EtoKabinet

Часть 1 | Часть 2

Дома Брайс попросил пару часов передышки — до того, как я начну его допрашивать. Большую часть этого времени он читал на диване готический детектив, а потом заперся у себя и что-то писал в дневник.

Настал вечер, и Брайс наконец заглянул ко мне в комнату.

— Значит, мэр? И когда ты собирался рассказать, чем именно ты тут занимаешься?

Он отчаянно всплеснул руками.

— Слушай, я… там было… — Он запнулся. — Не знаю. Честно, не уверен, что мне вообще было бы легко об этом говорить. Работу эту я не выбирал. Мне ее всучили, когда я приехал, и с тех пор я просто держусь на плаву.

В ту минуту меня занимал только один вопрос.

— Все в том здании твердили, что ты ненавидишь Мередит Лейн.

— Люди здесь несут чушь, буквально ничего из этого не…

— Брайс, пожалуйста, очень прошу, скажи, что не по твоему приказу эту бедную женщину заковали и мучают.

Брайс в ужасе уставился на меня.

— Ты правда, всерьез считаешь, что я на такое способен?

Разумеется, тогда я ответила «нет».

Но ночью, лежа в постели, я не могла от этого вопроса отделаться.

Способен ли Брайс на большое зло?

Парень, которого я знаю всю жизнь? Нет.

Парень, которого несколько месяцев держат взаперти в этом безумном городе? Я… не уверена.

Такое место кого угодно со временем сломает, разве нет?

На этом я себя оборвала и выключила голову, чтобы хоть немного поспать.

Утром я глянула на часы у кровати. 7:15. Второй раз подряд.

Я вышла в столовую.

Брайс оставил мне завтрак на столе! Как мило.

А рядом лежала записка:

Вызвали на работу спозаранку. Сегодня помогаю делать свечи — что бы это здесь ни значило.

Знаю, наглость у тебя в ДНК, но, пожалуйста, не натвори глупостей, пока меня нет.

Сиди дома. А если по какой-то странной причине все-таки решишь пошататься — держись как можно дальше от кладбища. Чем ближе к нему, тем хуже дела.

Я откусила тост. Я? Наглая? Да ни в жизни.

Доев утренний натюрморт, я подошла к окну в гостиной и выглянула наружу.

В викторианском особняке через дорогу снова собрался народ. Сидели кружком, у каждого в руках книга. Только на этот раз все смотрели в телевизор — там шло что-то, чего с моего места было не разобрать.

Кто-то поднялся и выключил телевизор.

А потом все разом повернулись ко мне и заулыбались.

Что.

И тут же, не сбившись, вернулись к книгам. Один из мужчин начал читать вслух, остальные напряженно следили.

Н-да. Одно ясно: лучше уж в цепи, как Мередит Лейн, чем в этот жуткий читательский кружок.

Я прикидывала, чем занять день. Не может же все в городе быть смертельно опасным? Хоть один из восьмидесяти с лишним продавцов круглосуточных магазинов должен что-то знать про побег… ну правда?

Стоп.

Брайса нет дома. Опять.

А у него есть дневник.

Рискну?

Влезать в чужое личное, конечно, нехорошо, но, сами понимаете, отчаянные времена — отчаянные меры, иногда правила надо нарушать, бла-бла-бла.

Я зашла к нему в комнату. Немного пошарила и нашла дневник, запиханный в один из ящиков.

Открыла последнюю запись в надежде на что-нибудь интересное.

Сверху вчерашняя дата. Ниже — несколько лениво накорябанных пунктов:

• Что там вчера было с портретом машины в здании Паркеров?

• Мужик, который напал на Роуз, показался знакомым?

• Кто такая Мередит Лейн? Почему мне отчасти понравилось смотреть, как ее пытают?

Что?

Третья строчка меня оглушила. Будто пуля в живот.

В кармане резко завибрировало.

Сообщение?

Я вытащила телефон и прочла первое новое сообщение с момента приезда.

Номер незнакомый, текст короткий: «Выйдите на улицу через минуту. Ваше задание на сегодня — десять тел».

Да вы, блядь, издеваетесь.

Это проверка? Надо проигнорировать? Или задание обязательно к исполнению?

Этот город что, правда хочет, чтобы я убивала людей?

Стук в дверь. Еще один. И еще.

Я сунула дневник обратно в ящик — теперь были дела поважнее, чем копаться во внутреннем устройстве Брайса.

Я перебрала в голове все «умные решения» и не нашла ни одного. Без руля и ветрил дошла до двери и посмотрела в глазок.

У двери без дела торчал мужчина в гавайской рубашке. Вид скучающий. Подальше, на улице, стояла скорая.

Он меня убьет?

Будто прочитав мысли, он заговорил:

— Не убью я тебя, новенькая.

Я не ответила.

— Ты сегодня на маршруте, — добавил он.

А верить-то ему можно?

Он посмотрел на часы.

— Слушай, жизнь твоя. Делай что хочешь. Но за отказ от работы бывает нехорошее, так что я бы настоятельно…

Я распахнула дверь, вскинула кулаки и одарила его самым злым взглядом из арсенала. Пусть боится.

Он хмыкнул.

— Боюсь, одним ударом меня не убьешь. — Развернулся и стал спускаться по ступенькам. — Ладно, поехали.

Я пошла следом. Он неспешно дошел до задних дверей скорой, открыл их и забрался внутрь. Я заглянула за ним, готовясь увидеть кошмар: груды и груды трупов…

Вместо этого — на удивление обычный салон. Слева вдоль стены тянулась белая скамья. На ней сидела весьма эффектная женщина в балахоне, слишком хорошо мне уже знакомом. Мужчина в гавайке устроился рядом. Напротив у стены вповалку лежала стопка складных носилок. Посреди салона царил скромный столик, намертво привинченный к полу. На нем — приметная свеча и потертый черный цифровой фотоаппарат.

Я забралась внутрь. Загадочный мужчина, не теряя ни секунды, натянул балахон вроде того, что был на женщине, и протянул мне точно такой же.

— Форма на время работы, — пояснил он.

Он захлопнул задние двери, чиркнул спичкой и зажег свечу; через миг машина тронулась.

Я нехотя влезла в громоздкий сектантский наряд. Ну вот, теперь и я в клубе.

Не зная, что делать дальше, я решила растопить лед.

— Так наша работа… — начала я медленно, — это, э-э… проламывать людям головы, что ли?

Мужчина и женщина переглянулись, синхронно подняв брови. И засмеялись.

— Ох уж эти новенькие, — сказал он, смахивая слезу. — Прелесть…

— Да, — подхватила женщина, — мы жуткими чернокнижными ритуалами караем всех, кто пытается уехать.

— А когда магия не срабатывает, переходим к древнему искусству… метания палок.

Она кивнула.

— Никогда не недооценивай метко брошенный прутик.

Свои подколки они перемежали дурацкими смешками. Раздражало.

— Слушайте, вам явно весело, но скажите прямо: вы людей не убиваете. Так?

— Так, — ответила женщина уже серьезнее. — Некоторым из нас надо просто дожить этот проклятый день и вернуться домой.

Справедливо, мэм.

Поездка вышла занятная. Я узнала имена! Маттиас и Светлана. Они, оказывается, пара. Стыдно признаться, но дошло до меня только после того, как я подглядела их поцелуй.

Почти всю дорогу они занимались… довольно бессмысленными вещами. Колодой карт разыграли какую-то безумную версию «Квартета», правил которой я так и не поняла. Потом Маттиас запел — выдал нечто похожее на три смутно знакомые попсовые песни, слепленные наугад. Светлана эту песню знала и подпевала, а это, надо думать, главное.

Под конец Светлана предложила игру: задавать друг другу все более личные вопросы. Я отказалась, сославшись на то, что меня до сих пор потряхивает от правила «никакой болтовни» в здании «Паркер Груп».

Они перекидывались вопросами вдвоем. «Самое смешное, что с тобой случалось?», «Когда тебе в последний раз было дико стыдно?»

А потом, совсем невинно, Светлана спросила Маттиаса:

— Какой момент в твоей жизни был самым счастливым?

Он посмотрел на нее с нежной грустью.

— День, когда я тебя встретил.

Она приложила ладонь к его щеке, и они посмотрели друг на друга — по-настоящему влюбленно.

Фу. Фу-фу-фу-фу-фу-фу. Невыносимо, пусть это прекратится…

Скорая с визгом встала.

Водитель крикнул:

— Так, сбор тел! Погнали.

Коллеги мои посерьезнели. Открыли задние двери и вышли. Я следом.

Мы остановились у дома.

На траве перед нами лежал мертвый мужчина. В руке фотоаппарат. Свернутая шея, вывернутое тело, торчащие кости — меня отбросило к Мередит.

Над ним стояли двое полицейских. Они оглядели нас, когда мы подошли.

— Сфотографировал сам себя. Выход для слабаков, — сказал один.

Второй подхватил:

— Логика, конечно, сомнительная. Он что, думал, так помирать быстрее?

Первый изобразил, как делает снимок, и запищал тонким голосом:

— Он, наверное, такой: «А-ах, это же будет не больно!»

— Ха-ха-ха-ха-ха! ЩЕЛК! ДЗЫНЬ! Стоп, а чего я не умер? Стоп, а это что такое?! А-А-А-А!! А-А-А-А-А-А-А-А!!

Маттиас вытащил из скорой носилки и поставил рядом с безжизненной фигурой, пока полицейские ржали. Вдвоем со Светланой они бережно переложили тело.

— Какого черта? Чего вы все такие кислые? — сказал один из полицейских. И повернулся ко мне: — Ты. Ты особенно.

Светлана с Маттиасом подняли носилки и унесли в машину. Полицейские сократили расстояние.

— Напряженная какая, — заметил второй. — Может, жизнь с мэром начинает сказываться?

Из скорой крикнул Маттиас:

— Так, Роуз, поехали!

Но я не могла шевельнуться. Их общий взгляд пригвоздил меня к месту. Первый наклонился ближе.

— Ты ведь знаешь, что мэр до смерти боится копов? У него об этом целая страница в дневнике, в который ты утром залезла.

Откуда они могли…

— Что? Ты не понимаешь, что мы видим все? Ты правда думаешь, что твои нарушения остаются незамеченными?

Я пятилась от них, как от двух изготовившихся пантер. Никаких резких движений. Спокойно. Размеренно. Любой промах может стоить всего.

Осторожно нащупала край машины и подтянулась внутрь через задние двери. Закрыла их за собой.

Милосердно скорая тронулась.

Я опустилась на скамью. Страх отступил, и глаза сами собой налились.

Маттиас положил руку мне на плечо. Светлана мягко тронула за локоть.

— Не думай про этих упырей, — сказал Маттиас.

— Эти говнюки тебе ничего не сделают, — добавила она. — Одна болтовня.

Я была благодарна. Жаль только, что трудно приободриться, когда перед тобой изуродованный труп.

Маттиас покачал головой.

— Пусть все тут и адское, но как можно такое с собой сделать — я не пойму никогда.

Светлана смотрела на носилки с состраданием.

— Может, у него просто кончились силы терпеть.

Маттиас пожал плечами.

Мы все трое вяло пытались о чем-то болтать, но мрачную муть, залившую салон, стряхнуть не выходило.

Ехали долго. Пока…

— Приехали! — крикнул водитель.

Машина дернулась и встала. Светлана толкнула двери — за ними открылся огромный лес. Деревья крупные, но росли редко, вразброс.

Вдалеке я разглядела густой белый туман, тянувшийся, кажется, в бесконечность. Мы на краю города?

Мы вышли из скорой один за другим, под ногами захрустели листья. Задние двери остались приоткрытыми.

— Так, — начала я. — И что мы…

Меня оборвал ЩЕЛК фотоаппарата.

Я вздрогнула. Светлана придержала меня, когда раздался еще один ЩЕЛК. Потом еще.

— Что происходит…

— Не волнуйся, — успокоила она. — Наше дело — только собрать тела.

Я заметила: каждый щелчок сопровождается резкой вспышкой внутри удушающей мглы впереди.

Что это такое?

Из-за ближнего дерева вышел мужчина, которого я едва успела заметить, и зашагал к туману. Он бормотал себе под нос:

— Все будет хорошо, все будет хорошо, один щелчок, я даже не почувствую, и стану свободен.

