Гренвиг
Не подумайте, будто я не люблю детей. Нет. Проблемы у меня со взрослыми. В моей прошлой школе я как-то назвал одного десятилетнего пацана паршивым маленьким ублюдком — прямо в лицо, при всем классе. И знаете что? Не он был проблемой. Проблемой были его родители, которые добились того, чтобы меня уволили. А сам пацан даже не обиделся. Он же знал — прекрасно знал, — что это он расцарапал мне машину ключом, хоть я так и не смог ничего доказать. Для него это была просто шутка. Это как подколоть старшего брата.
Если уж на то пошло — я детей-то не особо люблю. Дети — это маленькие взрослые. Просто честнее, потому что ставки ниже. Взрослые с работой и ипотекой врут по-крупному, врут красиво, врут так, что заслушаешься. У детей нет на плечах всего этого груза, зачем им врать про любовниц, повышение по службе, про то, зачем ты подсыпаешь толченые антибиотики в утренний смузи жены. Дети врут по мелочи. Где домашка. Кто разбил окно.
Дети, которых я учу — на самой границе. Сейчас хихикают на задних партах над непристойными видео, которые сами толком не понимают, но взгляд отвести не могут — а через минуту уже носятся по школьному двору, кувыркаются, играют в салки и прятки. Ревут, если сильно ушиблись. Странные существа. У одного отец сидит — избил женщину на парковке возле бара чуть не до смерти и выйдет из тюрьмы, когда пацан уже подростком станет. И пацану плевать. Он этого просто не понимает. Даже забавным находит. А на прошлой неделе я отобрал у него дурацкий игрушечный карандаш размером с огурец — и он рыдал так, что его вырвало прямо на кафель, который приклеивали к этому полу еще в девяносто шестом.
Десять лет — странный возраст. Достаточно взрослый, чтобы нащупать под кожей мира что-то неладное — как комок в подушке, который мешает спать, — задаться вопросом, почему мамочка допивает третью бутылку вина во вторник, почему папочка переодевается в гараже, прежде чем зайти в дом. И все равно слишком юный, чтобы понять, что там, под этой кожей, на самом деле копошится. Они чувствуют — что-то не так. Просто пока не знают, что. И, видит бог, я им сочувствую. Двадцать шесть лет преподавания стерли во мне почти все остальное. Мне плевать, кем вырастут эти маленькие мерзавцы — учеными или дворниками. И разгребать их душевные завалы я тоже не рвусь. Хотите, чтобы я исправил то, что вы сами натворили со своими детьми, — начните платить мне в разы больше. Но жалко их все равно, потому что они правда не понимают, что творится, а вот прятаться за детской слепотой уже не могут. Застряли между двумя мирами — там, где по ночам плачешь в подушку из-за развода родителей, но все еще веришь в Санту и в зубную фею.
Может, в богатой школе иначе. Там, где детям не нужно ходить в пищевой банк и делить один смартфон на всю семью. Сомневаюсь. Не могу объяснить почему. Просто не верю, что где-то бывает по-другому, будь ты богат или беден. Раньше я мечтал, что однажды буду преподавать в одной из тех школ через пару городов, где деньги текут рекой. Заходить в здание, которое не смахивает на декорацию к новому сезону «Настоящего детектива». Теперь я мечтаю только об одном — свалить из этой профессии навсегда.
Может, если разыграть карты правильно.
Звучит как бред, если сказать это вслух, поэтому я и не буду. Но, кажется, я нашел выход. Ну, если точнее — выход нашли дети. Что именно они получили — понятия не имею. Само собой, не имею. Они же дети, они ни черта не смыслят. Но, думаю, до следующего раза осталось недель тринадцать, и когда это случится — только пятки засверкают. Сначала мечтал о непыльной работе в школе получше, там, где школьный автобус не приходится вести в объезд трейлерных парков. Теперь понимаю — мыслил мелко. Если сделаю все с умом — работать мне больше не придется никогда.
Только представьте.
Тринадцать недель.
