Старо как мир, но всегда актуально
Бывало проснешься, как птица
Крылатой пружиной на взводе.
И хочется жить и трудиться,
Но к вечеру это проходит.
ФРАНЗУСКИЙ КАПУТ и СЛАВЯНСКАЯ НЕЧИСТЬ Затяжной октябрьский дождь наконец выдохся, уступив место пронзительному, но удивительно яркому закату. Низкое солнце пробило свинцовую хмарь над калужскими лесами и залило изрытую колёсами пушек лощину густым, тревожным багрянцем. Опавшая листва старых вётл и осин вдоль болотистой речки Лужи горела под копытами усталых коней расплавленным червонным золотом, а от тёмной, недвижной воды поднимался густой, подсвеченный алым и сиреневым паром туман. — Клянусь всеми святыми и панталонами папы римского, Гастон, эта проклятая страна выпьет из нас всю кровь раньше, чем мы дойдём до Смоленска! — сержант 2-го кирасирского полка Великой армии Жан-Люк Моро с глухим лязгом поправил на груди помятую картечью стальную кирасу и сплюнул в дорожную грязь. Во рту стоял мерзкий привкус жжёной конской падали, пороховой гари и кислой ржаной болтушки, которой они давились с самого выхода из сожжённой Москвы. Ехавший стремя в стремя с ним молодой капрал Гастон Лефевр, ещё не растерявший румянца нормандских яблоневых садов, тяжело вздохнул, кутаясь в прожжённую у костров синюю шинель. Они отбились от своего эскадрона три часа назад, после кровавой мясорубки под Малоярославцем, где улицы восемь раз переходили из рук в руки, а русские егеря дрались прикладами и штыками среди пылающих изб. Но Жан-Люк отнюдь не спешил возвращаться в строй. В перемётных сумах его гнедого жеребца приятно оттягивали кожу два тяжёлых серебряных оклада, содранных с икон в разорённой усадьбе, золотая табакерка и горсть перстней, снятых с пальцев мёртвых русских офицеров. Теперь сержанту хотелось одного: найти глухой хутор, не тронутый ни казаками Платова, ни своими же голодными фуражирами, набить брюхо горячим мясом и, если улыбнётся солдатская фортуна, помять на сеновале какую-нибудь перепуганную местную девку. — Смотри туда, сержант, — Гастон вдруг натянул поводья, указывая рукоятью тяжёлого палаша вниз, где среди ярко-рыжих камышей и багряного кустарника чернела полуразрушенная плотина старой водяной мельницы. — Никак дымок над крышей? Жан-Люк прищурился. Мельница была мертва — мшистое колесо перекосилось, крыша обвалилась ещё до войны. Но вот у самой воды, там, где чёрный омут под плотиной разливался широкой тихой заводью в кольце вековых плакучих ив, кто-то определённо был. Сквозь шум падающей с гнилых сливов воды до всадников донёсся звонкий, переливчатый женский смех и плеск, будто кто-то ладошкой бил по зеркальной глади. Оба француза переглянулись. Усталость и хандра слетели с них так же быстро, как утренний иней под огнём батареи. Жан-Люк хищно осклабился, пригладив прокуренные рыжие усы, и молча показал пальцем на густой ольшаник. Привязав коней к кривым стволам так, чтобы те не заржали, кирасиры спешились. Тяжёлые ботфорты со шпорами бесшумно тонули в ковре из ярко-жёлтых и багровых листьев. Раздвинув ветви калины, увешанные алыми, словно капли свежей крови, гроздьями ягод, Жан-Люк замер, жадно втягивая ноздрями сырой речной воздух. В двадцати шагах от них, на огромном плоском валуне, поросшем изумрудно-зелёным мхом и омываемом тёмной, блестящей в закатных лучах водой, сидела совершенно нагая девушка. Это было видение, достойное кисти парижских живописцев. Горел яркий, почти сказочный осенний закат, и в его золотисто-розовом свете мокрая кожа незнакомки светилась изнутри живым, манящим теплом. Она сидела вполоборота к берегу, изящно прогнув тонкую спину. Длинные, густые, цвета воронова крыла волосы ниспадали с её головы до самого камня, прикрывая грудь и сбегая волнами по крутому, соблазнительному изгибу бедра. Одну стройную ножку она опустила в воду, лениво болтая ею и распуская по тёмному зеркалу омута расходящиеся золотые круги, а в правой руке держала странный белый гребень, неспешно проводя им по своим роскошным космам. — Mon Dieu... Матерь Божья... — одними губами прошептал потрясённый Гастон, и его пальцы судорожно сжали эфес палаша. — В октябрьский холод, голая в лесной реке... Кто она, Жан-Люк? Сумасшедшая дворянка из сожжённого поместья? — Какая тебе разница, щенок, дворянка она или мельничиха! — горячо зашептал в ответ сержант, чувствуя, как от одного вида этого гибкого, сочного стана и крутых ягодиц на мшистом камне кровь молотами застучала в висках, а в паху разлилась тяжёлая, нестерпимая истома. — Главное — она здесь совсем одна, а кожа у неё белее лионского бархата! Видел, какие формы? Да за такую кралю в Париже маркизы сотню луидоров выложили бы не глядя! — Но старик-проводник в Боровске говорил, что в здешних омутах живут водяные ведьмы... — неуверенно пробормотал капрал, хотя сам не мог оторвать заворожённого взгляда от влажной девичьей поясницы, по которой стекали рубиновые в свете зари капли. — Как он их называл? Лобаста? Албаста? — Ты ещё сказки своей бабушки вспомни, болван! — Жан-Люк презрительно фыркнул, расстёгивая ремни стальной кирасы и осторожно опуская панцирь на прелую листву, чтобы железо не мешало в горячем деле. Оставшись в одном суконном колете и рейтузах, матёрый рубака облизнул пересохшие губы. — Русские бабы в банях парятся да в ледяные проруби прыгают — потому и ядрёные такие! Гляди, как спинку выгнула... Чует, чертовка, что кавалеры пришли! И словно в подтверждение его слов, нагая красавица на валуне перестала чесать волосы. Она медленно подняла изящную белую руку, провела ладонью по мокрой шее и, чуть повернув голову через плечо к зарослям ольхи и калины, подарила затаившимся солдатам долгий, невероятно призывный взгляд из-под густых ресниц. А затем улыбнулась и плавно поманила их к себе пальчиком, указывая на расстилавшийся за камнем мягкий ковёр из сухого камыша и палой листвы. У Гастона перехватило дыхание. Страх перед неведомым русским лесом мгновенно растворился в дурманящем тумане, который поднимался от воды и пах чем-то сладким, пряным, похожим на перезрелые яблоки и тину. — Она зовёт нас, Жан-Люк! — задыхаясь от внезапного прилива отваги и вожделения, выдохнул капрал. — Клянусь честью, она сама хочет позабавиться с храбрыми французами! — В очередь, малец, в очередь! Старшему по званию — первая атака! — хохотнул сержант Моро и, даже не потрудившись вынуть палаш из ножен, шагнул из кустов калины прямо на берег, на ходу расстёгивая латунные пуговицы колета. — Бонжур, мадемуазель! Не замёрзли ли ваши прелестные ножки? Сейчас французская гвардия покажет вам настоящий парижский огонь! Он шёл к валуну широким, хозяйским шагом победителя, раздвигая руками высокие, ярко-рыжие стебли камыша и не сводя плотоядного взгляда с манящего полуоборота девичьего тела. Гастон, сгорая от нетерпения и ревности, спешил следом в трёх шагах позади, боясь упустить хоть мгновение грядущей забавы. Девушка на камне не убегала. Она лишь тихо, мелодично смеялась, продолжая манить сержанта рукой, и по мере того как Жан-Люк приближался, её улыбка в багровых лучах заходящего солнца становилась всё шире, всё ярче, всё откровеннее... До валуна оставалось всего два шага. Сержант уже протянул обе ладони, намереваясь ухватить податливую добычу за тонкую талию, стащить с камня на траву и подмять под себя, как вдруг его сапог провалился в чёрную прибрежную жижу под мхом, а в нос ударил такой густой, тошнотворный смрад гнилой рыбы, болотного газа и разложившейся мертвечины, что у Жан-Люка перехватило горло. Он моргнул, тряхнув