Он переступил границу тумана и пошел вглубь, с каждым шагом становясь все бледнее.

Краем глаза я увидела, как через лес в укрывающую хмарь идет женщина в лохмотьях. Бормотание еле долетало: «Верую в ходячий огонь святой змий древо жизни сгинет ради спасения нашего». И она вошла.

Сзади торжествующе протрусил еще один мужчина — прямиком в туман. На бегу он кричал:

— Это же, блядь, мираж! Нас здесь ничто по-настоящему не держит!

Он уходил все глубже, пока не стал точкой в белой пелене.

— Все было ложью…

ЩЕЛК.

ЩЕЛК.

ЩЕЛК.

Каждый щелчок сопровождался резким хлопком и мощной вспышкой в тумане.

Звук падающих тел.

А потом, будто с приливом, тела мягко и без усилия выехали из тумана. Теперь прямо перед нами.

Тела с размозженными головами. Как все те, что выгружали скорые.

Я пыталась переварить увиденное. Маттиас тем временем весь ушел в дело. Вытаскивал из скорой легкие носилки и раскладывал их рядом с телами, все время вздыхая.

— Норма была десять, так что управимся быстро, — сказал он.

Я внимательно осмотрелась. Вдалеке валялись еще безжизненные тела. Щелчки не прекращались, вспыхивал свет, из тумана выплывали тела. Мертвых тут было уже сильно больше десяти. Позади нас за деревьями прятались люди и смотрели в белую бездну. Тоже прикидывают, не «сбежать» ли?

Светлана коротко бросила Маттиасу:

— Кажется, наша новенькая напугана, пойду ее утешу.

Он кивнул, и она отвела меня в сторону.

— Да не так уж я и напу… — начала я, но она шикнула.

— Люблю тебя, — крикнула она Маттиасу.

— И я тебя, — отозвался он немного рассеянно, занятый работой. Профессионал.

Она увела меня подальше, к высокому дереву у самого тумана.

— Что такое? — спросила я.

Она достала что-то из кармана и вложила мне в руку. Это был рисунок. Маттиас, карандашом. Довольно хороший.

— Нарисовала ему как-то ночью, просто так. Ужасно рада, что рисунки не запрещены. — Она тихо засмеялась.

Я растерянно на нее посмотрела.

Она улыбнулась.

— Передай ему, пожалуйста, хорошо?

— Э-э, конечно, — сказала я. — …а почему?

Она глубоко вдохнула, развернулась и исчезла в тумане.

Стойте.

Что вы де…

ЩЕЛК!

Она была так близко, что я увидела, как вспышка проламывает ей голову.

Она не успела коснуться земли, а труп уже вытянуло из тумана и подало мне под ноги.

Блядь. Блядь. Блядь. Блядь. Блядь. Блядь.

Не веря себе, я побрела к Маттиасу. Он как раз загружал очередное тело в и без того набитую скорую.

— Наконец решила помочь, а? — сказал он, видимо, услышав шаги.

Я не смогла ничего сказать. На мое молчание он обернулся.

— Ты почему плачешь?

Говорить я, похоже, разучилась. Он подошел, взгляд опустился на то, что было у меня в руке. Я отдала ему рисунок. По лицу скользнула недоуменная улыбка.

Он поднял голову и посмотрел поверх меня. Глаза нашли вдалеке тело Светланы. Он резко выдохнул.

Простояв неподвижно с минуту, он пошел к тому, что от нее осталось. Я положила руку ему на спину и пошла рядом.

Эти несколько шагов тянулись целую жизнь.

Наконец она была перед нами. Маттиас посмотрел на нее с любовью.

— Она не бывает некрасивой.

Ничего, кроме банальности, я из себя выдавить не смогла.

— Она тебя очень любила, знаешь.

Он скомкал улыбку.

— И я ее.

Он выпрямился. Убрал рисунок в карман балахона и любовно похлопал сверху.

— Хорошая новость: восьмерых я уже погрузил. Молюсь, чтобы мы со Светланой не оказались слишком тяжелыми, — сказал он.

И быстрым шагом ушел в туман.

Нет.

Я бросилась за ним, переступив границу мглы. Потянулась схватить его за балахон.

— Пожалуйста, пожалуйста, стой, подожди секунду, должно же быть хоть что-то, должно же быть…

Не уверена, что он вообще меня слышал. Он шел все глубже. Я все глубже за ним. В словах моих не было никакого смысла.

Что я делаю? Это безумие.

Я изо всех сил вытянулась, чтобы дернуть его назад.

— Пожалуйста, нельзя просто сдаться.

ЩЕЛК.

И его не стало.

И, когда его кровь брызнула на меня, я поняла: следующая — я.

И снова я смотрела смерти в лицо и не чувствовала ничего, кроме растерянности.

Резкий рывок — что-то выдернуло меня из тумана.

И вот белое облако уже передо мной. Я была снаружи.

Я обернулась посмотреть, кто или что вытащило меня в безопасность, но там уже никого не было. Могу поклясться: пока меня тянуло наружу, я услышала шепот. Слова: «Тебе следует наслаждаться своим даром».

Я разрыдалась от страха, от ада, от всего самого мерзкого, а рядом со мной появилось тело Маттиаса.

Целый час, пока я поднималась и дорабатывала смену, я думала: что это, блядь, за дар такой.

Это было нечестно. Ни он, ни она такого не заслужили.

И я сделала единственное, что казалось правильным. Когда пришло сообщение — «Оставьте тела посреди улицы. Улица любая», — я отказалась.

Они заслуживали нормального места упокоения. И я сказала водителю, что инструкция — везти все десять на кладбище.

Он удивился, но подчинился.

Только на середине похорон я вспомнила предупреждение Брайса насчет кладбища.

Хотя, честно говоря, ничего необычного не произошло.

Да, среди моря заранее вырытых могил и сотен надгробий с именами незнакомцев было слегка странно увидеть в общей куче наши с Брайсом имена. Но кроме этого — вполне мирно!

Водитель отвез меня домой. Гибель двоих из бригады его, похоже, не слишком тронула. Логика была такая: «Печально, но так уж все устроено».

Когда я надавила, он пояснил: «Есть определенное достоинство в том, чтобы отпускать. Достоинство в том, чтобы дать смерти быть смертью и не воевать с ней. И не быть тем, кто эту реальность подтасовывает».

Ну спасибо, Фрейд.

Дома я вспомнила тревожную запись в дневнике Брайса и попыталась собрать остатки здравого смысла, чтобы наконец начать его бояться.

И не смогла. Он безобидный. Я это знаю.

Хотя, надо сказать, ведет он себя сейчас довольно странно. Стоит у окна в гостиной и смотрит на викторианский особняк через дорогу. В руке один из его детективов. Он все повторяет: «Теперь понял, теперь понял, теперь понял» — и вид у него делается слегка бешеный.

Спрошу, что происходит, когда он немного успокоится.

Оригинал: My friend moved to a town where people aren’t allowed to take photos. They had a job for me, WorldAwayTweedy

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Часть 1 | Часть 2 | Часть 3

Спать я легла вскоре после возвращения.

Разговаривали мы с Брайсом мало — он ушел в свой собственный мирок и бормотал что-то себе под нос. Ночью я слышала, как он разваливается: шепот делался все лихорадочнее, все напряженнее.

Жутковато.

Проснулась я в 7:15. Разумеется.

Вышла из комнаты, не зная, чего ждать на этот раз.

В гостиной меня уже ждал Брайс — сидел на диване.

— Где ты вчера была? — спросил он.

Я тщательно взвесила ответ.

— Мне прислали задание. Дежурство на скорой. Я… удивлена, что ты спросил только утром. Все в порядке?

Он вздохнул.

— Меня тоже гоняли на скорую. Сбор тел. Это был кошмар.

Он посмотрел на меня в упор.

— Роуз, я… я кое-что тут стал замечать. Уже довольно давно, если честно. Я складываю это все вместе, и, кажется, я… кажется, я понял, что происходит.

— Угу.

Между нами повисла неловкая тишина. На этот раз говорить не хотелось мне.

— Ты чего странная? Такое чувство, что ты меня боишься, — сказал он.

Я прочла твой дневник. Ты написал, что тебе понравилось смотреть, как пытают Мередит Лейн.

В кармане знакомо зажужжало — и одновременно дернулся Брайс. Мы оба достали телефоны и прочли каждый свое.

У меня было: «Перейдите улицу и войдите внутрь».

Я машинально глянула в окно гостиной. В викторианском особняке напротив у балкона стоял мужчина с телефоном в руке.

Я повернулась к Брайсу.

— А у тебя что?

— Мне велят сегодня сидеть дома. А тебе?

Хм. Похоже, нужна только я.

Я проглотила нервы.

— Мне велят прийти к ним, через дорогу.

Брайс поднялся и посмотрел на особняк напротив.

— Мой начальник зовет тебя в гости?

Твой начальник там живет?

Хотя знаете что — уже неважно. Я устала пытаться понять это дурацкое место.

Я отвернулась от Брайса, дошла до входной двери и открыла ее. Вышла наружу.

— …стой! — крикнул он.

…мои нарушения явно привлекли внимание здешних властей.

Страшно, конечно, было, но все же — пора с этим кончать.

Я спустилась по ступенькам и вышла на тротуар. Сзади застучали шаги Брайса. Он схватил меня за плечо.

— Погоди, давай хоть подумаем! Те, кто в особняке, — мой начальник, градостроитель, — они всем тут заправляют!

— Спасибо, что предупредил, господин мэр, — ответила я.

Он в панике зашептал мне почти в лицо:

— Слушай, я видел только начальника. Про остальных слышал одни рассказы. И рассказы нехорошие, учти. Градостроитель — говорят, она настоящее чудовище…

Я развернулась к нему.

— Иди домой, Брайс. Звали меня, а не тебя.

Он стоял твердо.

— Я иду с тобой.

Я пожала плечами.

— Как хочешь.

Я медленно поднялась по ступеням особняка.

По пути заглянула в стеклянную стену сбоку: упыри — э-э, светская публика — опять заседали в своем книжном клубе. Комната средь бела дня зачем-то была заставлена горящими свечами.

Я повернула незапертую ручку и вошла.

Внутри меня с неприятной готовностью встретил тот самый мужчина с балкона.

— Роуз, — сказал он.

— Вы знаете мое имя, — ответила я. — Ну конечно.

— Своими нарушениями вы изрядно прославились, — отозвался он. Взгляд поднялся к Брайсу. — Боюсь, приглашение вас не касалось.

Брайс скрестил руки.

— Ну извини, шеф, я тоже войду.

— Вот как? — сказал мужчина.

Мужчина — судя по всему, начальник Брайса — посторонился, пропуская меня, и я прошла. А вот Брайсу он дорогу перекрыл, и они принялись переругиваться все жарче. Я их уже не слушала.

Я шла дальше, вглубь особняка. На голос, гулявший по залам, — на чтеца из книжного клуба и шелест переворачиваемых страниц.

— Начнем, как всегда, с рассказа о рождении нашего чудесного города.

Я подошла ближе, и в дверном проеме открылась компания, сидящая кружком на стульях. Чтица с раскрытой книгой в руках продолжала:

— История эта начинается с трагедии. Роковое утро, когда Мередит Лейн проехала на красный и врезалась в Брайса, убив его на месте.

Ну да. Отличный книжный клуб. Какую ахинею они выдадут дальше?

— Эта космическая случайность, вызванная такой мелочью, как утренняя поездка Брайса в круглосуточный магазин, и породила нас.

Помешаны они тут на круглосуточных, говорю вам.

Я вошла в комнату.

— Брайс покинул этот свет в 7:15 утра, Мередит ушла несколькими часами позже. Но! Их смерти были отменены. Теперь Мередит и Брайс живут как два столпа нашего района.

Вокруг меня были расставлены десятки свечей.

— Они — две половины ритуала, который держит нас привязанными к настоящему миру.

В центре читательского круга стоял стол.

— Ритуала, на который отважился человек, достаточно дерзкий, чтобы бросить вызов реальности…

На столе — особенная, ни на что не похожая свеча, полароид и фотография, которую отсюда было не разглядеть.

— Достаточно смелый, чтобы оспорить истину…

Я прошла в середину круга, к столу.

— …и довести до конца воплощение невозможного.

Я посмотрела на фотографию.