Сейчас Гренвиг у Лейлы. Хорошая девочка, но, к несчастью, слишком умная — а это проблема. Тупым проще. Просыпаешься оттого, что что-то ухмыляется тебе в окно спальни, а ты даже не задумываешься, на каком вообще этаже живешь. Лейла звезд с неба не хватает, конечно, но чувствую — ее это грызет. Где-то в глубине души она понимает, насколько это все неправильно. Синяки под глазами. Бледная, как мел, кожа. Взгляд, что то и дело срывается в темные углы класса. Иногда засыпает прямо за партой. Иногда вздрагивает, будто что-то, видимое только ей, метнулось совсем рядом. Тяжело ей. Но терпит она по той же самой причине, по которой терпели бы и мы с вами.
Награда.
В прошлый раз ей достался смартфон. Интересно, что будет в этот. Дети не просят многого. В основном игрушки. Один мальчишка стал феноменально хорош в футболе — очень уж быстро. Логично. Но лотерейный билет никто из них не попросит — деньги для них еще слишком абстрактны. И вот что странно: как бы юны и наивны они ни были, правила усваивают моментально. Видно, уроки Гренвига не отличаются тонкостью. Взять хотя бы одного моего бывшего ученика, Джареда. В свое время эта история прошла мимо меня. Ребенок потерял отца, семья переехала. Бывает. А позже выяснилось — он загадал, чтобы отец бросил пить. На следующий день беднягу затянуло в станок на работе. Запись с камер потом гуляла по интернету. Жуткое зрелище. Я не особо разбираюсь в технике, так что даже не знал, что токарный станок способен вытворить с человеческим телом такое.
В общем — за других не проси. «Хочу, чтобы папа был другим». «Хочу, чтобы мама была другой». Ох. Алия предупредила меня об этом прямым текстом, еще когда я только начал спрашивать, откуда у половины класса взялись новехонькие айфоны. Она сказала: просить вещь — легко, рискованнее — просить превратить одну вещь в другую, а просить изменить человека, хоть на волос, — это уже страшно. Даже парень, ставший звездой футбола, играл с огнем. Все сработало, но неделю после этого никто из ребят к нему не подходил. Все ждали, что расплата настигнет его в любой момент, и не хотели оказаться рядом, когда это случится. Я и сам не претендую на понимание всех тонкостей этой системы. Как и дети, я могу только наблюдать за чужими последствиями и делать выводы.
С Гренвигом никаких гарантий. Абсолютно никаких. Даже дети от него выматываются. У кого он ни оказывается — тот на неделю становится изгоем. Оценка рисков среди одиннадцатилетних. Странная штука, если понаблюдать со стороны. Но пока не твоя очередь, ты и в мяч поиграть боишься с тем, кого он выбрал. Гренвиг территориален. Собственник до одури. Странное, непонятное создание. Сам я в него не верил — до тех пор, пока каким-то образом не настала моя очередь, что самих детей заметно перепугало. Гренвиг не любит взрослых.
Сначала я решил — призрак. Свет то гас, то загорался. Шаги в коридоре за дверью. Жутковато, знаете ли, — делить жилплощадь с чем-то невидимым. Мне это не нравилось, но прошла всего пара ночей, и я успел неплохо себя убедить: никакого призрака, никакого полтергейста нет. Просто разыгралось воображение. Ну да, канал на телевизоре сам переключался, и на стекле в ванной оставались отпечатки пальцев, которых я не оставлял. И что с того? Где-то в самой глубине черепа я держал крохотный закуток для мысли, что это может быть призрак, но в остальном оставался закоренелым скептиком. Господи, если бы все оказалось так просто, как обычное привидение.
Не знаю, смогу ли объяснить, каково это было — впервые проснуться от того, что Гренвиг нежно поглаживает мне пальцы ног. Господи боже. Само надругательство над личным пространством. Ощущение мира, который перестал держать форму. Взгляд намертво прикипел к этим пальцам, ужас, сердце колотится, голова гудит, будто меня приложили по затылку, и я все ждал, когда же это обретет смысл. Глаза метались, искали руки, которым принадлежали эти пальцы, — а пальцы все тянулись. И тянулись. И тянулись, метры и метры, пока не растворялись в тени шкафа. Все это время они массировали мои большие пальцы ног. Холодные, как лед из морозилки. Я начал считать суставы. Досчитал до тринадцати — и бросил. Но это были пальцы, точно вам говорю. По ногтям было ясно. По волоскам вдоль испещренной ямочками кожи цвета мокрого цемента. И как раз в тот момент, когда до меня начало по-настоящему доходить, что я не сплю — стопроцентно трезв, в полном сознании, — и что вижу не сон, не кошмар, не какую-то очередную выдумку измученного мозга, — как раз тогда, когда паника внутри груди начала разгораться, точно первые угли инфаркта, — эти невозможно длинные пальцы утянулись обратно в темноту. Как паук, подбирающий лапы.
