ему ладонь. — С меня отгул, а ты сидишь с Маэлькой в Новый год».

Коронер осторожно пожал мне руку. Вот и славненько.

«Тебе на когда надо-то?» — спохватился я уже на выходе.

«Двадцатого апреля», — вернувшись к потрошению убиенного, лаконично откликнулся Жмур.

«Хера ты заранее, — хохотнул я. — А чё там?» Я задумался: «Акулинин день? Ни-ху-яшки! Жмурыч, ну ты канеш… А-ха-ха!» Гогот стоял на всю прозекторскую.

«Бляха, ща от смеху.. рядом лягу.. с клиентом вон, в ряд, — еле выдавил я. — Она русалка, да? Ну ебать вы парочка! Гусь да гагарочка».

Жмур тем временем шлёпнул вынутый осклизлый потрошок в подложку. На меня он не смотрел. И, наверное, даж не обижался особо, зная, какая я свол.. свободного нраву личность.

Я выперся в коридор, всё еще посмеиваясь и ехидно напевая: «Ты на суше, я на море — мы не встретимся никак». Чё уж, ангелом смерти был, побуду и Купидоном, нах! Расширяем навык, так сказать.

До апреля времечко ещё было: на ковёр меня Мастер точно вызовет до сих и не раз: тут ноль базару. Вот и замолвлю словечко. Эх, Жмурыч, как же ж вы будете-то… Ну да не моя забота.

У меня вон свои семейные ценности: пора малого с отдалённого места ссылки, то есть районного детсаду забирать.

..Маэлька на площадке был один: всех остальных уже раздали, как котят. Малой же угрюмо лепил какую-то страхолюдину из снежочка, который вот недалече вдруг, спохватившись, нападал, выдав за неделю месячную норму.

Из страхолюдины торчали ветки. Много. То ли крылья, то ли паучьи лапы. Жутенько.

«Это какова красота! Достойно Эрмитажу!» — нарочито бодро всплеснул я руками. Маэлька ничего не ответил, а просто молча потопал к калитке. Воспитательница облегчённо выдохнула — я был самым геморным родаком из всех, какие имелись в реестре, и меня тут не очень-то жаловали. Но разъяснительные беседы проводить зареклись — бестолку.

«На обиженых возят всяку дрянь караванами, из Дита в Ракав и обратно», — догнав сынку, заметил я наставительно. Дрянной путь по Пустоши. Ну в Аду они там все не очень, пути-дорожки.

Мелкий, насупившись, сердито зыркнул на меня из-под шапки. Мы вышли на слякотную улицу и побрели по узкому грязному тротуару. Начиналась, сука, оттепель: с крыш капало и кое-где наземь лениво срывались снежные пласты. Хдыщь. Шмяк. Хдыщь.

«Ну не дуйся, лопнешь же», — я примирительно подал руку. Маэль подумал немножко, ну как бы набивая цену, потом уцепился за мою пятерню своими маленькими пальчиками в вязанных перчатках. Какое-то время шли молча. Речь ему пока не ахти как давалась: у сей породы связки поздней развиваются. Кто-то скажет «вот так праздник! Дитё самого говорливого возрасту и помалкивает!», но ёмаё, так ещё сложней найти подход. А характерец у малого был ещё тот. Мой короче.

«Слухай, тут такое дело…» — начал я, решив сразу горькую пилюлю скормить, не оттягивая. Всё равно её жрать придётся. «На Новый Год посидишь у Жмура на работе?»

Маэль тотчас выдернул ладошку из моих пальцев и побрёл по скользкому тротуару один, как деловой, упрятав ручонки в карманы куртейки. Я вздохнул, в красноречивом недовольстве растянув губы.

«Ну чё ты, как маленький! Давай как взрослые порешаем!» — выдвинул я самый убедительный тезис для мелочи, который только имел про запас.

Сынка поглядел на меня бирюком, но однако ж делалось ясно: ну так и быть, добро! Давай, гутарь! — как бы говорил каждый жест малого. — Сделаем вам, болезным, одолжение, послушаем, чего будете на этот раз заливать, папаша.

«Ты ж знаешь, я работаю», — начал я издали.

Малой нахмурился, мол, так себе аргумент, тухлый.

«Дедом Морозом на полставки», — доверительно шепнул я, склонившись к уху сынки. Нехорошо врать детям. Но после того йольского утренника чё уж терять? Маэлька выкупил, что это мы с гномом отжигали там у ёлочки-хуёлочки, ибо отписанных на мероприятие Мороза со Снегуркой за обе щёки схарчила одна блядская тварь. Тварь кстати мы с Эби потом изловили. В канализационном коллекторе ховалась. Но это уже другая история. Грустная, бля. Где нам вместо ордена вломили за самоуправство. И что детской психикой рисковали, наводя на мелюзгу морок…

Ну вот с тех пор Маэль решил, что моя контора ещё и Новым Годом заведует заодним. До ебучей кучи, чё б нет? Типа Дед Мороз — та же хтонь, ну и я отлично вписался в роль.