На ней был Брайс. Изломанный в искореженной машине. Голова полностью проломлена. Размозжена.

Стоп…

Почему это так знакомо?

— Ей осталось что ему сказать. Она не была готова отпустить. И она направила свое горе в дело и пробовала ритуал за ритуалом, за ритуалом…

Я посмотрела на читающую женщину. Лицо скрывал темный капюшон. Голос показался знакомым.

И вдруг — гудение телевизора. Один из читателей поднялся, будто по сигналу, и включил его.

Члены клуба подняли головы от колен и стали смотреть. Я вместе с ними.

Помехи улеглись. Пошла зернистая запись.

На экране была женщина, которую, судя по всему, пожирало горе.

Почему она в моей комнате?

Женщина чертила на пергаменте пентаграмму, набирая кровь из глубокого пореза на ладони. Дорисовав знак, она зажгла по свече на каждом из пяти углов.

Кадр сменился. Теперь перед женщиной стояла чаша с темной водой. Она шептала в воронье перо, потом осторожно окунула его и размешала.

— Приведи его ко мне обратно, — шептала она. — Верни мне Брайса, который никогда, никогда меня не покинет.

Потом сквозь помехи — новая сцена. На этот раз перед ней лежал снимок полароида, рядом мерцала та самая приметная свеча. Она рыдала. Пальцы измазаны кровью. В руке обсидиановый нож — им она вырезала на фотографии руны и шептала странное заклинание.

Телевизор мигнул и погас. Я стояла, окаменев, в кольце сидящих незнакомцев.

— Что… это… блядь… такое?

Все заулыбались.

— Это то, что вы построили, Роуз. Для Брайса. — Женщина в капюшоне вернулась к книге. — Чтение почти закончено.

Она продолжила:

— Наконец у нее получилось. Раздобыв особую фотографию тела покойного в разбитой машине, она подняла ритуал такой силы, что он вернул его к жизни. Но не только тело и дух — нет, — а всю его голову целиком, воплощенную в осязаемую явь в виде города. Общину, где воскресшего окружало бы все, из чего состоит его сознание. Расщепленные мыслеформы, обретшие плоть.

Что? Да как это вообще…

— Чародейка, совершившая ритуал, была разделена надвое. Одна ее половина продолжила жить, забыв, что трагедия вообще случилась, и однажды ее должны были призвать войти в этот созданный рай. Другая половина — та, что знала горе, — родилась внутри города, чтобы вдохнуть в него жизнь.

Чтица закрыла книгу. Остальные в круге тоже.

В комнату вкатилось эхо торопливых шагов.

Я обернулась на звук: начальник Брайса — тот, что нас встречал, — держал на руках бесчувственного Брайса.

— Что… что вы с ним сделали? — спросила я.

Мужчина покачал головой.

— Не бойтесь, я всего лишь его усмирил. Убить Брайса по-настоящему может только кладбище.

Он мне улыбнулся.

— Добро пожаловать, Роуз, в ваше творение.

Комната взорвалась аплодисментами.

— Разумеется, — продолжил он, бережно опуская тело Брайса на пол, — в одиночку тут было не справиться. — Он шагнул к женщине в плаще, к чтице, и откинул капюшон с ее головы.

Она была точь-в-точь я.

— Позвольте представить нашего особого сегодняшнего чтеца. Наш собственный градостроитель, — сказал он под не смолкающие хлопки. — Зодчий, выстроивший это чудо из кусков головы Брайса и закрепивший его правилами, которые хранят наше существование.

Моя копия медленно поднялась со стула. Хромая, она пошла ко мне.

И вот мы стояли лицом к лицу.

— В этом районе, выросшем из его внутреннего ландшафта, — начала она, — мы построили все, чего Брайс когда-либо хотел. Коттедж и машину на его вкус. Айтишный офис мечты — рукой подать. Круглосуточных магазинов в избытке, и дороги к ним свободные, чтобы не случилось аварии. И особняки с домами, сложенные из той же прозы, что в его любимых романах. Разумеется, как всякому большому городу, нужен контраст. Поэтому мы позаботились пропитать это место и главными страхами Брайса. Начиная с полицейских.

О чем она, блядь, вообще.

— Да, кто-то из здешних жителей-мыслеформ порой пытается сбежать — и тогда вполне уместно, чтобы их тела стали такими же, каким стало тело Брайса при первом уходе. Остальные же вольны жить как хотят: работать, влюбляться, делать что угодно… лишь бы соблюдали правила. Никаких звонков наружу. Никакой офисной болтовни с теориями и заговорами. Никаких отъездов. Город и его жители рождены из психики Брайса. Если что-то расщепится и выплеснется во внешний мир, ритуал рассеется и это место перестанет существовать. Потому нарушителей и раскладывают по улицам — в назидание.

Что… ты… такое говоришь.

— А запрет на фотографии? — спросила я, контуженная. — Это правило, блядь, откуда взялось?

Градостроитель взяла со стола полароидный снимок мертвого Брайса и поднесла мне к лицу.

— Отвращение к фотографиям появилось у меня сразу, как только внештатный фоторепортер впервые передал мне снимок тела Брайса. Фотографии жестоки. Смерть Брайса должна быть вычеркнута из всех записей, но этот снимок — сердцевина заклинания, породившего город, и потому он не исчезнет никогда.

Она разорвала фотографию. И тут же ее двойник снова лежал на столе.

— Ты вдохнула во все это жизнь своей прекрасной дерзостью, — сказала она. — Но теперь пора соблюдать правила и наслаждаться тем, что ты построила. Не позволяй упрямству украсть это у тебя. ТЕБЕ СЛЕДУЕТ НАСЛАЖДАТЬСЯ СВОИМ ДАРОМ.

Я… это сделала я.

Сквозь чистый ужас у меня остался к двойнику последний вопрос.

— …а Мередит Лейн? Ее ты тоже выдернула из головы Брайса?

Моя вторая половина улыбнулась.

— Подсознание Брайса, конечно, ненавидит ту, что отняла у него жизнь, но ее нынешнее состояние — целиком моих рук дело. Считай это наказанием за то, что она забрала его у нас.

Я посмотрела вниз, на бесчувственное тело Брайса.

— Я не смогла отпустить, — сказала я. — И вернула его в ад. — Я впилась взглядом в стоящее передо мной телесное воплощение моего горя. — Ты правда думаешь, что он всему этому рад?

Она посмотрела на меня нежно.

— Уверена, в глубине души он рад снова жить. А возвращая его, ты дала жизнь стольким другим. Для здешних жителей ты создатель. Это сделала ты.

Круг незнакомцев сиял мне улыбками. Незнакомцы… которые убьют меня за нарушение правил города, поднятого к жизни моим эгоизмом.

— Ты права, — начала я. — Это сделала я.

Я встала над горящей свечой на столе.

— Значит, мне все и исправлять. В конце концов, Господь дал, Господь и взял, верно?

Я опрокинула свечу на пол. Огонь разлился по ковру и пополз дальше. Я тут же пошла от подоконника к полкам, от полок к каминной доске, сбивая свечу за свечой, разжигая по комнате очаги. Члены клуба двинулись на меня, чтобы остановить. Я хватала их брошенные книги и швыряла в пламя, чтобы быстрее занялось.

Последнюю книгу я подняла с пола уже подгоревшей и зашвырнула через всю комнату, в другое крыло особняка. Жильцы рассыпались, отчаянно пытаясь сбить растущий пожар.

В хаосе я углядела свою копию. Схватила со стола полароид и повалила ее на пол. Она вырывалась.

— Но ты столько сил на это положила… — сказала она.

Я втиснула камеру ей в руки и развернула объективом к ее лицу; огонь подступал.

— Мы столько сил на это положили… — продолжала она.

Я прижала ее палец к кнопке спуска и надавила. Объектив смотрел прямо на нее.

ЩЕЛК.

Вспышка осветила мою вторую половину. Изможденная. Усталая. Сломанная.

Я оставила ее, пока разбегалось пламя. Поднялась, метнулась к Брайсу и трясла его, пока не дрогнули веки.

Он был слаб и еле в сознании, но с моей помощью встал. Оперся на меня.

Мы рвались к выходу, и тут я заметила, что там уже кто-то есть. Существо стучало во входную дверь снаружи. Тот самый силуэт из ночи моего приезда, когда я щелкнула то селфи.

Я открыла дверь.

— Она там, дальше по коридору, — сказала я.

Кошмарная тварь прошагала мимо нас в дом.

Мы с Брайсом медленно спустились по ступеням и вышли на улицу.

Я держала Брайса за руку, пока мы шли по середине дороги, огибая редкие тела на носилках.

— Уже близко? — спросила я.

— Ага. Почти пришли.

Он поднял голову к небу.

— Я все замечал… — начал он, — вещи из моего прошлого, которых тут быть не должно. Случайные портреты того, что дорого именно мне, лица людей из прошлого, куски из прочитанных книг. Жаль, что не сложил все раньше.

— Ты никак не мог знать.

Мы шли дальше.

— Так… зачем ты меня вернула? — спросил он.

Очевидно, потому что я люблю тебя всю жизнь.

— Наверное, просто очень скучала. Прости. Свинство с моей стороны.

— Ничего. Я теперь просто счастлив поспать.

Мы приближались к кладбищу. Я поняла это потому, что повреждения на его теле проступали все отчетливее.

С каждым шагом его было все труднее узнать.

— У-увидимся на… на той…

Мы почти пришли, дружище.

— …стороне…

Я уложила его в могилу с его именем. Он выглядел точно так же, как на той проклятой фотографии.

Я посмотрела на соседнюю могилу — с моим именем.

Когда-нибудь, когда придет срок, я сюда вернусь.

А пока пора было идти.

Оставалась еще одна остановка.

Гибель Брайса явно ударила по городу. Повсюду пожары, жители обнимались и плакали, другие стояли посреди улицы статуями, без дыхания.

Я прошла сквозь раздвижные двери здания «Паркер Груп».

Поднялась на лифте на девятый и прошла по коридору к темнице Мередит.

Когда я вошла, ее надзиратель уже сидел, привалившись к стене, и харкал кровью. Меня он не заметил. Вероятно, был занят тем, чтобы самому не растаять.

— Мередит, — сказала я.

Она подняла голову.

— У тебя сломана нога?

— …д-да…

— Нет. Нет. Все хорошо. Со мной ты в безопасности. У тебя сломана нога?

— Может быть…

— У тебя в груди застрял кусок металла?

— Н-нет… нет, там…

— Мередит. Все хорошо. Тебя здесь быть не должно. Мы обе это знаем. Ты попала в аварию.

У нее навернулись слезы.

— Ты не выжила.

— Нет, нет, я…

— Мередит, слушай меня очень внимательно. Ты ведь уже довольно давно мертва, правда?

Она отвечала не сразу. Наконец улыбнулась.

— Да, — слабо ответила она.

Она сползла со стула на пол — без цепей, мертвая, какой и должна была быть.

Я проделала долгий путь к краю опустевшего города.

Села в скорую, стоявшую у леса, и поехала в ночь.

Все дальше и дальше, пока не углубилась в туман, убивший Маттиаса, Светлану и стольких до них.

Мгла тянулась долго.

Но в конце концов…

Я вышла. Снова знакомые дороги.

По обеим сторонам стоял густой лес… и впереди, вдалеке, я кое-что заметила.

Я подъехала ближе и разглядела Брайса, идущего по обочине. Точнее, ту версию Брайса, с которой я столкнулась в первую ночь в городе. Счастливого, улыбчивого «Лже-Брайса», явившегося к дому за полночь и ждавшего под дверью.

Еще страннее было то, кого он нес на руках. Меня! Точнее, э-э, меня-«градостроителя». Мою убитую горем половину.

Разглядывая эту мрачную картину в свете луны, я поняла…

Этот Брайс, должно быть, порождение другого ритуала.

Ах да, тот самый другой ритуал. С пером и чашей воды, где я хотела вызвать Брайса, который «никогда, никогда меня не покинет».

Похоже, он все-таки спас мою вторую половину от участи, которая ее постигла. Да, тело было изувечено до неузнаваемости, но я видела: она жива.

Может быть, просто может быть, они друг другу подойдут.

Скорая пронеслась мимо, я ехала домой и вынуждена была признать: жаль все-таки, что я за рулем.