Я вскочил, включил свет — шкаф оказался пуст. Мир будто трещал по швам. Ночной ужас, решил я. Не бывало такого десятилетиями, но что еще это могло быть? Хотел снова уснуть, хотя бы попробовать, — но так боялся встретить темноту заново, что решил не спать вовсе. Вышел в гостиную, включил телевизор, рухнул на диван, откинул голову назад. Возможно, задремал снова. Не знаю точно. Помню только — подушка подо мной шевельнулась, и раздался звук. Что-то натягивалось, будто скрипучая дверь.
Опустил взгляд и увидел белые полосы, обвившие диван целиком. Пальцы. Они сжимались, обивка стонала, натяжение росло на градус за градусом. Я взлетел вверх в жуткой панике. Обернулся — пальцы уже пропали. Только вмятина на диване осталась там, где они были.
Так повторялось всю ночь напролет. Стоило мне почувствовать, что вот-вот засну, — из темноты снова выползали эти невозможно длинные пальцы. Сбивали стаканы со стойки. Открывали холодильник. Включали духовку. И, при малейшей возможности, трогали меня. Гладили за ухом. Щекотали нос. Скользили между пальцев моей руки, будто пытались взять меня за руку. В какой-то момент я попробовал сыграть в гляделки — застыл, пока сальный палец теребил мне губы, пытаясь пробраться внутрь, — но не успел он преуспеть, как я сорвался и с воплем вылетел в коридор перед дверью квартиры.
Стоял там, задыхаясь, клялся себе, что больше никогда туда не войду. Но когда соседи один за другим начали высовываться из дверей и молча пялиться на меня — в трусах, в пропотевшей майке, — я почувствовал себя полным идиотом и не успел опомниться, как уже бормотал сбивчивые извинения, проскальзывая обратно в квартиру.
К школе на следующий день я подъехал, чувствуя, что балансирую на грани помешательства. Реально подозревал, что день закончится смирительной рубашкой. От кого угодно я ожидал бы понимания меньше, чем от собственных учеников — но когда я вошел, похожий на невыспавшегося алкаша, все они уставились на меня в полной тишине. И это была не та привычная тупая растерянность, к которой я уже привык с этими детьми — как в тот раз, когда я обмолвился, что был когда-то женат. Это было что-то другое. Мне понадобилась секунда, чтобы расшифровать это выражение. Не то, что обычно видишь у детей этого возраста, если учесть, что половина из них — маленькие психопаты.
Это была жалость. Им было меня жаль. Но стоило мне сделать шаг вперед — каждый из них отодвинул стул назад.
И тут все сложилось. Весь прошлый год я наблюдал, как они по очереди изгоняют друг друга, и списывал это на странности детской социальной иерархии. Казалось жестоким, я снова и снова пытался это как-то смягчить — сидел с отверженными, разговаривал, пытался разобраться. Но объяснения не находилось. Если бы не то, что вся эта извращенная система работала будто по четкому расписанию, я бы обязан был вмешаться. Но получалось так: ребенок, ставший мишенью, через неделю снова оказывался в стае — и уже сам травил кого-то другого. Теперь все встало на места. То, как они на меня смотрели. Жалость. Узнавание. Они знали, через что я прошел этой ночью — потому что весь прошлый год проходили через это сами, по очереди.
— Вам стоит поиграть с Гренвигом, сэр, — подала голос одна из тихонь, глядя на меня широко раскрытыми глазами, точно заложница под дулом пистолета, и остальные закивали.
— Да, он хочет играть.
— Вам нужно с ним поиграть.
— Он становится очень нетерпеливым.
Хор шепотков — «угу», «угу», «угу».
— Гренвиг? — переспросил я. Одно слово. Так вот как это зовется, — подумал я, и все дети закивали снова, будто читали мои мысли прямо с лица.