головой, — и в это самое мгновение солнце окончательно упало за зубчатый край ельника. Вместе с последним лучом заката лопнул, точно мыльный пузырь, сладкий туманный морок. Гастон, шедший позади, дико, по-заячьи взвизгнул, попятился и, запутавшись шпорами в корнях ольхи, со всего маху рухнул спиной в грязь. А Жан-Люк Моро отпрянуть уже не успел. Его протянутые руки по самые локти увязли в мокрой, ледяной, как ключевой лёд, косматой шерсти и слизи. На сером валуне перед ним сидела вовсе не юная купальщица. Над оцепеневшим кирасиром, расправив широкие, бугристые, как у портового грузчика, плечи, возвышалась чудовищная нагая старуха-лобаста с раздутым, синюшно-серым телом утопленницы, поросшим зелёной болотной тиной. Её голова была повернута к сержанту, и на одутловатом, плоском лице с провалившимися в черноту глазницами, где горели два жёлтых волчьих огонька, всё ещё сияла та самая «призывная» улыбка — только теперь её синие губы разъехались до самых ушей, обнажив бессчётное множество длинных, тонких, бритвенно-острых клыков, расположенных в несколько рядов, как у громадной хищной щуки! Но самым омерзительным было то, что открылось под сползшими в стороны грязными космами. Две гигантские, непомерно длинные, сморщенные и синие груди твари висели не спереди, а были закинуты через оба плеча назад, на склизкую спину, словно два тяжёлых мешка с тухлой требухой. — Пришёл, жених заморский? — проклокотала албаста, и из её клыкастой пасти в лицо сержанту плеснуло ледяной речной водой и тиной. — А я уж заждалась на камушке... Давай-ка обнимемся, милый, погрей водяную девицу! Жан-Люк, прошедший Ваграм, Аустерлиц и Бородино, впервые в жизни издал тонкий, бабий вопль ужаса. Он рванулся назад, пытаясь выдернуть руки, но длинные, неестественно вывернутые в суставах лапы албасты с когтями, похожими на железные багры, сомкнулись на его запястьях, как капканы. С одного рывка тварь сдернула шестифутового кирасира с берега к себе на валун, легко перебросила со спины через плечи обе свои пудовые, ледяные титьки и с размаху захлестнула их вокруг шеи сержанта, точно удавку! Моро захрипел, пытаясь разорвать пальцами склизкую, холодную и упругую, как сыромятная кожа, плоть, перекрывшую дыхание, а когтистые пальцы лобасты в этот миг с нечеловеческой быстротой заплясали по его бокам и под рёбрами. Страшный, судорожный, выворачивающий внутренности хохот разорвал грудь сержанта. Он смеялся и выл одновременно, захлёбываясь кровавой слюной, бил шпорами ботфорт по камню, выгибался дугой, пока тварь, утробно хихикая и скаля щучью пасть, затягивала узел своих чудовищных грудей на его горле всё туже и туже. Хрустнули шейные позвонки. Последний судорожный смешок Жан-Люка булькнул розовой пеной — и албаста, не разжимая объятий, тяжело, мешком повалилась вместе с обмякшим телом сержанта задом в чёрный омут. Вода сомкнулась над ними почти без брызг. Оставшийся на берегу капрал Гастон Лефевр не помнил, как вскочил на ноги. Голосящее от первобытного ужаса нутро гнало его прочь, через кусты калины, к привязанным лошадям, но обезумевшие от запаха нежити кони уже сорвали поводья и с диким храпом умчались вверх по оврагу. На мокрой траве лежали лишь брошенная стальная кираса сержанта да старый, изъеденный ржавчиной русский плотницкий топор с обломанным топорищем, валявшийся у гнилого бревна плотины. Внезапно над омутом ударил порыв ледяного ветра. Туман над рекой закружился белой воронкой, и из воды у самого берега снова показалась мокрая косматая голова. Албаста не насытилась одним — её жёлтые глаза безошибочно уставились прямо на парализованного страхом молодого капрала. Тварь медленно выбиралась на мелководье, и в сумерках её серая фигура, казалось, на глазах наливалась тучей, разрастаясь вширь и ввысь. Из оскаленной пасти капала чёрная кровь Жан-Люка, а длинные скрюченные руки тянулись к берегу. Гастон упал на колени. Палаш его остался где-то в камышах. Перед глазами стояла смерть — страшная, бесславная, в ледяной русской трясине. Вдруг его дрожащая ладонь вжалась в холодную сталь брошенной кирасы Жан-Люка, а пальцы другой руки наткнулись на ржавый плотницкий топор. В голове капрала вспыхнули слова старого русского конюха из-под Можайска, которого французы допрашивали три дня назад: «Водяная да болотная нежить голого тела ищет, а пуще всего калёного да старого железа и креста боится — очертись железом наотмашь и не сходи с места до петухов, хоть саму царицу перед собой увидишь!» Собрав всю оставшуюся волю, Гастон схватил ржавый русский топор левой рукой и, пятясь спиной к стволу старой ивы, с размаху, наотмашь прочертил лезвием по сырой земле и палой листве глубокую полукруглую борозду вокруг себя, от корня до корня. А затем прижал к груди тяжёлую стальную кирасу сержанта и крест-накрест перекрестил её клинком топора, шепча побелевшими губами латинскую молитву. Вышедшая из воды албаста с разбегу кинулась к дереву — и вдруг будто налетела грудью на незримый частокол. На линии, прочерченной старым русским железом, по сухим листьям пробежала синевато-белая искра. Тварь взвыла — тонко, по-волчьи, отдергивая обожжённые когтистые лапы. Она металась вдоль черты в двух аршинах от капрала, скалила многорядные щучьи зубы, плевалась болотной тиной и била кулаками по воздуху, но переступить заговорённый рубеж не могла. И тогда она вдруг замерла. Опустила скрюченные руки. Сделала шаг назад, в густой розовый туман у воды. По туману пробежала странная рябь, словно по потревоженному зеркалу, — и через мгновение из-за кустов калины, держась руками за разорванный на груди плащ и заливаясь горькими слезами, к дереву выбежала молодая девушка. Но не давешняя нагая черноволосая обольстительница, а хрупкая, золотоволосая француженка в изодранном дорожном платье маркитантки обоза Великой армии — точь-в-точь юная Мари из Руана, невеста Гастона, которая увязалась за полком ещё в Польше и пропала без вести при переправе под Вязьмой! — Гастон! О боже, Гастон, это ты! — рыдая, бросилась она к прочерченной топором борозде и упала на колени по ту сторону черты, протягивая к нему маленькие, исцарапанные в кровь, дрожащие от холода ладони. В её огромных голубых глазах плескался неподдельный человеческий ужас. — Спаси меня, любимый! Я бежала из казачьего плена через лес, а там, у мельницы, какое-то чудовище в воде разорвало солдата! Оно идёт сюда, по моим следам! Дай мне руку, втяни меня в свой круг, умоляю тебя, Гастон, оно сейчас схватит меня за спиной! Позади плачущей девушки в тёмных зарослях камыша действительно затрещали ветки и раздалось жуткое, утробное рычание. Мари вскрикнула, оглядываясь в темноту, и из последних сил потянулась пальцами к руке капрала, не решаясь сама переступить странную черту на земле: — Ну же, Гастон! Протяни мне руку, вытащи меня сюда! Сердце капрала разрывалось на части. Перед ним на расстоянии вытянутой ладони плакала его живая, тёплая Мари — он видел пар, идущий от её губ, видел родинку над её верхней губой и знакомый серебряный медальон на тонкой шейке. Рука Гастона, сжимавшая топор, дрогнула и сама собой потянулась вперёд, за черту, чтобы схватить ладонь возлюбленной и вдернуть её под защиту железа... Но в последнее мгновение, когда их пальцы уже почти соприкоснулись над бороздой, взгляд Гастона упал вниз, на мокрую глину у колен плачущей невесты. Из-под подола её изорванного французского платья по жёлтым осенним листьям, бесшумно извиваясь, ползли к его сапогам длинные, мокрые, буро-зелёные от болотной тины космы волос.