Потому что мне очень хотелось бы их сфотографировать.

Оригинал: My friend moved to a town where people aren’t allowed to take photos. It was time to learn the truth, WorldAwayTweedy

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Часть 1

«Лже-Брайс», как я его окрестила, потоптался у двери пару часов и ушаркал бог знает куда. Когда он свалил, я укрылась в спальне, которая выглядела наименее обжитой, и попыталась поспать.

Разумеется, спала я как убитая — только наоборот.

Всю ночь распевали сирены скорых. В кустах на заднем дворе то и дело кто-то шуршал — прямо в ухо. Уснуть не получалось, я встала и выглянула в окно. Улица была пуста, если не считать мужика в квартале от дома: он обнимал фонарный столб и смотрел прямо на меня.

Блядь.

Ночь и попытки отдохнуть слиплись в мутную полудрему.

В какой-то момент сонную маету прервал стук во входную дверь.

Я вышла из спальни, дошла до двери и посмотрела в глазок, готовясь увидеть какую-нибудь жуть или кошмарную тварь.

Это был Брайс.

Он показывал тот самый условный знак. Минуту я собиралась с духом, потом наскребла смелости и открыла.

Он вошел и, к великому моему облегчению, не обернулся колдуном и не содрал с меня лицо. Мило с его стороны.

Говорил он мало — даже не поздоровался. На лице тоска, на дурацком сектантском балахоне брызги крови. Он уныло побрел к себе, невнятно бормоча под нос.

Мда.

Как ни странно, одного его присутствия дома хватило, чтобы временно перебить посттравму от суток сплошного мозгоебства. Я вернулась в комнату и через пару минут вырубилась.

Проснулась я так, будто выспалась лучше, чем когда-либо в жизни, — секунд двадцать даже не могла сообразить, где нахожусь, пока не вползла тоска.

Я посмотрела на часы: всего 7:15 утра. Опешила. Не мог этот сон длиться час.

Я вышла в столовую. Брайс уже накрыл завтрак. Тарелки стояли на столе.

— Здесь что, время идет иначе? — спросила я, садясь.

Брайс оглядел меня: я все еще была во вчерашней одежде.

— Надо было дать тебе пижаму. Виноват.

Я подцепила вилкой яичницу. Надеялась, он завяжет с привычкой уходить от вопросов. Откусила. Неплохо.

— Время… — задумался он. — Не знаю. Тут столько странного, что я на этом уже не залипаю.

— Логично, — сказала я.

— Кстати… мне велели взять тебя с собой на сегодняшнее задание.

Я чуть не выплюнула яичницу на стол.

— Взять меня? Прямо меня?

— Ага. — Он развернул телефон и перегнулся через стол, показывая экран.

Ну надо же. Вот оно, в сером пузырьке, последнее сообщение в переписке: «Сегодня утром вы посетите здание „Паркер Груп“ и проведете аудит их деятельности. Возьмите с собой Розалинд Беккет».

Я вздохнула.

— Полагаю, ехать придется, потому что нарушать здешние правила — плохая идея?

Он неуклюже пальнул в меня из пальцев-пистолетов.

— Схватываешь, подруга.

Спорить я не стала. После вчерашних художеств разумнее было держаться за Брайсом.

Завтрак мы доели быстро. Брайс тут же рванул прямиком к машине на дорожке. Работу чувак воспринимал всерьез.

Я вышла следом, наполовину ожидая, что из кустов выпрыгнет банши или еще кто… но снаружи было относительно смирно. Из ряда вон — только сборище в викторианском особняке через дорогу. В окне виднелась целая галерея нарядной публики: все сидели кружком и вместе читали книгу. Книжный клуб в такую рань?

Я села в его «ауди» — когда, блядь, он успел обзавестись «ауди»? — и он повез нас к небоскребам в центре.

— Ну и… какой план побега? — спросила я. Светские разговоры мне всегда давались особенно хреново.

— Прости, что?

— Полагаю, весь город спит и видит, как отсюда съебаться. Какая стратегия?

— Дружески напоминаю: попытаешься сбежать — голову размажет в кашу, Роуз. Или ты вчерашнее уже забыла?

— Да-да, но неужели никто не строит теорий? Не ищет способа вырваться из этого ада?

— Ха. Мы все пока на стадии «учимся не сдохнуть», — ответил он.

Уныло. Неужели и мне хватит пары дней, чтобы смириться со всем так же, как Брайсу?

Я отвлекалась от тоски, разглядывая дома, мимо которых мы ехали: библиотека, круглосуточный магазин, секс-шоп, круглосуточный магазин, автозапчасти, стейк-хаус, стейк-хаус, круглосуточный магазин — ебанутое местечко.

— Слушай, — сказала я. — Ты в этом здании уже бывал?

— Не-а.

— Ага… А аудиты? Часто их проводишь?

— Первый раз.

— Но ты хоть знаешь, что делать?

— Ага. Инструкции четкие. Зайти, сказать, зачем пришли, дать им объяснить, чем они занимаются, идти туда, куда поведут. Если у кого-то возникнут вопросы — говорим, что мы друзья Мередит Лейн.

— Ясно. А кто такая Мередит Лейн?

— Без понятия, — сказал он. — А, да, еще правило: никакой болтовни с сотрудниками.

Мы подъезжали к высоткам. Брайс сбросил скорость, выискивая парковку.

Мы вышли, здание нависало впереди. Пошли под козырьком, каменные колонны обрамляли путь. За колоннами прятались люди, высовывали головы. Большинство пялились зло. Некоторые улыбались.

— Брайс, мне как-то стре…

— Не обращай на них внимания. Они ничего не сделают.

— …Ладно.

Мы дошли до входа. Раздвижные двери с датчиком изящно разъехались, приглашая внутрь.

Мы вошли в холл. К нам подскочил безупречно одетый встречающий.

— О, здравствуйте, сэр! Смотрите-ка, вы с компанией!

— Мы на аудит, — отрывисто сказал Брайс.

— Да, конечно. Наверху, на девятом, вас ждали.

— Отлично. Мы пойдем.

Брайс, весь в делах, прошел к лифтам и нажал кнопку вызова. Взгляд его прилип к картине в раме на стене между лифтами. Портрет роскошной машины, глаз не отвести.

— Господи, какая тачка, — сказал он.

Дзынь! Лифт приехал. Мы скользнули в стальную коробку, и Брайс нажал девятый.

Пока поднимались…

— Слушай, а ведь неплохо. Ты всегда хотел работать в модном айтишном офисе, разве нет? — спросила я.

— Ну да, хотел. Всего-то и надо было застрять в жутком городке, чтобы мечта сбылась, а?

Я рассмеялась. В нас блеснуло что-то от прежней парочки напарников — пусть и в не самых идеальных обстоятельствах.

Он достал телефон — видимо, свериться с перепиской с начальником.

— Так, повторим правила: если спросят — мы друзья Мередит Лейн.

— Мередит Лейн, — повторила я.

— Ходим, спрашиваем людей, чем они занимаются, идем туда, куда позовут. Делаем пометки. Не болтаем с ними. Проще некуда.

— Поняла, — кивнула я.

Лифт дрогнул, устраиваясь на девятом. Двери открылись.

Мы вышли на этаж с… довольно безвкусной отделкой, скажем прямо. Устаревшей. Не по чину солидному зданию.

Мы двинулись по коридору, с обеих сторон — переговорные. Судя по звукам, там вовсю шли совещания.

Брайс зашел в одну из комнат, кажется, наугад. Я потянулась следом.

Внутри за старым столом красного дерева сидела компания джентльменов: белоснежные рубашки, черные галстуки, безупречные брюки. Похоже, памятку о дресс-коде получили все. Они на секунду прервали обсуждение и подняли на нас недоуменные глаза.

— Мы на аудит, — сухо объявил Брайс. — Продолжайте.

Брайс извлек из кармана пальто блокнотик с ручкой и принялся записывать. Профессионалы помялись и вернулись к разговору.

— Итак, как я говорил, — произнес один, — проект следующего круглосуточного магазина готов.

По столу прокатились одобрительные кивки и «хм-м».

— Нам нужна свободная, открытая дорога к магазину, — добавил другой. — Никаких заторов. Я за этим прослежу.

И снова хор согласия.

— А как насчет крови? — вклинился третий.

Головы повернулись к нему.

— Если снаружи у магазина окажется значительное количество крови, — пояснил он, надо полагать, — потребуется помощь, чтобы с этим справиться.

Схема повторилась: сотрудники обменялись одобрительным гулом.

Я всерьез спросила себя: о чем они, блядь, вообще говорят?

Но растерянность мою никто не разделял. Брайс невозмутимо строчил в блокноте.

Интересно, заметил ли Брайс человека в торце стола, у которого из глаз лилась кровь на нарядную рубашку. Человека с неприятной улыбкой, беспрерывно шепчущего: «Кровь снаружи магазина, кровь внутри магазина». К счастью — а может, к сожалению — Брайс его будто не видел. Дописав, он вышел, и я за ним.

Мы пошли дальше по коридору.

— Серьезно, как тебя это место до сих пор, блядь, не колотит?!

— Все просто, — ответил он. — Я притерпелся. Внутри у меня теперь все мертво.

— Замечательно.

Мы подошли к кухне в конце коридора. Оттуда доносился стук настольного футбола. Мы вошли — двое игроков отвлеклись и уставились на нас. Рядом мужчина, подливавший сливки в кофе, замер, засекши наше появление.

— Вы… вы… — начал он.

— Мы на аудит, — отрезал Брайс.

Взгляды не отпускали нас — молчаливые, вопрошающие.

— Мы друзья Мередит Лейн, — уточнил Брайс.

Незнакомцы медленно захмыкали, и смех постепенно перерос в хохот.

— Ну конечно, друзья Мередит Лейн, — сказал один.

— Ага, вы же ее ненавидите! — подхватил другой.

— Вы ее презираете! — вставил мужик со сливками.

— О чем они? — шепнула я Брайсу уголком рта.

— Не забивай голову, здесь ни в чем нет смысла, — пробормотал он и шагнул вперед. — Ладно, пошутили и хватит. Расскажите-ка лучше, чем вы занимаетесь.

После короткой паузы первым заговорил кофейный.

— Я пожарный, сэр.

Пожарный, работающий в небоскребе. Ну да.

Следующей заговорила женщина у настольного футбола.

— Я вожу скорую. — Заметив испуг на моем лице, она уточнила: — Не пугайся, милая, я только за рулем.

На лице мужчины по другую сторону стола выползла кривая улыбка.

— Я полицейский. Иногда еще оператор девять-один-один.

Я сглотнула и постаралась не подать виду. Отвела глаза, изображая, что любуюсь интерьером.

Брайс, отрабатывая свое, усердно строчил в блокноте. Закончив, поднял голову.

— Отлично! Хотите нам что-нибудь показать?

Полицейский-футболист придвинулся ближе.

— Значит, друзья Мередит Лейн?

— Ага! — ответил Брайс.

— Хотите ее увидеть?

— Давайте.

Полицейский пошел первым, открыл дверь в еще один длиннющий коридор. Мы держались вплотную.

Идти пришлось дольше, чем я думала. С каждым шагом белые стены здания все сильнее пузырились и облезали. Дальше по коридору лампы над головой уже качались и мигали разбитыми плафонами, бросая на стены красные тени.

Сквозь сырость и плесень мы дошли до конца теперь уже темного коридора, до тяжелой железной двери, приоткрытой со скрипом. Изнутри доносились леденящие вопли.

Наш провожатый кивнул и развернулся уходить.

— Приятно провести время, — бросил он и зашагал обратно, растворяясь в коридоре.

Брайс вошел первым. Я на цыпочках, с дрожью, за ним.

Крик оборвался в ту же секунду, как мы вошли.

В нос ударило углем и старыми механизмами; я уже видела то, что, вероятнее всего, и кричало.

Это была женщина. Ее приковали к стулу металлическими цепями. Тело перекручено, вывернуто, окровавлено, переломано так, как человек ломаться не может. Из открытых ран по всему телу торчали кости. Из груди, шеи и ног лезли рваные куски металла. В ее очертаниях было что-то, что никак не складывалось.

Рядом на корточках сидел человек в плотном балахоне.

— Мередит, кажется, к тебе гости!

Лицо выдало все мои попытки сделать вид, что это нормально. Я скосилась на Брайса — он выглядел не лучше.