Никаких записей о Гренвиге нигде нет, к слову. Видит бог, я перерыл все, что только можно. Лучшее объяснение, до которого я додумался, — это что-то вроде бабайки. Но что вообще значит это слово? Просто способ придать миру хоть какую-то форму. Хоть какую-то структуру. Не уверен, что у Гренвига много и того, и другого. Игры, в которые он играет, — как у малыша или щенка. Простейшие. Без правил. Я двигаю вещь — Гренвиг двигает ее обратно. Часы уходили на то, чтобы он теребил завиток моих волос, тянул за щеки, придавая лицу нелепые новые выражения, щелкал светом туда-сюда. На той неделе я стал обедать в машине — просто потому что тяжело быть среди людей, которые не понимают, отчего стакан вдруг летит в стену или зачем мне складывать тарелки одна на другую, пока башня не рухнет.
По крайней мере, дети меня предупредили заранее. Самое важное предупреждение в моей жизни. У каждого свои наблюдения, некоторые надежнее прочих. Но большинство сводилось к одному простому факту: на семь дней ты принадлежишь Гренвигу. Ты — игрушка. Источник бесконечного развлечения для существа с чувством юмора трехлетки. И почти все сходились в одном.
Отказывать Гренвигу — опасно.
Наверняка утверждать не могу, но уверен: детям он давал больше поблажек. Оставлял их в покое на обед и ужин. Игры перед сном были спокойнее. Но со мной — как будто часть удовольствия для него состояла в том, чтобы наблюдать, как я живу свою взрослую жизнь, пока он методично портит мне все, что только можно. Хватал руль, хихикая из темноты под ногами, желтые глаза выглядывали у меня между коленей. Выхватывал телефон, швырял в поток машин. Или сидел, щекоча мне шею и подмышки, пока директор допытывался, с чего вдруг мой класс так странно себя ведет. Он выматывал меня. Загонял к самой грани.
В итоге я сорвался. Ударил его по руке, когда он полез мне под кожу прямо во время остановки за нарушение правил. Хотелось заорать ему в лицо, что он вот-вот доведет до того, что меня пристрелят, — но, конечно же, я не мог. Просто сидел и смотрел, как коп изучает мои права, раздумывая, не заставить ли меня дунуть в трубочку. Не могу его винить. Меня всю дорогу мотало из стороны в сторону, пока я не увидел мигалки. И не помогло, что, подходя к машине, он застал меня яростно хлопающим по рулю и шипящим:
— Прекрати! — снова и снова.
В итоге тест он все-таки заставил меня пройти. Я прошел. Коп долго смотрел на меня прищуренными глазами, прежде чем велел выспаться. Наверное, решил, что я просто вымотанный псих, а не пьяница. И он был прав. Шел шестой день, а я почти не спал. Несмотря на все мрачные предостережения детей насчет отказа Гренвигу, я поехал домой в надежде, что на этот раз он просто оставит меня в покое. Пришел в школу, вел уроки как обычно — но Гренвиг так и не появился. Спросил у детей, случается ли, что его расписание завершается на день раньше срока. Все они покачали головами, будто заранее знали — новости придут плохие, но никто не решался сказать прямо. Тем не менее для меня это был первый раз, поэтому я проигнорировал взгляд в их глазах и уцепился за надежду, что, может, на этот раз Гренвиг оставит меня в покое навсегда.
Надежда рассыпалась в прах, стоило открыть дверь квартиры и увидеть на полу посылку. Большая коробка, кубический фут примерно. Картон выглядел так, будто вымок, а потом высох, — грязно-серый, весь в разводах. Скреплена скобами по бокам — вид самодельный до жути. Я сразу понял, что внутри что-то плохое. Понял это в тот момент, когда попробовал поднять ее, и она оказалась слишком тяжелой. Ощущение — как будто поднимаешь переполненное ведро снизу. Потом появился запах. И звуки — далекое, будто через плохую трансляцию, хныканье ребенка. Жестяное, приглушенное, будто плач доносился из-за очень толстой стены.
Когда я наконец ее вскрыл, внутри оказался полицейский. Узнал по значку и бейджу с именем. Он был… ну, он был как бы сложен, лучшего слова у меня нет. Сперва подумал, что это просто форма, но одежда не бывает теплой, и уж точно сложенная форма не объяснила бы торчащие по бокам волоски на предплечьях и кожу. Я отшатнулся, ужас перехватил горло. Упал на спину — и вот тогда появился Гренвиг. Его паучьи пальцы выгнулись из коробки. На этот раз, наверное, дюжина, но в темноте, за краем зрения, их всегда больше. И они сделали то, на что у меня самого никогда не хватило бы духу.