Ссылка на вторую часть Рыжик. Часть 2
Часть 3
Человек за столом поднял голову и посмотрел на Мишу.
— Садись, — он указал рукой на стул.
Миша сел.
— Ты же Михаил Антонов? — спросил мужчина.
— Да, — ответил Миша.
— Я Борис Михайлович, можно сказать, что уже начальник, так что разговаривать будешь со мной. Ты же по поводу работы? — мужчина отложил документы и посмотрел на Мишу уставшими глазами.
Миша кивнул и осмотрел Бориса. Он был одет как с иголочки. Пиджак черного цвета, белая выглаженная рубашка, галстук, аккуратная короткая прическа с челкой на бок. Про себя Миша быстро отметил, что ему бы больше подошло, если бы она лежала в другую сторону. На руке у Бориса были часы. Корпус из стали с легким золотистым отливом был достаточно массивным, но из-за обтекаемых деталей часы не выглядели громоздко. Миша кивнул, отвечая на вопрос, и посмотрел на свою мокрую, прилипающую к телу одежду. Невольно он сжался в кресле, пытаясь как бы врасти в него.
— Расскажи, где работал и кем, — сказал Борис. Его голос звучал строго и как-то по-хозяйски.
— Работал на заводе 10 лет, был главным инженером, пока знакомый директора не решил занять мое место, и меня как собаку вышвырнули, — сказал Миша. Воспоминания прокатились по его голове, и на душе стало так погано, что захотелось кричать.
— Главный инженер, — медленно проговорил Борис, повернув голову в окно. В окне идеально виделся купол той самой церкви, на которую Миша смотрел, пока шел на завод. — Это хорошо, значит, голова на месте. В наше время таких единицы. Сейчас что не мужик, то пьяница или бездельник.
Миша молчал и пристально смотрел на Бориса.
— Но, Миша, могу предложить тебе только должность грузчика. Все остальные места заняты, но смотри на это с оптимизмом, — сказал Борис, натягивая улыбку. — Сейчас поработаешь немного руками, а там, смотри, и уволится кто-то, и я тебя сразу на его место поставлю. Ты мужик вроде не хилый, так что коробки таскать точно сможешь.
— Неужели нет работы получше? — спросил растерянно Миша.
Улыбка с лица Бориса пропала.
— Михаил, ты вроде мужик не глупый и сам должен понимать. Сейчас без связей никуда. Ты думаешь, я хочу, чтобы человек наподобие тебя загибался под коробками? — сказал Борис и посмотрел на Мишу. — Все места заняты под родственников, а родственники занимают места для своих знакомых, и так далее. Ну что я тебе объясняю, сам все прекрасно понимаешь и знаешь. — На несколько секунд повисла пауза. — Я тебе все рассказываю и пытаюсь помочь, потому что наши жены дружат. Сейчас без связей даже дворником не устроишься, а я тебе предлагаю реальную работу.
Говорил Борис, но Миша его уже не слушал. Слова проплывали мимо него. Миша смотрел на купол, только он занимал все его внимание.
— Ну что, согласен? — сказал Борис.
Миша помолчал, медленно повернул голову на Бориса и сказал:
— Пошел ты вместе со своей работой и заводом. — Он встал и почти во весь голос закричал: — Я честно работал, не воровал, не прогуливал, ночами на работе пропадал, а ради чего?! Чтобы меня вышвырнули и потом предлагали коробки таскать? Нет уж, идите вы все вместе со своими знакомыми!
Он поднялся так быстро, что стул из-под него выскочил и упал. Глаза Бориса округлились как два блюдца, от шока он не смог даже слова сказать. Не дождавшись ответа, Миша развернулся и, громко хлопнув дверью, ушел. Выйдя на улицу, взял с земли камень и пошел в сторону выхода с завода. Проходя мимо будки охранника, со всего маху ударил камнем в стекло. Слух прорезал резкий звук крошащегося стекла. Охранник закричал как девчонка. Миша только улыбнулся. Хоть что-то подняло ему настроение. Миша быстрым шагом начал удаляться. Уходя, он услышал громкую ругань:
— Ну, попадись мне, падла, живого места не оставлю! — кричал охранник вслед уходящему Мише.
Дождь на улице как будто не собирался заканчиваться. Миша давно перестал ощущать его. Стекла очков покрылись каплями, но Мише и на это было плевать. Он шел по грунтовой дороге. Грязь чмокала под его ботинками. Какая-то женщина аккуратно обходила каждую лужицу и остановилась, чтобы пропустить Мишу, но тот, не поднимая головы, прошел мимо нее прямо по луже. Миша настолько отчаялся, что искал хоть какого-то душевного спокойствия. Подойдя к церкви, он остановился и наконец-то поднял голову. На территории были небольшие кустики, с которых опали все листья. Над большими и массивными дверьми висела икона Божьей Матери с маленькой, едва различимой лампадой. Миша не решался переступить порог. Он осмотрелся, пытаясь найти хоть малейшую причину не идти туда. Но, не найдя ее, он все-таки решился и зашел.
Миша толкнул тяжелую дверь церкви — звон колокольчика над косяком прозвучал как-то издевательски тихо, будто даже он не верил, что тут можно найти утешение. Внутри пахло ладаном и старым деревом, полумрак давил, но все равно было лучше, чем стоять под дождем. Он не верил в Бога, но пришел, потому что некуда было идти. Ни к жене — она и так на взводе, ни к друзьям — они давно стали чужими, ни в бар, где все кричало бы: «Ты сорвешься».
Отец Павел сидел у боковой стены, перебирал четки и будто сам с собой спорил. Когда Миша подошел, священник поднял глаза — не с той прилизанной святостью, которую Миша терпеть не мог, а с усталой, почти человеческой внимательностью.
— Садись. Ноги промокли? Понимаю. В октябре тут каждый второй приходит мокрый и злой. Или мокрый и пустой.
Миша сел, не глядя на иконы, уставился на свои ботинки, с которых на каменный пол стекала вода.
— Я… не знаю. Просто… все рушится. Меня выгнали с завода, как будто я вообще ничего не стоил. Жена боится, что я сорвусь. А я боюсь, что она права.
Отец Павел не стал говорить «Бог поможет» или «Все к лучшему». Он просто кивнул, будто слышал эту историю уже сотню раз, и каждый раз она была настоящей.