Человек перед нами не отрывался от прикованного существа.

— Что мы говорим, когда к нам приходят гости, Мередит?

Из женщины вышел надсаженный, каркающий, пустой голос.

— Мы говорим… здравствуйте, — еле выбулькала она.

Брайс достал блокнот.

— Мы на аудит. Расскажете, чем вы занимаетесь?

Серьезно, Брайс? Все еще, блядь, по-деловому?

Сидевший на корточках склонил к нам голову.

— Разумеется. Как видите, я управляю Мередит Лейн. Позвольте продемонстрировать. — Он положил руку на то, что осталось от ее плеча. — Мередит, у тебя сломана нога?

— Нет… нет, нога… в порядке, — выговорила она, выплевывая кровь между трудными вдохами.

Э-э, нога была сломана совершенно точно. Трижды, если быть точной. Меньше всего на ногу похожая нога из всех, что я видела.

— Твоя грудь пробита насквозь? — спросил он.

— Нет… грудь не пробита, — простонала она.

Из ребер торчал здоровенный кусок железа, но да, конечно, давайте морочить бедной женщине голову.

— У тебя полон рот крови? Ты задыхаешься?

Ей снова было трудно говорить. Слова выходили вместе с натекшей кровью.

— Н-нет.

— А вот это лучшее, — сказал он, азартно повернувшись к нам перед последним вопросом.

— Мередит, ты жива?

С этим она тянула дольше. Чуть-чуть приподняла шею, чтобы взглянуть на нас. Она была в аду, это читалось сразу. Но во взгляде было и другое. Горе. Тоска. Раскаяние.

— Я жива, — сказала она, вполне ясно.

Человек в балахоне поднялся с корточек, теперь уже совершенно счастливый.

— Ну разве не чудо?! — провозгласил он.

Брайс молча царапал в блокноте. Не сказал ни слова.

А меня выворачивало от ужаса. Предел был близко. Секунды до рвоты. Я тихо попятилась и вышла через железную дверь — отдышаться было необходимо. Брайс, кажется, не заметил. Слава богу.

В коридоре я увидела нервного на вид мужчину, метавшегося туда-сюда. Через минуту он подошел ко мне.

— Как держитесь? — спросил он.

Я держалась правил.

— Я здесь на аудит.

Он поскучнел.

— Ну конечно. Дайте угадаю: никаких фото, никакой болтовни, друзья Мередит Лейн?

Что?

Не-е, на такое я не куплюсь.

— Все верно. Я друг Мередит Лейн. Потому я здесь, — отчеканила я медленно и старательно, как обычно говорят, когда врут.

Он почесал голову и повернулся уходить. Перед этим оглянулся еще раз.

— Знаете, хоть бы раз поговорить с кем-то, кому вся эта хрень так же страшна, как мне.

Я поджала губы.

— Да и хуй с ним, — сказал он. — Сам найду выход из этого кошмара. Целыми днями, блядь, разговариваешь с бесчувственными роботами… — бормотал он, уходя.

Ну блядь.

— Стойте! — окликнула я.

Он остановился, обернулся.

— Давайте поговорим, — сказала я как можно тише.

Он шагнул обратно, весь в нервном отчаянии.

— Охренеть, живой разговор, — сказал он. — Слушайте, не знаю, сколько у нас времени, но у меня есть рабочая теория про это место, и, по-моему, она все связывает.

— Выкладывайте.

Он наклонился к моему уху и зашептал. Он не хотел, чтобы это услышал кто-то еще.

— Милая, ты же знаешь, что правила нарушать нельзя.

Одной рукой он сжал мне горло, другой зажал рот.

— Мы должны соблюдать правила.

Я рвалась, но силы в нем оказалось куда больше, чем на вид.

— Без них мы… мы…

Дыхание уходило.

Вот так я и умру, да?

Он изо всех сил сдавил мне гортань.

Какая тупая, блядь, смерть.

И вдруг хватка разжалась. Я захлебнулась воздухом, а нападавший качнулся назад.

…видимо, не умру?

Мой душитель в ужасе отшатывался от… Брайса?

Выйдя из котельной, Брайс быстро подхватил меня, не дав осесть на пол.

Мужчина, пятясь, поднялся на ноги и рванул по коридору. Брайс дернулся было в погоню, но замешкался и повернулся ко мне.

— Твою мать, ты цела? — с тревогой спросил он.

— Нет… не очень, — выкашляла я. — Прости. Я тупица долбаная.

Брайс успокаивающе сжал мне руку.

— Ты в порядке. Со временем освоишься.

Пока я приходила в себя, у Брайса снова зажужжал телефон. Он посмотрел сообщение.

— Похоже, на сегодня работа закончена, — сказал он. — Можем ехать домой.

Я не отпускала его руку, пока мы шли по коридору.

— Как ты того мужика спугнул?

— Э-э, поживешь тут подольше — научишься обходить опасность.

Мы спустились на лифте. В холле сразу двинули к выходу. Едва мы шагнули сквозь раздвижные двери наружу, сзади донесся голос встречающего:

— Заходите к нам еще, как будет возможность, господин мэр!

Брайс заметно передернулся.

— Господин мэр? — спросила я. — Ты здесь мэр?

Он отмахнулся, пока мы шли к машине.

— Просто должность, которую мне дали. Поговорим об этом позже.

Дорога домой прошла в тишине.

Внезапное мэрство Брайса и его странная ночная работа накануне свернулись у меня в животе мутным клубком.

И все-таки рядом с ним, на пассажирском сиденье, мне было спокойнее, чем было бы без него.

Но одно стало яснее прежнего: оставаться здесь нельзя.

Надо было найти выход. Для нас обоих.

Оригинал: My friend moved to a town where people aren’t allowed to take photos. I met the Mayor, WorldAwayTweedy

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Пару месяцев назад мой лучший друг Брайс уехал в городок, о котором я раньше и не слышала. Ему подвернулась «работа мечты». Меня это подкосило, мягко говоря, но хуже другое — свалив, он меня попросту слил. Я писала, пару раз даже звонила — в ответ тишина. Дружили мы с детства, так что это выбило меня из колеи и веру в дружбу как таковую расшатало здорово.

К счастью, недавно он написал: извинялся за молчание и уверял, что переезд и новая должность «заняли всю голову». Позвал в гости, на новое место обитания, и я с восторгом согласилась. Мы выкроили неделю, удобную обоим, и договорились.

Вооружившись запасом плейлистов в Spotify, я забила присланный адрес в навигатор и поехала. Дорога вышла долгой и путаной, по каким-то незнакомым трассам.

Наконец я добралась до его района. Огляделась. Местечко, мягко говоря, странное. На одной улице с безвкусными частными домиками стояли готические особняки, будто вышедшие из викторианского романа. Круглосуточных магазинов на такую крошечную общину было до неприличия много, а центр — я уже говорила про центр? Так вот, там торчала гроздь небоскребов, протыкающих облака, и выглядели они глаже и новее всего, что я, городская девочка, видела за свою жизнь. У градостроителя тут явно расщепленная личность.

Я свернула на подъездную дорожку к нарядному коттеджу Брайса — серьезно, Брайс, коттедж? — взбежала по ступенькам и стукнула в дверь. Он выглянул из-за занавесок в гостиной и, балбес, каким я его знала и любила, целую вечность пялился на меня с недоумением, прежде чем открыть. Я повисла на нем и стиснула своего медведя-братца в объятиях. Напряженный какой-то.

— Дружище! — выпалила я.

— Роуз! Ты… здесь, — отозвался он.

— Конечно. Чувак, ты сам расписал поездку по часам. Ты стал дико организованным с нашего последнего разговора.

Я утонула в самом уютном диване, какой нашелся в гостиной, и позволила теплому воздуху нового дома залить меня с головой. Блаженство. Надо отдать должное, обжился он красиво — дом выглядел итогом многих лет, а не местом, на которое только что подписали аренду.

— Ну, — начала я, — новая работенка тебя явно озолотила! Осталось только девушку найти, чтобы заняться всей этой ерундой про «построить семью», о которой все вечно трещат.

— Ага… слушай, давай я тебе кофе сделаю? — И ушел на кухню.

Хм. Таким резким я его не помнила. Может, шутка про девушку выбила из колеи? Это же просто шутка, дружище.

Через минуту он вернулся с двумя чашками. Одну сунул мне, сам сел напротив, на другой диван.

— Так вот! Должна сказать, этот… район? Городок? Городишко? Гугл не помог — местечко довольно колоритное!

Он посмотрел в окно.

— Да, не, интересное.

Я ждала, когда он оторвется от окна. Гостеприимством тут и не пахло. Я вклинилась еще одной пустой репликой:

— Ну и как обживаешься? Как жизнь?

Он откинулся на спинку и почесал затылок.

— Да нормально обживаюсь. Дел куча. Почти все время думаю про работу.

— Вот! Расскажи подробнее. В переписке ты про нее помалкивал. Работа оправдала надежды?

— Не… совсем.

Я держала покерфейс сквозь неловкую паузу — авось добавит.

— Ну то есть, — выдавил он наконец, — это точно не то, чему я учился. И вообще не то, что мне обещали. Штука своеобразная.

— И чем ты там занимаешься?

Он замялся. Я видела: удирает куда-то себе в голову.

— Кажется, в кофе мало сливок. Би-ар-би! — И опять вышел. (Да, он из тех, кто произносит аббревиатуры вслух.)

Пока его не было, я размышляла. Он ведь тайный супергений, его взяли бы куда угодно. Работа, ради которой надо забраться к черту на рога и бросить всех близких, обязана быть чем-то невероятным. А послушать его сейчас — просто устал. Даже потух. Надолго ли его хватит на этом переезде?

Я себя одернула. Многовато честных размышлений для того, что задумывалось как отпуск. Пора сделать селфи.

Я достала телефон: кофе в руке, гостеприимные хоромы Брайса на фоне. Подпись к сторис уже сложилась — «Народ, я его все-таки нашла!»

Я дождалась, пока он вывернет из-за угла. Он появился — я нажала. Щелк! Вспышка увековечила меня с дурацкой рожей и Брайса: кружка в полете, рука вытянута, рот разодран криком «НЕТ!».

Парализованная его воплем, я обернулась на осколки кружки и кофейную лужу, растекающуюся по паркету.

— Блин… — Я подняла глаза. — Прости, что случилось? Я что, только что…

Он смотрел уже не на меня, а на входную дверь. Метнулся к ней, проверил замок, подергал — будто на прочность. То же самое проделал с балконной, бормоча на ходу:

— Какой же я идиот, ну конечно, она сфоткает, ну как можно быть таким беспечным, я должен был знать, блядь, я должен был знать…

— Эй. — Я подошла ближе. — Это всего лишь селфи, Брай. Прости, если застала врасплох.

Он глубоко вдохнул и заговорил тоном, совершенно не идущим тому Брайсу, которого я знала:

— Это я виноват. Я кретин. Ты всегда все фотографируешь. Ты только этим, блядь, и занимаешься. А что сделал я? Дважды оставил тебя одну. Я нас угробил.

— Извини, но ты сейчас чудовищно хамишь. Объяснись.

Тяжелый взгляд.

— Здесь нельзя фотографировать.

Я подняла брови.

— Нельзя фотографировать что? Твой дом?

— Ничего. Вообще ничего в этом городе.

Я окончательно убедилась: это розыгрыш, который он готовил к моему приезду. И хмыкнула соответственно:

— Звучит… тупо?

В глазах мелькнуло что-то мягкое, прежнее.

— Я надеялся подвести тебя к объяснению по-человечески, но, блядь, нет никакого мягкого способа это сказать, да?

— …ты вообще о чем?

Он опять уставился в окно гостиной. Смотрел, кажется, вечность. Я топталась рядом и втихаря прикидывала: не поехала ли у друга крыша с нашей последней встречи? Ни паранойи, ни вспыльчивости за ним раньше не водилось, но, может, переезд что-то сдвинул.

Тихое постукивание по стеклу дошло до меня не сразу. Когда дошло, я разглядела внизу, во дворе, силуэт. Кто-то — вернее, что-то — тянулся и вытягивался, пытаясь заглянуть в наше высоко поднятое окно.

— Спрячься за диван, — сказал Брайс.

— Ты серьезно?!

— Живо. — Отчаяние в голосе убеждало.