Развернули полицейского. Подняли, точно портной, демонстрирующий готовый костюм, и содранная кожа раскрылась, обнажив едва узнаваемый силуэт взрослого мужчины.
Он был еще жив.
А вторая половина, как я вскоре выяснил, лежала в моей ванне. И она тоже была живой. Билась, скользила, пытаясь зацепиться за гладкую керамику, умоляя вернуть ее к оставшейся части себя. Слова, которые, казалось, совсем не шли этому суровому человеку, что допрашивал меня всего десятью часами раньше. Хотя, впрочем, это уже был и не совсем он. Так или иначе, он говорил о темноте между атомами, о бесконечном пространстве, где нет времени, о бесчисленных формах, что плывут сквозь мутную бездну, спасаясь бегством от своего жестокого бога. И еще он оплакивал утрату целостности. Ощущение, будто находишься в двух местах одновременно. Он называл это неправильным. И тут я был с ним полностью согласен.
Я умолял Гренвига забрать это обратно. Отменить содеянное.
Так я израсходовал свое первое желание. Коробка и человек растворились, утащенные куда-то в темный угол вне поля зрения. Больше я его не видел, хотя позже небольшое расследование показало: Гренвиг действительно собрал его заново, но с тех пор бедняга находится в кататонии на больничной койке.
Жив. Но точно не в порядке.
На следующий день дети спросили, что я загадал. Я соврал — сказал, новую приставку. Правды не сказал: отчасти потому, что это бы их травмировало, а отчасти потому, что даже признать, что это в самом деле случилось, было для меня самого слишком. После этого я сел и посчитал. Прикинул количество детей, вычислил, как часто на меня будет выпадать очередь. Исходя из этого, заранее взял отгул и просто ждал. Пытался поддерживать детей, когда наступала их очередь, но у них были совсем не мои проблемы. То есть… отпуском это тоже не было. Каждый приходил в школу таким, будто провел ночь, наблюдая, как умирает его собака — снова, и снова, и снова. Убитые. Разбитые. Опустошенные. Но, как я уже говорил, детям Гренвиг обычно позволял есть, общаться с семьей, не требуя внимания в самый неподходящий момент.
Наконец настал второй раунд. Дети явно испытали громадное облегчение. Что до самого Гренвига — на этот раз я подготовился заранее. Уже заметил: он появляется только из теней, и дети это подтверждали. Так что в преддверии своей очереди я обставил ванную максимальным количеством ламп и фонарей, какое смог собрать. Устранить все тени оказалось непросто — провел кучу бессонных ночей, перебирая расстановки, но в итоге добился максимально возможного результата. Подумал: если получу хотя бы одну-две ночи сна, справиться с ним будет проще.
Прошел час, прежде чем заныл живот. К тому времени, как я понял, чем занят Гренвиг, меня уже мутило. У него, похоже, выбора особо не осталось. Он хотел играть, а единственное темное место в комнате оставалось одно-единственное. Только когда я вылетел в гостиную и выключил весь свет, боль отступила — но к тому моменту я уже почти задыхался от пальца, засевшего у меня в горле. Когда он наконец выдернулся, и я сделал первый вдох за целую минуту, я рухнул на пол, только и способный, что давиться и рыдать.
Гренвиг, чьи желтые глаза светились из-под дивана, хихикал. Оглядываясь назад — мне повезло, что он счел это забавным. Думаю, для него это тоже было чем-то вроде игры. Бог знает, что бы случилось, разозли его тот трюк со светом. В остальном второй раунд прошел без происшествий. По крайней мере, работать мне не пришлось. Ад, конечно, но хотя бы не пришлось никуда ехать, не пришлось быть на людях, ожидая, когда эти проклятые руки меня найдут. Сидел дома, играл в его странные игрушки — в основном убирал за ним бардак. Помогало демонстрировать раздражение напоказ. Чем меньше я реагировал, тем больше он входил во вкус.
Когда все закончилось, я загадал выигрышный лотерейный билет. К несчастью, не уточнил сумму — сам виноват. По крайней мере, выигрыша хватило на аренду в тот месяц, хоть ожидал я, признаться, побольше.