— Знаешь, самое страшное не в том, что мир рушится. А в том, что ты ждешь, что кто-то придет и скажет: «Держись, ты хороший». И когда никто этого не говорит, кажется, что ты и правда ничего не стоишь.
Миша поднял глаза. В голосе священника не было пафоса. Он говорил как человек, который тоже когда-то стоял на краю.
— Ты правда так думаешь? Или говоришь это, чтобы успокоить?
Отец Павел чуть улыбнулся, но улыбка вышла горькой.
— Слова не лечат. Но иногда они помогают не упасть прямо сейчас. Я не святой. Я такой же, как ты. У меня тоже бывают дни, когда кажется, что все зря. И я тоже ищу, за что зацепиться. — Он наклонился вперед, будто хотел сказать что-то очень личное: — Иногда достаточно просто услышать: «Я тебя вижу. И ты не один». Даже если это неправда — на пять минут в это можно поверить. А пяти минут иногда хватает, чтобы дойти до дома.
Миша слушал и чувствовал, как внутри что-то чуть-чуть расправляется. Впервые за долгие дни ему не хотелось напиться. Хотелось просто сидеть и слушать, как чужой человек говорит, что он его понимает.
— Спасибо, — пробормотал Миша, когда пауза стала не тягостной, а спокойной.
— Не за что, — тихо ответил отец Павел. — Иногда самое важное — просто посидеть рядом.
Миша поднялся, прошел к иконам, постоял, не зная, как правильно молиться, и сделал то, что мог: просто склонил голову и прошептал: «Пожалуйста… пусть будет хоть что-то хорошее». Не как молитву, а как просьбу в пустоту.
Потом он вышел на улицу. Дождь почти стих, но воздух был ледяным, а мокрая брусчатка блестела, как темное стекло. Миша стоял у входа, втягивая холодный воздух, пытаясь удержать внутри ту хрупкую надежду, которую ему только что подарили.
И тут из боковой арки вынырнул черный внедорожник — дорогой, блестящий, явно не из тех машин, на которых ездят обычные смертные. Дверца распахнулась, и из нее вышел отец Павел. Только теперь он был не усталым собеседником, а человеком, который привык отдавать приказы: поправил пальто, бросил короткий взгляд на Мишу — будто на случайную тень у стены — и сел за руль.
Машина рванула с места, колёса взвизгнули, и поток грязной воды из лужи хлестнул прямо по Мише, заливая и без того промокшую куртку, обжигая лицо холодом. Внедорожник пронёсся мимо, на секунду перекрыв свет фонаря, и растворился в серой пелене дождя.
Миша стоял, стряхивая с лица капли, смешанные с грязью, и чувствовал, как эта хрупкая надежда рассыпается в пыль. Он смотрел вслед исчезающим красным огонькам и шептал, почти беззвучно:
— Такой же, как я… Да.
Внутри что-то надломилось окончательно. Не от несправедливости, не от холода, а от того, что даже там, где он позволил себе поверить хоть на пять минут, его снова обманули. И теперь не было даже злости — только пустота, в которой не за что было зацепиться.
Он поднял голову к небу, как будто хотел увидеть там ответ на все свои вопросы.
— Как же мне все надоело, — тихо сказал Миша, сильно выдохнул и пошел в единственное место, где, как он думал, будет счастлив.
Двери бара открылись, и Мише в нос ударил запах спирта и сигарет. В помещении было пусто, не считая одного пьяницы, уснувшего за столом. На потолке по центру висел еле крутящийся дискошар, на фоне играла какая-то популярная песня. Миша подошел к барной стойке и сел. За баром сидела женщина лет 40. Она курила и неспеша листала журнал.
— Мне водки, — сказал Миша и вытащил из кармана насквозь промокшие деньги. Не пересчитывая их, он положил их на стол и добавил: — Самой дешевой и как можно больше.
Женщина закатила глаза и громко цокнула. Отложила журнал и брезгливо начала пересчитывать деньги. Потом положила их в карман и достала из-под барного столика две бутылки по 0,5 и поставила их перед Мишей.
— Что-то еще? — сказала продавщица, притворно натянув улыбку.
— Нет, — коротко ответил Миша и посмотрел на бутылки.
Он думал, неужели он все-таки такой слабый. Разве он столько держался ради этого? Надо плюнуть на это и пойти дальше жить. Но Миша знал, что не получится. Он пытался, пытался построить нормальную жизнь, и на некоторое время у него даже это вышло.
Он открыл бутылку и почти что залпом опустошил ее. От горечи он скривил лицо, но потом почувствовал приятное тепло, которое начало греть изнутри его насквозь промокшее тело. Посидев с минуту, он открыл вторую бутылку и попытался так же, почти залпом, ее выпить, но поперхнулся, и водка пролилась на стол.
— Поаккуратней нельзя? Мне за уборку не доплачивают, — возмутилась продавщица.
— Извините, — сказал, кашляя, Миша.
— Как же меня алкаши достали. Работу бы нашли, семью завели, но нет. Приходят сюда, напиваются, а мне убирай, — говорила продавщица, протирая стол.
Миша перестал кашлять и уставился на нее так, как будто она была причиной всех его проблем. Взяв наполовину пустую бутылку, он вышел на улицу. На душе стало гораздо легче, и даже опять начавшийся дождь не сильно испортил Мише настрой. Он зашагал в сторону дома, но чем ближе подходил, тем больше затуманивался его рассудок. Уже подходя к дому, он окончательно опьянел, и ноги на каком-то автоматизме вели его домой.
Подойдя к подъезду, его отрезвил звук мяуканья. Он посмотрел на блюдце, в котором не осталось корма, и начал искать источник звука. Обернувшись, он увидел на дороге Рыжика. Тот был весь мокрый и грязный. Он жалобно мяукал, сидя на дороге. Миша ехидно улыбнулся и сказал еле слышно:
— И тебя жизнь потрепала, но ничего, прорвёмся.
Развернулся и зашел в подъезд. Последние ступеньки дались особенно тяжело. Держась за перила и еле-еле перебирая ногами, он почти что упал на дверь. Начал стучать.
— Варвара, Варвара, открывай! — кричал Миша.
Дверь лязгнула, и на пороге появилась Варвара. Глаза были красные от слез. Миша, ничего не говоря, пошел на кухню, споткнулся об тумбочку, но удержался на ногах и не с первой попытки сел на стул. На столе лежал какой-то листок. Миша опустил голову, чтобы посмотреть, что на нем, но не удержал голову, и она упала прямо на листок. Миша моментально уснул.
Мише снился сон, где он вместе с Антоном был на рыбалке на их озере. Антон еще маленький, пытался всячески выделиться перед папой и доказать, какой он взрослый. Миша закинул удочки и рассказывал сыну о рыбах, которые у них водятся. Антон с широко открытым ртом смотрел на папу и внимательно слушал. Резко одна из удочек начала дергаться, и Миша схватил ее. Начал тянуть и достал из озера небольшого карася. Он улыбнулся и показал его Антону, тот радостно захихикал и начал рассматривать добычу. Ничего больше не поймав, они начали собираться домой. Миша убирал удочки, когда к нему подбежал Антон, крепко обнял его и сказал:
— Я тебя очень сильно люблю, пап.
Миша тоже хотел сказать ему это, но что-то внутри не давало. Миша молча обнял сына и улыбнулся.