Я нехотя подчинилась и присела на корточки у торца дивана, с которого только что встала. Чуть-чуть выглянула — Брайс подходил к окну.

— Тебе здесь нечего взять! — крикнул он тому, во дворе.

Пауза. Фигура внизу медленно подняла руки — между ними был зажат смятый листок, который она прижала к стеклу.

Это было селфи, которое я только что сделала.

Я машинально засмеялась. Только через пару секунд логика достучалась до мозга: откуда у чужого человека распечатка фотографии, снятой минуту назад?

— Это не наше! Здесь никто не фотографировал!

Фотография исчезла. Потом существо подняло палец, постучало по стеклу и ткнуло в мою сторону.

— Здесь больше никого нет! — Брайс стоял на своем.

А потом задернул шторы.

Он сел рядом со мной на пол гостиной и осторожно положил руку мне на плечо. Я отказывалась верить.

— Как это вообще…

— Тш-ш, — оборвал он. — Скоро уйдет.

Прошло несколько минут, и постукивание стихло.

— Я же говорил, — нарушил молчание Брайс, — надеялся, что мы сперва хоть немного обживемся.

— Как такое вообще делается? Ну технически — как, блядь, можно провернуть такое с моим телефоном? Я не понимаю.

— Мне нужно, чтобы ты на секунду успокоилась.

— Брайс, что здесь, блядь, происходит?

Он поморщился, беспокойно поерзал, подбирая слова.

— Значит, так, — выговорил он наконец. — Отмотаем назад. Я переехал в новый город ради работы, от которой нельзя было отказаться.

— Ага.

— Как только приехал, почти сразу понял: что-то очень не так. Во-первых, я думал, что снимаю этот дом, а на входной двери висел приклеенный скотчем документ о собственности на мое имя. Потом заглянул начальник — работа еще даже не началась — и поздравил меня с должностью и с новым жильем. Сказал, платить будут куда больше, чем обсуждали, но и круг задач будет совсем другим. Я попросил объяснить, а он только: «Со временем разберешься». И настойчиво повторял: если я буду делать все, что он велит, и вовремя, меня ждет «безопасная и полноценная жизнь».

— И после этого ты по какой-то ебанутой причине решил, что позвать сюда МЕНЯ — отличная мысль?!

— Нет! Нет. Я тебе не писал. Я вообще никому не писал. Я игнорировал все звонки, все сообщения, все подряд. Не хотел никого затягивать в это вместе с собой. Но, видимо, без разницы. Что-то написало тебе от моего имени. А значит, что-то хочет, чтобы ты была здесь.

Меня скрутило.

— Тогда нам надо валить отсюда на хер, разве нет? Почему ты сам не уехал?!

— Ха! Смешно, но я почти уехал. А потом мне объяснили про скорые.

— Про скорые?

— Ага. Скоро одна будет здесь.

Брайс приложил палец к губам. Комната молчала несколько минут, пока…

До нас долетел далекий вой сирены. Брайс встал и перешел к кухонному окну. Я за ним.

Сирена делалась громче и отчетливее. За окном было видно, как машина приближается. Она завернула за угол и встала на дороге всего через пару домов от нас.

И тут я увидела.

Задняя дверь скорой распахнулась, и оттуда вышел человек, с головы до пят укутанный в плотное облачение.

Он вытащил носилки. Потом вторые, потом третьи.

На всех носилках лежали люди… люди с полностью размозженными головами. Там, где полагалось быть лицам, — комья багрового мяса и хрящей.

Когда все носилки были выгружены и брошены прямо на дороге, человек в балахоне вернулся в машину через заднюю дверь и закрыл ее за собой.

Сирена взвыла снова, и машина уехала.

— Эм, Брай, какого хуя, вот какого реально хуя, у меня сейчас, блядь, истерика начнется.

Брайс просто смотрел на носилки посреди улицы. Они потихоньку раскатывались в разные стороны.

— Ну блин… — сказал он, разглядев на одних носилках вполне определенное искореженное тело. — Хороший был мужик. Мы с ним однажды вместе за продуктами ходили.

— Кто эти люди, блядь?!

— Те, кто пытался уехать. Вот что с ними бывает.

— И их просто бросают на улице?!

— Иногда. Иногда везут в печь, или закапывают, или рубят на куски, или подкидывают кому-нибудь под дверь…

Я была на грани полноценной панической атаки. Машинально выхватила телефон и набрала девять-один-один.

— Стой, стой, Роуз, не надо. Роуз, прекрати!

Слова отскакивали от меня. Мозг встал на автопилот, тело двигалось само. Я влетела в какую-то комнату, захлопнула дверь и привалилась к ней спиной.

Он яростно заколотил.

— Роуз, ты не понимаешь, что творишь! Пожалуйста, сбрось! Пожалуйста!

Все было под контролем. В голове сложился полусырой план: дозвониться, попросить оператора перевести меня в другой округ. В нью-йоркскую полицию. Уж там разберутся.

Я нажала «вызов» и ждала. Наконец…

— Служба девять-один-один, что у вас случилось?

— Здравствуйте! — выпалила я. — Мне нужно соединиться с ближайшим полицейским управлением за пределами этой юрисдикции. Может, с нью-йоркским?

— Конечно. Сообщите, пожалуйста, что у вас случилось.

Брайс забарабанил еще сильнее.

— Да, значит, тут была скорая, она, э-э, остановилась на нашей улице, в ней… в ней были тела, мертвые тела на носилках, изуродованные в хлам, а потом эти тела просто бросили на дороге и…

— Так. И, простите, это были люди, которые пытались уехать из города?

Что?

— Извините. Повторите, пожалуйста.

— Да. Тела на носилках — это люди, которые пытались покинуть район?

Последние слова она произнесла медленно, по складам, будто говорила с дурочкой.

Оглушенная, я попыталась вернуть разговор в русло:

— И еще был человек, человек, который, э-э, объявился у нас во дворе, у него — у него была моя фотография, он никак не мог ее…

— Так, и, простите, вы фотографировали перед тем, как он появился?

— Я… я, э-э, что?

Брайс, похоже, уже таранил дверь всем телом. Я еле ее удерживала.

— Где вы сейчас? Мы можем кого-нибудь немедленно прислать.

— Я-я, э-э, нет, спасибо?

— Вы уверены, мэм? Обещаю, будет весело.

В ужасе я сбросила вызов. Отпустила дверь — та распахнулась, и я полетела спиной на пол. Вошел Брайс, навис надо мной в бешенстве:

— Ты же не сказала им, где мы?!

Я отчаянно замотала головой.

— Нет! Нет, не сказала.

Он выдохнул с облегчением — казалось, выдохнуло все его тело.

— Слава, блядь, богу. — И заговорил с интонацией разочарованного папаши: — Прекрати так делать. Очень тебя, блядь, прошу. Если бы они прислали сюда кого-нибудь, нас могли убить. Или хуже. Я наслушался историй. Соседи тут болтливые.

Что значит «хуже», я себе представлять не стала.

— Где мы, блядь, находимся, Брай? — спросила я. — Что это вообще такое?

— Не знаю.

На лице у него было полное измождение. Он и сам дошел до предела.

Я поднялась и обняла его. Скорее ради собственного рассудка. Пока я его держала, меня затопило тягучее, ползущее по коже чувство западни. Хотелось разрыдаться — и не получалось.

Мы вернулись в гостиную и кое-как устроились заново.

— Я пытаюсь, — сказал он, — сложить, что здесь вообще творится. Примерно понимаю, чего делать нельзя, но вопросов все равно куча.

— Угу, — нервно отозвалась я. Выглянула наружу и заметила указатель. Стрелка влево, надпись: «Выход тут :)».

Не успела я задать новых вопросов, как у него завибрировал телефон.

Он посмотрел на экран и вздохнул.

— У них для меня еще одно задание.

— Еще одно?

— Ага. Как раз то, от которого я надеялся отвертеться подольше. Пожелай удачи.

Он ушел к себе. Вышел уже в балахоне, мало чем отличавшемся от того, что был на водителе скорой.

Он ушел довольно давно. Перед выходом дал четкие указания: держать двери запертыми, пока не вернется, и постараться не паниковать. Над вторым пунктом постараюсь не задумываться.

Еще он показал мне особый знак рукой, который подаст, когда вернется. Сказал: ни при каких обстоятельствах не открывать дверь, пока не увижу этот жест.

И хорошо, что показал. Потому что уже через час после ухода он как будто вернулся. Он стоит сейчас у двери, тихонько стучит и широко улыбается. Знак он так и не подал, так что впускать я его, пожалуй, повременю.

Оригинал: My friend moved to a town where people aren’t allowed to take photos, WorldAwayTweedy

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Когда я встретила Ноя, я была еще так молода, что верила, будто такие парни, как он, могут полюбить таких девушек, как я. Теперь я знаю, что это не так. И все-таки я его люблю.

Я родилась, как выражалась мама, уродиной, а как выражалась бабуля — поцелованной ангелом. Родимое пятно разливалось лиловым по левой скуле и вокруг глаза, будто неведомый материк, нанесенный на карту. Если не считать этой отметины, из-за которой я в средних классах шарахалась от зеркал и не нажила ни одного друга, ничего особенного во мне не было. Я выросла в городке под названием Грейс, таком же неприметном, как я сама, — без отца, но в остальном вполне довольная жизнью.

Из Грейса никто не уезжал — не потому, что хотели остаться, а потому, что не могли вообразить места лучше. Трава вылезала из земли уже бурой: солнце выпивало из пейзажа все краски. Коровы у нас были цвета грязи, смирные и медлительные, как большинство людей, что жили в дощатых домах, доставшихся им от отцов их отцов. Цветы у нас росли бледные; яркие быстро гибли от жары. Яркое здесь долго не выживало — среди выскобленных солнцем полей и приземистых гор. Но Ной был другой.

Я познакомилась с Ноем на выпускном. Хотя росла бок о бок с ним последние десять лет. Просто он меня никогда не замечал. Жизнь на заднем плане чужих историй. У половины девчонок в школе его имя было вырезано на партах, а то и на запястьях, как у Мэнди Джейкобс в девятом классе, — кровь пополам с любовью. К нему тянулись все, и девчонки, и парни, всем хотелось быть поближе к тому, как он горел, к шуму, сумятице и свету, которые он таскал за собой. Ничего в Ное не было тусклого — не то что наши дороги в никуда и длинноресничные коровы. Он слишком быстро гонял, слишком много пил, вокруг него вечно крутились парни, любившие рыскать стаей, как волки, и девчонки, которые вылезали из окон своих спален, чтобы убежать к ним в лесок. Но он был и добрый: улыбка у него была как дождь, раздвигающий тучи, смеялся он легко, так что видны были коренные зубы.

Все старшие классы я протанцевала одна у себя в комнате, приглушив радио так, чтобы слышала только я; ноги знали каждую половицу, а на осенний бал или на вечеринку меня не пригласили ни разу. Но на выпускной мама велела идти непременно. В свое время она сама была королевой выпускного бала. Отец тогда одолжил машину у своего папаши, привез ей белые розы и все такое. Мама не обольщалась, что со мной будет так же, но идти все равно заставила.

Она даже отдала мне свое старое платье. Бабуля перешила его на меня — терпеливые руки над швейной машинкой, — выкраивая мне в мире местечко, где я была бы своей, пусть всего на одну ночь. Глядя в зеркало, я прикрывала ладонью левую половину лица и обкусывала сухую кожицу на нижней губе. Я выглядела почти хорошенькой, волосы мягко падали на шею. Бабуля шлепнула меня по руке, чтобы опустила, и покачала головой.

— Ты красавица, Кэлли. Ангелочек мой. — Она поцеловала меня в переносицу; морщинки от улыбок разбегались у нее к вискам, и каждая напоминала о хорошо прожитой жизни. Зарубки счастья.

Потом мама позвала меня к себе в спальню. В мамину спальню меня пускали редко. Мне казалось, что там для меня никогда не найдется места, — все равно что идти по церкви или музею: тихое место, забытое временем. Щербатая фигурка кошки стояла рядом со стопкой любовных романов в сиреневых обложках, с корешками, растрескавшимися от бесконечного перечитывания. Флаконы духов на туалетном столике были почти пустые. Красивые вещи в нашем доме надолго не задерживались. На тумбочке у кровати стояла одна-единственная фотография: мама и я, лет пяти, плохая сторона лица отвернута от камеры. Так, как ей нравилось. Она спала одна в своей супружеской постели, и я думала: может быть, иногда ранним утром, когда небо еще мягкое, она просыпается и тянется к другой половине кровати, пока не вспомнит, что папы нет уже много лет, — руки в темноте все еще забывают.