Но решил — в следующий раз буду умнее. Конкретнее.
Благими намерениями, как говорится…
Вы теряли кого-нибудь? Большинство людей теряли. Я — точно. Не раз. Это едва не сломало меня, а я взрослый мужик.
За пару дней до моей очереди Алия впервые потеряла кого-то по-настоящему. У большинства детей это хомяк. Если не повезет — то бабушка или дедушка. У нее — старший брат. Я учил его одиннадцать лет назад. Хороший был парень. Умный, как сестра. Выучился на механика. Смерть у него вышла самая обычная, без всякой мистики. Несчастный случай. Машина сорвалась с домкрата. Придавила. Случайно. Алию вызвали с урока — директор, родители, все трое выглядели так, будто прошли через ад. Будто месяц провели один на один с Гренвигом. Небольшое напоминание, что не все кошмары прячутся в темноте.
Не знаю, почему меня это так задело. Наверное, дело в собственном опыте потери. Так или иначе, это засело внутри и не отпускало. Пустой стул, пустая парта — трудно было это игнорировать день за днем, зная, через что она проходит. Одно дело принять, что этим детям придется столкнуться с обстоятельствами. С бедностью. С паршивыми родителями. Жизнь несправедлива, тут я не судья. Почему одним детям достается пони, а другим — рахит? Но есть что-то в потере, случившейся вот так, из-за простого случайного стечения обстоятельств, что бьет больнее всего остального. Не могу это объяснить толком. Просто Алия и без того росла на самом дне нашей не такой уж и невидимой классовой системы. Разве не хватило ей своей доли невезения? Черт, даже Гренвиг дарует желания — даже это чертово чудовище не абсолютное зло. Но несчастный случай вроде того, что произошел с братом Алии, — тут нет никакой обратной стороны. Просто дерьмо, и все.
Дело было в том… как я сказал, моя очередь приближалась, и, ну, как я это видел — парень ведь уже мертв, так? Не то что он мог умереть еще раз, наматываясь на токарный станок. Худшее уже случилось. И я решил сделать то, что даже тогда казалось мне довольно тупой затеей. Но если был хоть малейший шанс, что сработает, — я должен был попробовать.
Третий раунд с Гренвигом прошел на удивление легко. Я заранее купил кучу пазлов и оставил их наполовину собранными. Он тут же на них переключился. Я собирал, сколько успевал за раз, отворачивался — оборачивался, а он уже все перемешал. Я изображал злость, раздражение, потом снова садился за пазлы. Много пил — кофе, виски. Смотрел кино одно за другим. Гренвигу нравилось. Разбил пару тарелок, пару кружек. Не все было гладко — проснулся однажды среди ночи и обнаружил, что он лижет мне шею, пришлось мчаться в больницу с химическим ожогом. И все же в целом неделя прошла тихо, потому что у меня уже было кое-что на уме. Не мог выкинуть из головы. Идея, которую нужно было реализовать. И само обещание того, к чему это могло привести, если сработает, — практически пронесло меня сквозь ту неделю с улыбкой на лице.
По крайней мере, у меня хватило ума уточнить, чтобы мальчик вернулся именно ко мне. Не к Алие. Подумал: если что-то пойдет не так, лучше, чтобы она этого не видела.
Четыре утра. Меня разбудил звук, вплетенный в сон как скрип двери. Но когда глаза открылись и реальность снова заявила права на меня, я понял — на самом деле это больше похоже на хруст гравия под ногами. Странный. Далекий. Тихий. Задержал дыхание — хотя бы чтобы лучше слышать, — но это только усилило гул крови в ушах. Белый шум. Иногда так тяжело разобрать, что реально, а что нет. Хотелось только одного — чтобы уши или глаза сообщили хоть что-то полезное, не заставляя вылезать из безопасности собственной постели. Вместо этого — только тусклые тени да шепот собственного дыхания, похожий на шум прибоя.