Сон резко оборвался, и одновременно с тем как открыть глаза, Миша попытался сказать: «И я тебя люблю», — но из-за пересохшего горла получилось неразборчиво. Миша не до конца понимал, где находится. Расплывающимся взглядом осмотрелся. Чайник на плите, холодильник с одним единственным магнитом, тиканье настенных часов. «Я дома», — подумал Миша, и в голове сильно зазвенело. Приложив руку к голове, как будто боясь, что она отвалится, он посмотрел на часы. 9 утра. «Сколько же я спал?» — спросил про себя Миша. Сквозь нескончаемый гул в голове он услышал голос Варвары в коридоре. Он попытался встать, но не получилось, ноги не хотели его держать.
Он перевел взгляд на листок, на котором спал. Он был помят и мокрый от Мишиных слюней. Он попытался вытереть их, но только сильней размазал. На листке был детский рисунок. На нем была изображена Варвара (Миша это понял по каштановому цвету волос), Антон в своей любимой футболке, Маша, которая с бантиками стояла между ними, и Миша в очках. Внизу было подписано: «Папе от любимой дочки». Мишу смутило то, что все держались за руки, кроме него. Он стоял чуть поодаль от всех.
Со второй попытки у него получилось встать, и он направился на звуки голоса. Завернув, он увидел Варвару и милиционера, который стоял в дверях и что-то лениво записывал.
— Что-то случилось? — сказал Миша охрипшим голосом.
Милиционер оторвался от листка и поднял глаза на Мишу. Его взгляд был настолько уставшим, и складывалось ощущение, что он видит Мишу насквозь. Мишу как будто холодной водой окатило. Варвара повернулась, по ее щекам стекали слезы.
— Сын пропал, а ты бухаешь не пойми где! Все это из-за тебя, скотина! Всю свою жизнь угробила на тебя! — ее голос сорвался на крик, и она начала бить Мишу в грудь ладонями.
— Успокойтесь, гражданка, — сказал милиционер и схватил Варвару за халат. Чуть отодвинул ее от Миши, взял ее под руку и посадил на табуретку. Она закрыла лицо руками, продолжая плакать.
— Найдем мы вашего сына. Загулялся небось где-нибудь. Ему же 16 лет только, вспомните себя в его возрасте, — говорил полицейский, сев на корточки рядом с Варварой.
— Это все из-за него! — Варвара показала пальцем на ничего не понимающего Мишу. — Это он на него наорал, и Антоша ушел! — продолжила она кричать.
— Говорю вам, успокойтесь, — сказал полицейский и полез в карман своего бушлата. Достал маленький стеклянный флакон и протянул его Варваре. — Самое главное — не поднимать панику раньше времени, — добавил полицейский.
Варвара продолжала плакать, и милиционер поставил флакон рядом с ней и встал.
— Успокаивайтесь, а я пойду искать вашего сына, — он развернулся, не удостоив Мишу даже взглядом, и вышел за дверь.
Несколько секунд Миша постоял, пытаясь понять, что вообще произошло, и кинулся вслед за милиционером. Догнал его на лестнице, окликнул.
— Лейтенант! — крикнул в спину уходящему Миша и, споткнувшись, чуть не упал, но вовремя успел схватиться за поручень.
Милиционер остановился и обернулся.
— На улице поговорим, — сказал он и продолжил спускаться. Миша пошел за ним. Выйдя на улицу, лейтенант достал из кармана пачку, достал одну сигарету, посмотрел на Мишу.
— Будешь?
— Не курю, — ответил Миша.
— Зато бухаешь, — сказал лейтенант и прикурил сигарету.
— Антон пропал? — спросил Миша.
— Ну ты и папаша, конечно. Жена в истерике, а ты глаза заливаешь и не знаешь, что под носом происходит, — сказал лейтенант, выдохнув дым.
— Как пропал? Я же только вчера с ним разговаривал, — сказал растерянный Миша.
— А как люди пропадают? Думаешь, заранее предупреждают, что исчезнут?
— Да этого просто не может быть! — сказал Миша. — Надо искать, я готов помочь! — сказал Миша, поправляя куртку.
Лейтенант медленно обвел его глазами и сказал:
- Сами справимся. Иди лучше жене помоги.- Выкинул окурок и пошел прочь из двора.
Миша постоял немного и резко вцепился в свои волосы на голове. Облокотился на подъезд и медленно съехал на бетонный пол. «Нет, этого не может быть. Это все из-за меня, я виноват», — носилось у него в голове. Он не хотел открывать глаза, не хотел оказаться в этой серой и безвыходной реальности. Что-то потерлось о его ногу. Он не сразу это почувствовал, но открыл глаза. Рядом с ним оказался Рыжик. Он был потрепанный и грязный. Он ходил рядом с Мишей и мурчал.
Миша не шевелился, смотрел на него. «Нет, я должен помочь, я должен хоть что-то сделать». Он поднялся и побежал как мог в ту сторону, куда ушел лейтенант. Рыжик бежал за ним, пытался догнать, но вскоре отстал.
Миша бежал через дворы, как будто точно знал, куда ушел лейтенант, и вскоре он сначала услышал, а потом и увидел милицейскую машину и подъехавшую к ней скорую. Внутри Миши все оборвалось. Машины стояли около оврага недалеко от их дома. На этом месте хотели построить дом, вырыли котлован, но на этом все строительство и захлебнулось. Он предчувствовал что-то плохое, он знал, что ничем хорошим это для него не обернется. Предчувствие усилилось, когда Миша увидел того самого лейтенанта, который вышел из-за машины и подошел к двум другим милиционерам.
Миша стоял. Он не хотел туда идти, он не хотел, чтобы его самые страшные опасения подтвердились. Из машины скорой вылезли два санитара и, перекинувшись с милиционерами парой слов, начали спускаться вниз. Лейтенант повернулся, увидел Мишу. Сплюнул и что-то сказал двум другим. Они тоже обернулись и направились в сторону Миши.
И тут он сорвался. Он побежал прочь. Он бежал так быстро, как будто от этого зависела его жизнь. Миша не хотел, чтобы милиционеры подошли к нему и разрушили последнюю надежду. Не замечая луж и грязи, Миша бежал, он пару раз упал, не удержавшись на ногах, но каждый раз вставал и продолжал бежать. Подбегая к дому, силы покинули его, и он упал на колени посередине тротуара и закричал. Закричал так сильно и болезненно, что люди останавливались и начинали на него смотреть. Какой-то мужчина подошел и начал что-то спрашивать у него, но Миша его не слышал. Он кричал и бил асфальт, очки с его лица упали, но и по ним он ударил. Стекла лопнули как воздушный шарик. Внутри порвался какой-то трос, и Миша как по щелчку пальцев успокоился.
Он обвел окружающих его людей взглядом, потом посмотрел на мужчину, который все так же продолжал напуганно и настороженно стоять рядом. Встал и пошел. Зайдя в магазин у дома, он подошел к витрине с водкой. Взял столько, сколько мог унести в руках, и пошел к выходу. Продавщица что-то ему кричала, но ему было плевать. Ему было плевать на все.
Как в тумане зашел в квартиру, прошел на кухню. В зале сидела Варвара, которая все так же плакала, а рядом с ней сидела Маша, которая гладила ее по голове и что-то ей говорила. Миша поставил бутылки на стол и почувствовал, что сзади кто-то обнял его. Обернулся и увидел Машу.
— Все же будет хорошо, пап? — спросила она, уставив на Мишу свои чистые, не запачканные болью и грязью глаза.
— Ничего уже не будет хорошо, Маш, — ответил ей Миша.
Маша испуганно сделала шаг назад и перевела свой взгляд на руку Миши. Он тоже посмотрел на нее. С руки все капала кровь, и можно было заметить маленькие поблескивающие кусочки стекла.