Мама похлопала по кровати рядом с собой. Я гадала, видит ли она во мне хоть что-то от себя — сейчас, когда я сижу в том самом выпускном платье, в котором была она в ту ночь, когда папа заронил меня в нее. И хочет ли видеть. Она взяла меня за подбородок и повернула лицо вправо, где кожа была чистая и гладкая. Ту половину меня, которую она любила. Провела большим пальцем по щеке, покачала головой, вздохнула — а потом рывком повернула мое лицо влево и нахмурилась, глядя на лиловое пятно, будто кто-то опрокинул стакан, — еще одна небрежная оплошность, как и я сама, когда родителям было по восемнадцать. Не говоря ни слова, она подошла к комоду и протянула мне флакон тонального крема. Я села перед зеркалом, стараясь не встречаться с собой глазами. Ее руки лежали у меня на плечах, ногти впивались в кожу. Теперь кожа у меня была одинаковая с обеих сторон, а ее бесконечное разочарование спряталось глубоко под косметикой.

— Неказистая ты все одно, золотко, дальше некуда, зато хоть не уродина теперь. — Она улыбнулась и сжала мне плечо. На миг ее губы помягчели. — Глаза от этого синее кажутся. Совсем как у меня.

Вечер почти кончился. Весь вечер я простояла, прижавшись спиной к кирпичной стене спортзала, — единственная неподвижная фигура в зале, где все танцевали, подставив голые плечи гирляндам огоньков, протянутым от стены к стене, — звездам, которые занесли под крышу. Я как-то читала, что, когда танцуешь с кем-то, сердца начинают биться в лад: тела играют одну музыку, отбивая такт на двоих. Мое сердце одиноко запиналось в груди. Когда терпеть стало невмочь, я отлепилась от стены, собираясь ехать домой. Ной задел меня плечом, когда я пробиралась к выходу.

Он положил руку мне на лопатку — извинение кожей, — ладонь у него была теплая. Склонил голову набок, разглядывая меня. «Мы ведь знакомы?» — спросил он, и я рассмеялась. Ну конечно. Мне казалось, что я знаю его всю жизнь, а он меня даже не узнал.

— Ты ведь Кэлли, да? — Он ухмыльнулся — криво и красиво, с отколотым передним зубом. Я кивнула, глядя на него во все глаза.

— Теперь вспомнил: это ты нарвала мне цветов, когда умерла моя мама.

У меня перехватило дыхание, легкие на миг забыли свое дело. Память просочилась внутрь, и вдруг нам снова было по семь лет: Ной с пластырями на коленках плачет в высокой траве за кабинетом рисования. Мы сидим в пыли спина к спине, и я протягиваю ему ромашки — руки маленькие, ногти обгрызены. Что-нибудь красивое — от боли.

Он прищурился и потянулся к моему лицу — так быстро, что я не успела его остановить. Я чувствовала пульс в его большом пальце, и мое сердце замедлилось, подстроившись точь-в-точь под кровь в его теле. Он провел пальцем по моей щеке, и лиловое проступило, как полевые цветы: сколько их ни закапывай, рано или поздно они все равно прорастут. Я оттолкнула его руки; слезы размывали месиво у меня на лице, а я прикрывала свою нелюбимую сторону.

— Зачем ты намазала на лицо всю эту хрень, Кэлли? — спросил он. Я опустила глаза, растерянная, все еще не веря, что он вообще знает, как меня зовут, а мы так и стояли вдвоем посреди танцующих; они покачивались, фляжки и поцелуи переходили из губ в губы, девчонки с цветами в волосах, парни в костюмах на одну ночь. Он отнял мою руку от щеки и положил вместо нее свою. Но на правую сторону лица, оставив пятно мягкому мареву огоньков.

— Ты красивая. Вот такая. — То же самое он сказал потом на заднем сиденье своей машины: мамино платье спущено до пояса, мои руки у него в волосах, в открытые окна вкатывается ночной воздух. И повторял то же самое, когда мы просыпались вместе в те утра, что пришли следом, — теплые, пропитанные сном, в сбитых простынях, и его рука лежала на моей правой скуле. Тут мне и пришел конец. Я пропала. Говорят, любовь приходит постепенно, но для меня все решилось тогда. Я полюбила его с той минуты, когда его плечо встретилось с моим в полутьме, с той минуты, когда мое глупое сердце пустилось вдогонку. Это и значило — любить Ноя: вечно бежать вдогонку, задыхаясь и до смерти боясь, что тебя бросят. Но он так и не бросил.

Не прошло и года, как мы переехали в трейлер — в том самом трейлерном парке, где он вырос. Никогда еще я не была так счастлива. По дороге с работы он покупал мне цветы в «Севен-Илевен», яркие и пахнущие бензином. Мы танцевали босиком у себя в спальне, приглушив радио, — только для нас двоих. Ездили кататься по ночам, пока мертвая трава и плоские дома не оставались далеко позади, пока Грейс не оставался далеко позади, деревья не становились зелеными и не выходило солнце, окрашивая все в розовое и золотое. На Ноя часто находило беспокойство. Иногда я просыпалась синим утром и чувствовала себя как мама — тянулась в темноте к тому, кого рядом уже нет. Но он всегда ко мне возвращался.

Как же мы были счастливы в тот первый год. Я убирала дома в охраняемом поселке на холмах, в получасе езды от города, а Ной перебивался случайными заработками, когда ему было не лень. Ему становилось так скучно, что через несколько недель он увольнялся и искал что-нибудь новое. Но это был Ной, и я любила его за это. Все вокруг него выгорало, но только не Ной. Он заправлял машины на бензоколонке, работал в ночную смену в баре, без конца нанимался на стройки, даже неделю был вышибалой в стриптиз-клубе, пока его не выгнали за то, что явился пьяным. Но мне было все равно — мы всегда как-то сводили концы с концами, и каждое утро он отвозил меня на работу, подпевая «Нирване» или тому, что там еще гремело у него из колонок, и смешил меня до того, что голова шла кругом и болел живот.

Первая девушка появилась в начале нашей второй весны, когда начали возвращаться ласточки, уже не боясь холода. Ее звали Николь. Светлые волосы стекали у нее по ключицам, как мед, кожа была чистая, как молоко. Я неделями смотрела, как он на нее заглядывается, как его глаза сами уходят за ней, когда мы встречали ее в городе — то в обрезанных джинсовых шортах, то в баре в Грейсе с «Джеком» и колой, то в «Уолмарте», где она покупала шампунь. Я видела, как она поглядывает на него в ответ — тазовые косточки выпирают над поясом, бровь приподнята при виде наших сцепленных рук. Она была красивая. Как Ной.

Ревность я носила в себе несколько дней, под ложечкой, баюкала ее, кормила, воображала самое худшее. Я не спала, тосковала, сердце болело так, что я начала курить, лишь бы чем-то занять руки, — вечно на нервах. Когда в воскресенье я застала их в нашей спальне, в кровати, где спали мы, я потом несколько часов проплакала, запершись в ванной. Но Ной меня успокоил. Он всегда умел. Взял мое лицо в ладони, сказал, что ему очень жаль, что это больше не повторится, что она ушла и больше не придет. Я плюнула в него и сказала, что уж я об этом позабочусь. Впервые с тех пор, как мама сказала, что если я уйду, то обратно могу не возвращаться, — она до ужаса боялась, что я повторю ее ошибки, — мне захотелось домой.

Лето прошло мимо нас — солнечные, неторопливые дни. Ной продержался на одной работе целых три месяца, каждую неделю водил меня в кино: мы сидели в темноте плечом к плечу, и глаза у нас светились от серебряного экрана. Цветов на кухне стало столько, что пришлось запретить ему покупать еще. Я над этим смеялась, сидя у него на коленях в складном кресле на улице и глядя, как звезды выползают из черноты. Он даже свозил нас к самому океану — несколько недель копил на бензин. Мы стояли в волнах, держась за руки, и мне казалось, что прилив снова притягивает нас друг к другу. Долго это не продлилось.

Вторую звали Айрин. Светловолосая, загорелая, вся пропитанная солнцем, с белыми зубами, которые ловили свет, когда она смеялась, — как у Ноя. Я застала их вдвоем у него в пикапе и кричала, пока не рухнула в пыль, обхватив голову руками. Ной пообещал, что перестанет, — на этот раз он говорил всерьез. Когда все кончилось, я ночевала у бабули. Она обнимала меня, пока я плакала, и бережно разбирала мне спутанные волосы. Ни о чем не спрашивала, только сказала, что люди иногда так и не меняются: такими уж они выросли, и это остается в крови, до самых костей. Они хотят измениться, но не могут. Я знала, каково это. Я смотрела, как луна плетет сквозь жалюзи кружевные узоры на потолке, и не отвечала, когда звонил Ной. Через три дня он явился с белыми розами. Видела бы меня сейчас мама. Он поехал домой, и я за ним. Это и значило — любить Ноя: вечно бояться, что тебя бросят.

К Новому году, когда снег отмыл серые горы вдали дочиста, я его простила. Но знала, что это ненадолго. Дни становились светлее, и я стала замечать, как он смотрит на девушку из одного из домов, где я убирала, когда она открывала мне дверь. Синтия. Отъезжая, он махал из пикапа, и сердце у меня в груди сворачивалось в комок и умирало. Это были мои руки — те, что не давали мне рассыпаться, те, что касались нелюбимых частей меня, — а теперь он отдавал их ей. В тот вечер я пришла домой и сказала ему: если он не будет держаться от нее подальше, кончится все точно так же, как в прошлый раз, и он знает, что я сделаю. Он пообещал. Поцеловал меня в отсветах телевизора, большие пальцы легли в ямку у основания горла. Он соврал. Но я все равно его любила.

Через неделю я их застала, и на этот раз внутри было так пусто, что даже не плакалось. Потом я смывала кровь с рук в кухонную раковину, а Ной один раз поцеловал меня между лопаток; говорить нам было больше не о чем. К тому времени объявления о пропаже Николь давно смыли весенние дожди, а родные Айрин до сих пор думали, что она вернулась в Чикаго. Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем начнут искать Синтию. Ной обнимал меня, пока я плакала на новых простынях, за которыми мы в тот вечер съездили в «Уолмарт», — старые так пропитались кровью, что их оставалось только сжечь. Мы смотрели на костер, держась за руки. Я запрокинула голову и смотрела, как искры рвутся к небу, и мне хотелось улететь вместе с ними.

А девушки все появлялись. Он ничего не мог с собой поделать. Они были красивые, а я нет. Они были яркие, как и он, и их тоже тянуло к тому, как он горел. Месяц шел за месяцем — все та же кровь пополам с любовью. Я отупела, но остановить злость, ревность и тоску так и не могла. Это меня пожирало. Я привыкла отмывать кровь со стен трейлера, привыкла укладывать свою злость спать под ложечкой — до следующего раза, до следующей девушки. Я считала утра, когда просыпалась одна, и думала: как же я стала вот этим. Глядя в зеркало, я больше не прятала пятно на левой стороне лица — я была рада, что уродство видно: знак, предостерегающий мир.

Снова пришла весна. Дожди в этом году запоздали, земля растрескалась, воздух стоял тяжелый. И я видела, как Ной поглядывает на Дженни, девчонку, что жила по соседству. Ей было всего семнадцать. Столько же, сколько мне, когда я с ним познакомилась. До того, как я стала этим страшным существом и позволила самым темным закоулкам нашей жизни проглотить меня целиком. Но Дженни была не такая. Она была милая и добрая. Любила животных, души не чаяла в младших братишках. Иногда она приходила посидеть со мной в складных креслах у входа, я разрешала ей курить мои ментоловые, и мы болтали, пока не зажигались фонари. Я не хотела, чтобы Дженни пострадала, не хотела, чтобы она кончила, как те девушки. Но я видела, как глаза Ноя провожают ее, когда она проходит мимо наших окон.