В общем малой взирал с сомнением, но его обиженность пошатнулась.

«Полным да полно таких вот деток-конфеток, всех надо поздравить, туда-сюда, — принялся я гнуть свою линию. — Сам понимаешь. Ты ж вон какой, чё тебе все эти блёстки, шишки, ёлки? Ты сам скоро уже, как мамка, мечи ковать будешь, да ведь? Совсем большой».

Мелкий гордо выпятил грудь. Боец! А по человечьи и четырех годков не наберётся. Хороший, словом, задел на будущее. И вообще мамка была у нас примером. Образцом образцовости. Не то, что я.

«Ну как, дашь праздник мелюзге устроить?» — спросил я для финалу всей этой лживой насквозь, но трогательной побасёнки.

Малой кивнул. Вдумчиво так.

«Вот и замечательно», — я подхватил сынку на руки: теперь можно было. А то ведь и цапнуть мог, прорывалось оно иногда. Змеиные замашки кусачьи.

Город плескал из неспящих окон мутным светом, размазанным снежной моросью, по обочинам. И прямо под ноги. Мы шли домой. Праздника совместного не случилось. Зато установилось шаткое взаимопонимание. Пускай я и заврался. Ну а кто мне судья? Да никто.

Фонари тускло чадили сквозь докучливый снегопад. Чавкали шинами грязные тачки. И грязные человечьи ботинки. Будто зима жевала Девятый град и всё никак не могла прожевать: твердоват, сыроват. Я нёс сынку на руках и думал, ну вот когда-нибудь же он вырастет. Кем-нибудь. А я так и останусь. Вечно молодым и с придурью. Ангелы не стареют. Демоны, впрочем, тоже. И также будет падать этот ублюдский мокрый снежище. И, возможно, мы с малым пройдём по всё тем же улицам и вспомянем эту дурацкую байку, утренник, рваную с лоскуты кровавую шубейку… И то, что я хоть единожды в жизни делал что-то хорошее добровольно, без понуканий.

Щас бы пословицу про семейное щасье к месту пришпандорить, но на ум лезло только избитое «..не без урода». Ну и ладно, ну и что. Зато вон как устроился: и Жмурыч, и гном мне завидуют. И вообще — моя семья — моё богатство. Дослужился. Преуспел. Так что завидуйте, да. А мы будем с малым мультики смотреть всю ночь до опупения. Хотелось, конечно, наебениться, но нельзя. Так что усмотримся до аналогичного состоянья.

..А после Новогоднего бедламу Маэль к мамке сгоняет. Может, и я вырвусь. А то как она без нас, ненаглядных? Расхолаживаться-то не годится: вот уж порадуем. Лучше подарочка по ёлочку выдумать сложно, хотя в Аду они ж не празднуют. Ну а мы отпразднуем. Чё нам, понаехавшим? Знай ходи со своим уставом, сколько влезет.

Вот так и до дому, до хаты доковыляли. Снег уже облепил нас с ног до головы — и меня, и сынку на моих руках, так, что мы оба вкупе стали похожи на ту хтонину, что недалече слепил Маэль. Отряхнувшись ото всей этой ебанины в захарканной полутёмной парадке, мы потопали наверх.

На дымившая у окна на лестничном пролете мелкая нечисть, косившая под местного алкаша, пугливо шарахнулась прочь, вылупив пустые глазищи. Я показал упырю кулак, процедив тихо: «Один звук, и я тя размотаю!» Гадёныш смиренно кивнул. Так-то он послушный, тихий, из неучтённых, но порой как вожжа под хвост попадёт…

Малой любил его гонять иногда, как мыша. Персональный игровой упырь. Но сёдня сынка был не в настроении. Ну ничё, щас как вьебошим марафон анимации до одури…

А снег за треснутым стеклом всё валил и валил, холодный и мокрый, как русалочьи объятья.

https://www.jpost.com/israel-news/article-890328

Израильский раввин отсосал у младенца кровь из ранки на пенисе — ребёнок заразился герпесом и попал в реанимацию

Двухнедельному мальчику провели обрезание, после чего раввин выполнил традиционный ритуал «мецица бэ-пе», при котором нужно ртом высосать кровь из раны.

В итоге малыш подцепил герпес, вирус дошёл до спинномозговой жидкости. Ребёнка срочно госпитализировали, за его жизнь борются врачи.

Для новорождённых такая практика нередко оборачивается смертью из-за слабого иммунитета, предупреждают врачи.

Весна наступила, но впереди маячат заморозки, так что не забываем про самый хтонический предмет гардероба - подштанники!

Недаром поговорка гласит: «Пришел марток - надевай двое порток!»

Рисую безбюджетный мультсериал/комикс "Хтонавты" и делаю одноименную видеоигру про антропоморфных зверей, обитателей пост-советского хтонического гетто, вступающих в схватку за родные хрущевки и гаражи с порождениями древнего ужаса из невообразимых миров.

Мой ТГ:
https://t.me/k096t

Мой VK:
https://vk.ru/k096t