— Иди к маме, я сейчас немного занят, — сказал Миша.
Напуганная Маша только посмотрела на бутылки и ушла обратно в зал. Миша плотно закрыл дверь на кухне, скинул с себя уже ставшую с ним одним целым одежду и начал пить. Одному богу известно, сколько прошло времени. Он пил, засыпал, просыпался и опять пил. Брал тарелки, кидал их в стену, бил кулаками в холодильник и опять пил. За окном ясная погода сменялась ночью.
Мишу выдернула из сна чья-то рука, трепавшая его за плечо.
— Миша, очнись, — сказал какой-то мужской голос.
Миша узнал его, это был голос Антона. Ну конечно, Миша напился и уснул на кухне, а Антон его будит, чтобы тот лег в кровать. Но почему он называет его по имени, а не папой? Миша еле открыл слипшиеся глаза и уставился на силуэт. Сфокусировав непослушные глаза, он понял, что это не Антон. Уж больно взрослым он ему показался. Да и Антон никогда не носил пиджак. Да и прическа: у Антона была короткая стрижка, а не челка. Прищурившись, Миша понял, что перед ним стоит никакой не Антон, а Борис.
Тот жалостливо смотрел на Мишу.
— Соболезную, Михаил, это очень большая утрата, — сказал Борис.
Мишу эти слова отрезвили, а он этого очень не хотел. Он не хотел, чтобы кто-то или что-то вырвало его из этого пьяного состояния. Когда он напивался, ему становилось хоть на каплю, но легче.
— Мы обязательно поможем вам чем сможем, вы не одни, — сказал Борис.
— Антон… — начал говорить Миша, но слова застряли у него в горле.
Осмотрев стол, он взял бутылку, открыл ее и выпил. Посмотрел на Бориса.
— Мертв?
Борис помолчал, немного смущенно и удивленно смотря на Мишу.
— Да, — сказал он и выбил последний воздух из Миши.
Миша заплакал, заплакал так сильно, что казалось, никто и никогда не сможет его успокоить. Борис неловко потоптался на месте.
— Миш, надо на похороны ехать, — еле слышно сказал он, еще сильнее смущаясь и волнуясь.
Миша его не слышал, слишком глубоко он погряз в своем горе. Постояв немного, Борис вышел из кухни и закрыл дверь. Непонятно, сколько Миша плакал. Он пил, ненавидел себя, взял табуретку и со всего маху кинул ее в надоедливые тикающие часы. Споткнулся и упал. То ли от выпитого алкоголя, то ли от усталости Миша моментально уснул.
Ему приснилась картина, где он молодой заходит в магазин, покупает букет самых красивых цветов, заходит по дороге в магазин с игрушками, покупает игрушечный пистолет и маленькую куклу. Идет по дорожке к остановке. На улице вовсю светит солнце. Миша улыбается прохожим и насвистывает какую-то веселую мелодию. Видит остановку, к которой подъезжает автобус. Ускоряет шаг и останавливается. Видит, как в автобус заходит Варвара, держащая Антона за руку, а второй рукой держит маленькую Машу.
— Варя! — кричит Миша и, улыбаясь, устремляется к ним.
Не обращая внимания на крик, они садятся в автобус, и двери начинают закрываться.
— Эй, стой! — кричит Миша, размахивая цветами. Но автобус начинает медленно отъезжать.
— Стой, говорю! — пытается докричаться Миша, но никто не реагирует.
Улыбка пропадает, он начинает бежать еще быстрее. Миша подскальзывается, смотрит под ноги и видит не асфальт, а грязь, которая как зыбучие пески поглощает его. Он поднимает голову и видит, как у заднего стекла автобуса появляется Варвара с детьми. Она молча смотрит на него.
— Варя, помоги! — кричит Миша, с трудом доставая из грязи ноги. Но та лишь смотрит на него опустошенным взглядом и уходит в темноту автобуса.
Миша все-таки теряет равновесие и падает. Цветы вместе с игрушками быстро пропадают под слоем грязи. Мишины руки начинает засасывать.
— НЕ-Е-Е-ЕТ! — кричит Миша, но автобус все дальше уезжает от него.
Миша резко открывает глаза, поднимает голову и бьется о ручку шкафчика.
— Ай! — жалобно стонет Миша и начинает тереть голову. Резкое осознание приводит его в чувства. Семья, Варвара с Антоном и Машей — вот его поддержка, вот те люди, ради которых он хотел жить. Как он мог забыть это?
Он смотрит в окно. Темнота. Он как можно быстрее встает. Ему очень хочется обнять Варвару с детьми, упасть на колени и извиняться за всю ту боль, которую он им причинил. Открывает дверь, сбивая разбросанные по полу бутылки, те громко стучат друг о друга, разрезая тишину. Выскакивает в зал. Темно. Быстро открывает дверь в детскую. Кровати заправлены, Маши и Антона нет. Быстро заходит в спальню. Варвары тоже нет, только какие-то разбросанные вещи и открытые шкафы. «Нас обокрали», — промелькнуло в голове у Миши. «Надо вызвать милицию».
Он повернулся и зашагал в сторону телефона. Сбил какую-то фотографию, и она упала на пол. Взял телефон и понял, что не видит цифр. Нащупал выключатель и включил свет. Подождал, пока глаза привыкнут, и осмотрел зал. Все было так же, как и в комнате. Разбросанные книги, Варварин халат, упавшая ваза с цветами. Он повернулся к телефону и хотел уже набирать номер милиции, как вдруг увидел на полу ту самую рамку с фотографией, которую он столкнул. На ней был Антон. Веселый и улыбающийся. Именно таким он и был в том сне с рыбалкой. Но приглядевшись, Миша потерял равновесие и осел на пол. В углу была черная лента.
И тут у Миши все события последних дней как питарды начали взрываться в его голове. Сил плакать не было, и он на корячках пополз в ванну. «Мне надо остудиться. Просто умыться холодной водой, и все пройдет. Это сон, это просто еще один ужасный сон». Подползая к ванне, он увидел листок бумаги, валявшийся у двери. Немного подумав, он взял его. На нем был все тот же Машин рисунок. Миша уже хотел отложить его, как вдруг заметил, что на обратной стороне было что-то написано. Он перевернул рисунок и поднес его ближе:
«Я ненавижу тебя всей своей душой. Ты испортил мне всю жизнь. Но за это я не обижаюсь. А за то, что ты испортил жизнь нашим детям, я буду проклинать тебя до конца жизни. Я надеюсь, что ты сдохнешь от водки и больше никому не причинишь вреда. Из-за тебя наш сын погиб, из-за тебя Маша боится любого резкого движения. Ты всегда и всем все портишь. Я не скажу тебе, где похоронен Антон. Я не скажу тебе, куда мы уехали. Не пытайся искать нас никогда».
Миша несколько раз перечитал письмо, не веря в то, что это могла написать Варвара. Его начало трясти от нервов и выпитого. Он встал, держась за стенку. Зашел в ванну и включил свет. Подошел к стеклу и включил холодную воду. С огромным трудом поднял глаза и посмотрел на себя. Он ненавидел себя. Ненавидел того, кого он видит в отражении. Долго не хотел признавать, что это он, и со всей силы начал бить стекло кулаком. Оно крошилось и падало в раковину, по руке начинала течь кровь. Но он этого не замечал. В голове так громко стучало сердце, что он не чувствовал ничего.