По крайней мере, я мог быть уверен — я не один в квартире. Чем дольше ждал, тем сильнее в этом убеждался. Что-то было там, в коридоре между спальней и гостиной, судя по звуку, — двигалось с той неровной, дерганой ритмичностью, что свойственна только живым существам. Не ветер и не треск отопительных труб. Что-то двигалось — и двигалось в мою сторону. Низко, у самого пола. Звук, которому я не мог придать формы. Неправильный. Совсем неправильный. Как будто ломают карандаши. Как будто скрипят зубы. В конце концов я не выдержал. Поднялся, крикнул в темноту: кто там? Слова прозвучали ненастоящими. Мир приобрел ту реальнее-реального искаженность, что приходит вместе с ужасом, — вместе с покалывающим белым жаром на затылке. На секунду мне показалось, что я смотрю на себя со стороны, откуда-то сверху. Это было чересчур. Но звук стал отчетливее, чем прежде. Больше не было смысла притворяться, будто этот призрак ненастоящий.
Я включил свет.
Брат Алии закричал и отполз от света, оставляя за собой брошенные всхлипы, точно дорожку, что привела меня в гостиную — там я и нашел его, свернувшегося вокруг ножки стола. Живой. Но не целый. Видно, я никогда толком не задумывался, что машина способна сделать с человеческой грудной клеткой. Каждый вдох звучал странным оркестром. Слишком много звуков сразу, не разобрать. Кость о кость. Смятые ребра пытались расшириться, втягивая в легкие воздух пополам с кровью. Мох успел прорасти на лице — даже за то недолгое время, что он провел под землей.
Ледяная рука вдруг вцепилась мне в запястье, и я вскрикнул, но он не отпустил. Пополз следом, когда я попытался отшатнуться, — нижняя половина волочилась сзади, безжизненная, смещенная относительно торса. Ощущение было — будто тащишь мешок с мясом по льду.
— Не отсылай меня назад, — всхлипнул он. — Не отсылай меня назад.
В итоге моя нога уперлась в диван, и я рухнул на него. Он подтянулся на руках, оказавшись лицом к лицу со мной прежде, чем я успел приподняться.
— Ты ему нравишься, — прошептал он, и я отшатнулся от запаха его дыхания. — Так мало вещей в темноте умеют уходить оттуда. А он умеет. Не… не проси его отправить меня обратно. Пожалуйста?
Впервые за все это время мой мозг начал работать. Он говорит о Гренвиге? — подумал я. Ну, конечно, — сказал я себе, — о ком же еще.
— Что… что там? — спросил я.
Он попытался ответить — слова застряли в горле, лицо исказилось маской меланхоличной агонии. Попытка что-то выговорить обернулась мучительными рыданиями.
— Не заставляй меня возвращаться, — вот все, что он смог произнести. — Не заставляй меня возвращаться! Не заставляй меня возвращаться! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не отсылай меня туда, ты не знаешь, что они с нами делают!
— Я не… я не знаю, что делать, — выдавил я.
Мальчик схватил меня, притянул ближе. Не зная, как его еще утешить, я позволил ему обнять себя.
— Мы не такие же, когда он с нами заканчивает.
— Что?
Я не увидел, как он взял нож с кухни, — но, полагаю, парень находился в моей квартире дольше, чем я бодрствовал, и возможностей у него хватало. Первое, что удивило меня даже в тот момент, — вдруг стало тяжело дышать. Пробитое легкое. Ощущение — как худшая пневмония в жизни, обрушившаяся за пять секунд. Просто бам! — и захлебываешься собственной кровью. Столько крови, что она перелилась через губы и потекла по подбородку. К тому времени, как до меня дошли волны тупой пульсирующей боли из точки на ребрах, я уже сползал обратно на диван, усаживаясь так, будто собирался посмотреть вечерний пятничный фильм.
Не то чтобы я был совсем беспомощен. Секунды две, может, три — и я осознал произошедшее. Осознал — и врезал ему пяткой по голове, когда он попытался забраться на меня сверху. Как ни странно, сломанная спина ему только помогла. Он просто согнулся от удара, но не отвалился. Пришлось ударить снова, чтобы этого добиться. А потом встать и повторять снова, и снова, и, кажется, где-то на четвертом-пятом ударе до меня дошло, что у меня, похоже, проблема.
Боль его совершенно не беспокоила.