Дойдя до кухни, он сел на стул, открыл первую попавшуюся бутылку и начал пить. Дни слились в одно целое. Менялись только день и ночь. В какой-то момент ему показалось, что он слышит, как дверь открывается. «Варвара», — первая мысль в его голове. Он встал и побежал к двери. Но нет, дверь все так же была закрыта, все так же лежал Машин рисунок на полу. Дойдя до кухни, он понял, что водка закончилась.
Одев майку и натянув штаны, он вышел на улицу. Выпал первый снег, но он быстро растаял, разведя грязь еще больше. Мишу сильно трясло, ему надо было срочно выпить. Направился в сторону магазина. Продавщица внимательно смотрела на Мишу, но его это мало волновало. Подойдя к водке, он как и в прошлый раз взял столько бутылок, сколько смог, по одной бутылке он засунул в карманы штанов и пошел. Выход ему перегородила женщина лет 50. У нее был яркий неумелый макияж. Сама она была ниже Миши, но гораздо больше него в объемах.
— А ну плати давай, и за прошлый раз тоже, — сказала она.
Миша молча смотрел на нее.
— Что уставился, алкаш? Плати, я сказала, иначе вызову милицию.
— У меня нет денег, — пробубнил Миша.
— Нету денег, нету водки, — сказала продавщица, пытаясь забрать у него бутылки.
Миша вцепился в них как в последнюю надежду.
— А ну отдай! — говорила продавщица, пытаясь вырвать у него бутылки. Мишины руки предательски тряслись, и он, не в силах сопротивляться, ослабил хватку, и бутылки посыпались на пол. Повисла тишина.
— Ах ты, скотина такая! — завопила продавщица.
Миша разозлился и со всей силы толкнул женщину в грудь, и та, поскользнувшись, повалилась на землю. Он быстро подобрал уцелевшие бутылки и бросился на улицу. Добежал до дома и остановился, чтобы отдышаться. У подъезда его все так же ждал Рыжик. Миша не вытерпел и закричал:
— Ну чего тебе надо от меня? Я не твой хозяин, мне нечем тебя кормить, понимаешь? — Взяв одну бутылку, он кое-как открыл ее и кинул в кусты. — На, у меня больше ничего нет, хватит ждать меня! — Со всей силы дернул дверь подъезда и скрылся в полумраке.
Сон смешался с явью. Миша перестал различать, на самом деле это или галлюцинации. Он продолжал пить, потом засыпал, просыпался, шатался по квартире, разговаривал с Антоном, рассказывал о работе Варваре, играл с Машей, засыпал, и так по кругу.
Проснувшись в очередной раз, Миша увидел таракана. Тот сидел на столе и смотрел на него. Не долго думая, Миша со всей силы ударил по нему рукой. Потом посмотрел на нее — ничего. Посмотрел на стол — и тоже ни малейшего следа. Пошел в туалет, вернулся на кухню. По столу уже бегали несколько тараканов, под потолком противно пищал комар.
— Да и похер, — сказал Миша, укладываясь обратно.
Опять начал пить, пока не отключился. Проснулся от неимоверного писка. Открыл глаза и обомлел. Вся его кухня кишела тараканами и комарами. Миша начал давить их, но на месте одного появлялись несколько других. Но как будто этого было им мало, они начали кусать Мишу. Тот начал попискивать от боли, но продолжал усердно уничтожать насекомых. Это не давало никакой пользы, и Миша понял, что ему надо залезть в ванну — в воде его не укусят.
Так быстро, как только мог, он выбежал с кухни и увидел, что такая картина с насекомыми была по всей квартире. Тараканы и комары были везде: они ползали по книгам, вылезали из розеток, падали с потолка. Закрывая голову руками, он добежал до ванны, залез в нее и включил воду. Но вместо воды из крана полезли тараканы. Мишино сердце колотилось с такой скоростью, что казалось, сейчас выпрыгнет из груди.
И тут Миша понял: единственный вариант, как избавиться от них, — это сжечь. Так же быстро, как только получилось, вылетел из ванны и вернулся в кухню. Но, забегая туда, он споткнулся о табуретку и врезался головой в плиту. Открыв глаза, он понял, что один глаз его почти не видит из-за крови. «Видимо, рассек при падении», — подумал он и, дотянувшись до конфорок, выкрутил газ на полную. Обессиленный, он уперся спиной в духовку, поджал ноги и обнял себя за них.
Насекомых становилось все больше, и все так же сильно они продолжали его кусать. Но сквозь их писк и шипение газа Миша вдруг отчетливо услышал, как с улицы доносится жалобное мяуканье. Рыжик. Он сидел там, под дверью, и звал его. Он звал своего хозяина.
Покачиваясь, Миша вдруг осознал. Я хотел быть счастливым. Я всю жизнь просто хотел быть счастливым. Он повторял это снова и снова, а писк включенных конфорок становился все громче. И под этот писк, под это мяуканье, он закрыл глаза.
А Рыжик все так же сидел у подъезда. Мокрый, грязный и голодный. Он смотрел на дверь, из которой так и не вышел его хозяин.
Быть инфлюенсером , рил.
Ссылка на первую часть Рыжик
Зайдя во двор, Миша неспеша прошелся по нему, заглядывая в кусты и под лавки. Он очень хотел найти Рыжика, чтобы тот хоть на миг поднял ему настроение. Поиски не увенчались успехом, к тому же с неба начал капать мелкий дождик. И без того плохое настроение ухудшилось еще больше. Миша пошел домой.
Зайдя домой, он пошел на кухню. Увидел, что Варвара сидит в зале в кресле и читает какой-то модный журнал. На кухне стоял Антон и смотрел в окно. Миша напрягся.
— Опять дождь, как же я не люблю осень, — сказал Антон, обращаясь к отцу.
— А я люблю. Самое правдивое время года. Показывает всю жизнь такой, какая она есть. Слабые ломаются, а сильные закаляются, — сказал Михаил, сам не ожидая от себя такого.
Антон удивленно повернулся к отцу. Миша смущенно отвел глаза и уставился на чайник на плите.
— Знаю, что сейчас нелегкое время, но ты же знаешь, что мы семья. А когда мы вместе, мы можем все. Мне уже 16 лет, и я поспрашивал у друзей, они сказали, что есть подработка, — сказал Антон.
— Что за подработка? — Миша посмотрел на сына.
— Да фигня. Принеси-унеси, а платят вроде хорошо.
Миша прищурил глаза:
— Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.
— Да знаю, пап, я же не дурак. Если бы было что-то опасное, я бы сразу отказался. Завтра друг отведет меня к своему дяде, и я все подробно узнаю.
— Как друга зовут? — спросил Миша.
— Да ты его знаешь, Пашка из дома напротив, мы в школе вместе учимся, — ответил Антон и показал рукой в окно.
Миша помолчал, взял чайник и сказал:
— Будь, пожалуйста, осторожен. И так проблем по горло, ты хоть не вляпайся никуда.
Напряжение полностью покинуло кухню. Антон слегка улыбнулся.
— Да понятное дело, все будет хорошо, не переживай.
Антон пошел в сторону выхода с кухни, а Миша начал пить воду прямо из чайника. Антон остановился уже у входа и, обернувшись, спросил:
— Пап, а что ты во дворе искал?
Миша поперхнулся, вода потекла изо рта и пролилась на уже мокрую от дождя одежду.
— Пиратский клад! — почти прокричал Миша.
— Да ты чего, я же просто спросил, — сказал непонимающе Антон.