Ни тогда, когда я бил в размятую грудь. Ни тогда, когда наступал на руку, пока он в десятый раз пытался подняться. Даже ни тогда, когда я перевернул его и наступил на голову, изо всех сил целясь ногой сквозь слезы. Даже после того, как обездвижил его, даже после того, как нашарил старый велосипедный шлем и колотил им по его черепу, пока рука не заныла, — он не издал ни единого звука боли. Просто продолжал пытаться подняться.
— Блядь! — заорал я, и секунды складывались в минуты, а те все тикали и тикали. Казалось, я размахивал часами напролет, хотя точно сказать не могу, сколько это длилось. В конце концов я остановился отдышаться и отчаянно обшарил взглядом углы комнаты, впервые в жизни жаждая увидеть эти жуткие длинные пальцы. — Забери его! — закричал я. — Ради всего святого, забери его обратно!
Подозреваю, Гренвиг все это время следил и ждал, потому что появился почти сразу.
Желтые глаза, скученные вместе, точно лягушачья икра, подмигнули из тени под столом. Как всегда, самодовольные — но мне было плевать. Изувеченный человек на полу продолжал заходиться мокрым, булькающим смехом, царапая меня сломанными пальцами. Меня повело, вся правая сторона тела горела и леденела одновременно — теплая кровь начинала остывать.
— О господи, — выдохнул я. — Просто забери его обратно.
Руки Гренвига не тратили времени зря, а смех того человека становился только истеричнее по мере того, как пальцы обвивали его грудь и ноги, медленно утаскивая в темноту. Я почувствовал краткое облегчение — и надеялся, что этим моя ошибка и закончится.
Но потом почувствовал, как его руки обхватывают мои ноги.
Даже сломанный, он обладал какой-то жуткой силой. Захваченный в медвежий захват, медленно затягиваемый в бездонную тень, я запаниковал. Но было слишком поздно. Меня потащило ногами вперед. Ощущение, не похожее ни на что, что я знал раньше. Я цеплялся кончиками пальцев за невозможный выступ. Надо мной висело что-то вроде проема без начала и конца, а по другую сторону — моя же собственная гостиная.
Я посмотрел вниз и впервые увидел Гренвига целиком. Задним числом понимаю — было ошибкой считать его человекоподобным. Наверное, я просто решил, что бабайка должен выглядеть как человек. Но то, что плавало в странном эфире подо мной, больше напоминало медузу. Или, может, паука. Не знаю. Там, в этой пустоте, было темно — и в то же время невозможно ясно. Я видел там вещи. Больше, чем просто Гренвиг. Это не подчинялось нашим представлениям об измерениях. Это был одновременно и океан, и ландшафт. Вдалеке в открытом пространстве плыли левиафаны. Не уверен даже, что видел это благодаря свету. Когда моргал — все равно продолжал видеть.
Гренвига все это откровенно веселило. У него был рот, и этот рот смеялся, как безумный, пока он отдирал брата Алии от моей талии, освобождая меня, чтобы я мог отбиваться и выкарабкиваться обратно в реальность. Пока я сползал на ковер своей гостиной, его смех все еще звенел в ушах.
Как только я оказался снаружи, то пополз, бросился в ванную, запер дверь и потерял сознание.
Следующий раунд Гренвига со мной растянулся на две недели — думаю, потому что я загадал сразу два желания. Одно — чтобы брат Алии вернулся из мертвых. Другое — чтобы его забрали обратно. Так или иначе, я не держал зла на игры Гренвига. Но это означало, что нового желания придется ждать до следующего раза. Тем временем я наблюдал, как учебный год подходит к концу, и гадал: перерастут ли дети Гренвига, или заберут его с собой в следующий класс? А если он оставит их в покое — примется ли терроризировать следующую партию учеников?
Так или иначе, думаю, Гренвиг снова позволит мне удвоить желание, и это важно — потому что если так, я знаю, что сделаю. Как уже говорил, я отсюда выбираюсь. Больше никакого преподавания. Обналичиваю все, что нажил. Но решил — после того, что сделал с Алией и ее братом, я хотя бы могу забрать Гренвига с собой. Пусть станет постоянным другом — только мне одному, — а детей оставит, черт возьми, в покое. Не хочу, чтобы он преследовал их. Не хочу, чтобы он являлся к следующей группе, что придет после.
Набью карманы деньгами до отказа — хватит на игровую площадку для нас двоих, — и ему больше никогда не придется их беспокоить.
Им и без того хватает забот.
__________________________________