— Спросил он. Лучше ты мне ответь: у тебя экзамены на носу, а ты то девушку провожаешь, то работать собрался. А за ум кто возьмется? Или я единственный, кто о семье думает?! — почти закричав, Миша остановился и уставился на сына. Он ругал его, а внутри ругал сам себя за бессилие.
— Прости, пап, — сказал Антон, уставив глаза в пол.
— Иди уроки делай, я вечером проверю все, — сказал Миша уже гораздо тише, отворачиваясь от сына.
На крик пришла взволнованная Варвара. Антон обиженно ушел из кухни.
— Что случилось? — спросила Варвара.
— Нормально все, — буркнул Михаил.
Варвара немного помолчала и с какой-то опустошенностью сказала:
— Что мы сделали тебе плохого, Миш? — и ушла вслед за сыном.
«Как же меня всё и все достали», — подумал Миша.
Он взял маленькое блюдце и пошел на улицу. Выйдя на свежий воздух, он отвернулся к стене, насыпал в блюдце корм. Повернулся и быстро огляделся. Никого не обнаружив, поставил блюдце у подъезда и быстро зашагал прочь из двора.
Шел Михаил в сторону обувного завода. В голове кружилась одна мысль: почему все именно так? Почему кому-то достается все, а кто-то вынужден выживать, а не жить? Разве об этом он мечтал в детстве? Миша остановился. А о чем он вообще мечтал в детстве?
Миша вспомнил, что когда был маленьким, часто сталкивался с таким вроде бы простым и одновременно самым сложным вопросом. Раньше он никогда не мог на него ответить и отвечал всегда разное. Сначала что быть богатым, потом машину дорогую, через какое-то время жену-модель. Но все это было так банально и глупо. Миша не хотел этого на самом деле и отвечал так, чтобы быть как все и не выделяться.
— Так какая же у меня мечта на самом деле?
Потряс головой, как будто пытаясь выкинуть эту мысль, и пошел дальше. Дождь усиливался, но у Миши не было даже капюшона. Люди торопились и пробегали мимо, чтобы не намокнуть, машины быстро проезжали, светя фарами, но Мише было плевать и на дождь, и на холод, который пробирал под мокрую одежду. Он просто шел дальше, ничего и никого не замечая.
Подходя к заводу, его взгляд зацепился за одно до боли знакомое место. Он повернул голову, протер очки и увидел ярко горящие буквы, которые пробивались из-под идущего дождя. «АЛКОБАР 24 часа». Именно тут Михаил Антонов и пропадал всегда. Именно отсюда со слезами на глазах Варвара уводила его под руки, именно тут он скрывался и заливал свои проблемы. Воспоминания нахлынули так неожиданно, что вывели его из равновесия, и он чуть не упал.
Опять посмотрев на алкобар, он увидел двух пьянчуг. Они были в одежде, которую, судя по виду, не стирали уже неделю точно. Лица были заплывшие, один облокотился на стену, другой, шатаясь, что-то громко пытался рассказать, но из-за расстояния и выпитого ими алкоголя слов было не разобрать. Резко они засмеялись. Свет от вывески падал только на них двоих, люди, которые проходили, были серой массой, на которой невозможно даже на секунду заострить свое внимание. Проезжающая мимо машина на большой скорости заехала в лужу и обдала Мишу брызгами. Это вернуло Мишу в реальность. Протерев очки снова, он увидел, что вывеска была не такой уж и яркой, даже не все буквы на ней горели. А пьянчуги не смеялись, а громко кашляли от своих смоляных самокруток. Мир вернул свой серый цвет.
Сплюнув, Миша побрел дальше. Большое белое здание как памятник возвышалось на пустыре. Точно такой же унылый, только по размеру слегка отличающийся завод. Недалеко от него он увидел золотой купол церкви. Миша не был верующим человеком, но всегда поражался красоте и величественности церквей.
Подойдя к проходным, он постучал в окно будки охранника. Тот лениво открыл окно. Охранник был толстым усатым дядькой в замызганной майке. По небольшому телевизору, который работал с помехами, шел выпуск «Криминальной России».
— Я Михаил Антонов, пришел по поводу работы, — сказал Миша.
Охранник оглядел мокрую одежду Миши, слипшиеся от дождя волосы и неспеша взял стакан с чаем.
— К кому конкретно? У нас серьезное предприятие и абы кого не пускаем, — сказал охранник с таким видом, как будто охранял самого президента.
Миша резко понял, что не знает даже имени.
— К зам начальника, — ответил коротко Миша.
На секунду охранник потерял ту напыщенность, которой секунду назад блистал, но это случилось лишь на секунду.
— К Борису Михайловичу, получается? — спросил охранник, подняв одну бровь.
Миша напрягся. Имени он не знал, но пути назад не было.
— Да, — уверенно ответил Михаил.
Охранник передвинул телефон ближе к окошку, набрал номер.
— Борис Михайлович, к вам тут какой-то Михаил Антонов пришел по поводу работы, — быстро заговорил охранник в трубку. Несколько секунд помолчал. Убрал трубку от уха и сказал Мише: — Никакого Антонова сегодня не ждут.
— У меня жена Варвара, скажите ему.
Охранник недовольно цокнул и сказал в трубку:
— Говорит, у него жена Варвара. — Опять помолчал, затем сказал: — Хорошо, я вас понял, Борис Михайлович, до свидания. — И положил трубку.
Затем неспеша достал пожелтевший журнал, повернул его к Мише.
— Пиши ФИО и ставь подпись. Борис Михайлович тебя ждет. Второй этаж, кабинет 202.
Миша расписался и зашел на территорию завода. Теперь он показался Мише еще меньше, чем раньше. Половины окон не было, а на их месте зияли дыры или наскоро забитые доски. Штукатурка полопалась, были видны трещины, которые как змеи расползлись по стенам здания, а асфальт у входа потрескался, и в некоторых местах начала прорастать трава.
Открыв массивную дверь, Миша шагнул внутрь. В нос сразу ударил запах дешевого клея и пластика. Миша прошел чуть дальше. За поворотом был длинный коридор с резиновой дорожкой посередине, а в конце виднелась лестница. Идя по дорожке, Миша крутил головой, все рассматривая. Старые, монотонно гудящие станки, масло, которое было разлито, кажется, везде, люди с таким же потерянным взглядом, как и у Миши. Они больше походили на призраков, снующих то там, то тут. Вся эта картина выглядела так, будто здание давно умерло, а люди как опарыши копошились в нем.
Дойдя до лестницы, он поднялся. На втором этаже было чисто и тихо. Длинный коридор с больнично-желтым цветом. Сразу вспомнилось, как перед тем как бросить пить, одной из последних капель была именно наркологичка, в которой его откачивали после очередной попойки. К нему тогда пришла «белочка», и он пытался убежать от демонов из своей квартиры, так что санитары снимали его уже с подоконника.
Дойдя до двери с цифрой 202, он постучался.
— Входите, — послышалось оттуда.
На секунду в голове как молния пролетела мысль: а может, все бросить и напиться? Но тут же исчезла. Миша зашел.
Внутри было небогато. Старые шкафы у стен, усеянные грамотами и забитые книгами. Массивный деревянный стол в центре кабинета и большое черное кресло, за которым сидел человек в выглаженном пиджаке и что-то заполнял. По бокам от стола так же стояли стулья, но они были гораздо меньше, и казалось, что их украли из школы.
Конец второй части.
Наконец ты проснулся!
Малолетние мразоты из соседнего двора отобрали новую куртку, которую мамка купила за последние деньги?
Да не парься ты! На улице всего -5°!
Здоровей будешь, закаляться полезно!
Пойдём лучше в приставку поиграем!