Я пыталась ее предупредить — ради себя не меньше, чем ради нее. Я кричала, говорила, чтобы держалась подальше от Ноя, а то будет беда. Но в тот же вечер я застала их в нашей постели. Слезы хлынули, как в тот, первый раз. Я ведь пыталась ей сказать, я не виновата.

— Ты обещал, Ной. Ты обещал. — Мой голос глухо звучал в тишине комнаты; кроме него, слышно было только предсмертное дыхание Дженни, пока Ной вытаскивал охотничий нож у нее из живота, раздвигая мягкую кожу, как на оленьем брюхе. Из всех девушек, которых он убил, она была самая младшая. Он взял мое лицо в ладони, и по моей правой щеке расползлась кровь. Я посмотрела через его плечо в зеркало. Обе стороны моего лица были отмечены — одна ангелом, другая дьяволом.

— Прости, — сказал он, беря мои руки в свои, окровавленные. Теперь мне придется отмывать их дочиста, но я знала, что такие пятна по-настоящему не сходят никогда, их носишь с собой, куда бы ни пошла. Можно пытаться их закопать, но они всегда прорастают снова. Предостережение миру, которое никто не замечает. Настоящее уродство — то, которое мы создаем сами. Два плеча, встретившиеся в темноте. Два сердца, бьющиеся в такт. Хуже всего для меня была не кровь, не вранье и не страх. И не то, что я знаю, где закопаны тела. А то, что он всегда выбирал их, а не меня. То, что меня ему никогда не хватало. Недостаточно красивая, недостаточно яркая. Всегда второй выбор, всегда второй сорт. И все-таки я его люблю.

Оригинал: I love him still, Coney-IslandQueen

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Часть 1

Ночью я разбудил нескольких человек тем, что матерился на таксофон. И все равно звонил. Мел или Мэнди все равно брали трубку. И я все равно не мог разобрать ни слова. И все равно звонил. Потому что она должна была знать: я здесь. И я стараюсь.
Я грохнул трубку на рычаг, когда нас разъединило в третий раз, и полез в карман за новыми монетками. Остались одни бумажки, и я решил разменять одну в автомате. Поесть все равно надо было — целые сутки у меня во рту не было ни крошки.

Я пошел к своему любимому, с клубничными «поп-тартами». Автомат стоял у стены Солт-Лейка. Женщина, сидевшая на полу рядом, прищурилась, когда я подошел.
— Что? — спросил я.
— Что берешь?
— «Поп-тарты».
— Сколько?
— Одну пачку. А что? — В голосе у меня уже не было ничего любезного.
— Мне нужно знать.
— Дамочка, да провались я, если стану объяснять, зачем беру гребаную пачку печенья.
Тут она засмеялась. Кажется, и сама удивилась, и смех у нее был приятный. Она поднялась и протянула руку:
— Аманда Хьюген. Ты из Миннеаполиса, верно?
— Крис Стайкс, — сказал я настороженно.

— Ну, Стайкс, ты у них главный?
— Никто не главный. Мы просто ждем свои автобусы.
Она помолчала, разглядывая меня.
— Дам тебе совет. Здесь тебе никто не друг.
— Это я понял.
— И я тоже.
— Само собой, я тебя первый раз вижу.
Она смотрела на меня еще секунду, потом пожала плечами и села обратно.
— Приятного аппетита, Стайкс.
— Договорились, Хьюген.

Я молча съел свои «поп-тарты» и смотрел, как зал укладывается на ночь. Народ сделался беспокойнее. Младенец кричал громче и дольше. Слышно было, как где-то трахаются, где-то плачут. Все это расползалось по швам. Может, как раз это и пытались мне втолковать Мак, и Аманда Хьюген, и даже Эмили. Дело худо. Ставь фургоны в круг.
Мне казалось, что они преувеличивают, с тем и уснул. Пока в четыре утра меня не разбудил звон стекла. Я вскочил мгновенно, Мак тоже. Какого-то мужика только что впечатали в длинную стеклянную витрину на стене, и Эккер с еще одним орали на него.

— Ты думал, мы не увидим? Что у нас никто не дежурит? — орал второй ему в лицо. — Воровать у нас вздумал?
— Да вы что, это же просто автомат! — заикался окровавленный мужик, а Эккер держал его за горло.
— Это наш автомат. Иди к своему.
— В нашем одна газировка!
— Ну так пей газировку. — Эккер засмеялся и ударил его в лицо еще раз, за секунду до того, как я подоспел. Я оттащил Эккера, и мужик рухнул на пол. Вся его компания разом поднялась и окружила нас. Дело выходило из-под контроля. За спиной я почувствовал Мака, а слева сквозь толпу пробились Грейси с Диллоном.
Я приложил Эккера о стену:

— Ты совсем спятил? Человек просто пожрать хотел!
— Ага. — Эккер выпрямился и одернул манжеты, будто ничего и не было. — Вот пусть и берет еду в денверском углу.
— Ты же слышал, там еды нет! Это просто автомат, мужик!
— Да? Ну тогда пусть берет в том, что у твоей компании.
— И возьмет! Никто ему слова не скажет.
— А через два дня? А через три? А через неделю? А когда еды почти не останется — тогда позволишь?
— Конечно!
— Тогда твоей компании крышка. С тем же успехом пусть вами командует вон тот пятилетний. — Он засмеялся и показал на мальчишку с матерью, которые сели к нам в Колумбусе.

— Ты ненормальный. Ни до трех дней, ни до недели не дойдет. Не могут они нас тут столько держать.
— Четвертый день пошел, Стайкс. Никто не пришел. Никто не объявил. Выгляни в окно: автобусов нет. Мы одни. Нас бросили. Вбей ты это себе в башку. Или не вбивай, Канзас-Сити только легче. Слышали все? Как проголодаетесь — идите к автомату Миннеаполиса. У них там подавай — не хочу.

Его компания заржала и растворилась на своей территории. Мак взял меня за руку и увел. Опять. Слышно было, как в коридоре Эмили орет на окровавленного: ей, похоже, не понравилось, что он сцепился с Канзас-Сити. По дороге к нашему углу я поймал взгляд Аманды. И прочел в нем все, что она хотела сказать. Теперь ты знаешь, как тут устроено. Не дури.

Назавтра все выглядело иначе. У меня открылись глаза на настоящую жизнь вокзала — на все, что шло своим чередом, пока я жевал «поп-тарты» и тосковал по Мелоди. И в этот день по громкой связи опять не объявили ничего. И опять люди пытались выломать или разобрать служебную дверь. Служебные помещения, до которых мы могли добраться, были уже обчищены. Ничего полезного.
Утром я велел Диллону вынуть из наших автоматов все и сложить в углу. Он сказал, что у него не хватит денег, и я велел разбить это чертово стекло. Он разбил. Через час другие группы сделали то же самое.

Я из кожи вон лез, чтобы достать монеты, но они лежали в запертом железном ящике. Мне они были нужны только для таксофона: услышать, как соединяют, послушать треск. Сказать Мел, что я все время здесь. Не достал.

Врача или медсестры у нас не было, зато был студент-медбрат Майлз. Он рассчитал вес каждого и с помощью Мака разделил всю нашу еду по людям. Нас было двенадцать. И мы могли протянуть восемнадцать дней на минимальной норме, необходимой для выживания. Я молил бога, чтобы столько не понадобилось. Оставалось надеяться, что и другие группы делят еду. А на всякий случай мы завели «часовых»: двое из наших всегда бодрствовали и следили за обстановкой.
Мы топили снег на воду. Пробовали стирать. Воняло ото всех, вонял весь вокзал.

К пятому дню стало совсем скверно. Люди плакали не переставая. Ругань, драки, крик. Я видел, как женщина из Денвера толкнула женщину из Канзас-Сити в стену. Началась свалка. Канзас-Сити пошел на Денвер, и вот уже десятки человек с обеих сторон дрались, и перевес был явно у Канзас-Сити. Я был на середине зала, когда Эккер наконец вмешался: со смехом отозвал своих и велел им «играть по-хорошему».
На шестой день пришли новости. Треск громкой связи после такого перерыва, наверное, перепугал всех в здании, но дальше мы ловили каждое слово.

— Добрый день, господа, говорит начальник вокзала, хочу коротко ввести вас в курс дела. Метель за окнами не унимается, поэтому отправить автобусы мы пока не можем, однако надеемся, что за пару дней погода наладится. Так что устраивайтесь поудобнее, выпейте чашечку кофе или чая, кому что по вкусу, и наберитесь терпения. И, пожалуйста, помните: ради вашей же безопасности ни в коем случае не покидайте здание вокзала. Спасибо, господа, как только узнаем что-то новое, сразу сообщим.

Зал, который во время объявления тихо ахал и ругался, после него взорвался. Я чувствовал то же самое. Еще несколько дней. Дней! Хрупкая экосистема человеческого страдания еще нескольких дней не выдержит.
— Твою мать.
— Вот именно, что твою мать, — только и сказал Мак и сел за бумаги, над которыми работал уже несколько дней. Он то писал, то стирал и переписывал заново. Спрашивать его об этом я не стал, а Грейси, похоже, считала, что ему нужно это делать.
— Грейси, у тебя, случайно, «эм-энд-эмсов» не осталось? — спросил я как-то, застав ее за тем, как она отсчитывает орешки для пайков.

— Черт, я бы сама не отказалась, — проворчала она.

Последние пару дней я в основном знакомился с остальными миннеапольскими и играл в карты. Лучше всех в покер играла Грейси, и к концу ей обычно доставались все арахисовые скорлупки — они шли у нас за фишки. Мак тоже играл, но с каждым днем все меньше походил на себя, вечно жизнерадостного (сарказм, если что). Диллон много рисовал и рассказывал про Сару. Как они познакомились (на работе), почему разошлись (он боялся обязательств), когда он понял, что любит ее (столкнулись через несколько лет на новогодней вечеринке) и почему на этот раз все будет иначе (тут у него не было плана, зато была вера).

Следующий день был седьмым — веха, целая неделя. У всех раскалывалась голова от вечно горящих ярких ламп. Ели мы меньше, чем надо, и подыхали со скуки.
Вот в таком настроении к нам подошли Эмили и Джон Поллок, притащив с собой еще двоих денверских. После той драки Денвера с Канзас-Сити группы держались строго особняком, так что я сразу насторожился.
Я встретил их в начале прохода, Мак и Диллон встали по бокам.
— Поллоки. Чем обязаны?
Джон откашлялся:

— Мы, собственно, считаем запасы еды. У нас в углу стоял автомат с сигаретами и автомат с газировкой, так что настоящая еда у нас кончилась довольно быстро. Мы надеялись…
— Нам нужно, чтобы все группы отдали Денверу часть еды, — перебила Эмили. — Мы умираем.
— Умираете? — спросил я.
— Да, — прошипела она. — Или умрем, если не получим еды.
Я пожал плечами:
— И что вы предлагаете взамен?
— Ты издеваешься? Это вопрос жизни и смерти, скотина бессердечная.
— Именно, — сказал Диллон. — Так что вы предлагаете взамен?
— Ничего мы не меняем, — прошипела Эмили.

— Жаль, — сказала Грейси, забравшись на кресло рядом с нами. — Даром, знаешь ли, ничего не дают.
— Сигареты! — сказал Джон. — Мы можем дать сигареты. И газировку.
— Папа, нет. Им это не нужно.
— Возьмем, — пожал я плечами. — Настроение тоже штука важная. Сигареты и газировка пригодятся.
— А травки у вас нет? — встряла Грейси, наблюдавшая за торгом сверху.
— Может, вы просто дадите нам еды, а когда вам захочется курить… — начала Эмили.
— Нет. Нам кормить двенадцать человек, включая ребенка. Вас пятнадцать. Хотите еды — меняйтесь. А еды вам, сдается мне, хочется очень.

— Ладно! — отрезала Эмили. — Будем меняться.
— Минутку.
Я вернулся к своим и рассказал, что происходит. Большинство было не против обмена, лишь бы взамен дали достаточно и лишь бы нам хватило прожить еще неделю. Мать с сыном отнеслись к этому без восторга, и я их понимал: сам бы не стал менять еду, которую может съесть мой ребенок, на сигареты с газировкой. Но здесь были и другие люди, и они могли умереть с голоду, если мы откажем. Я вернулся к Поллокам с предложением.

— Нам нужно двадцать банок газировки и двадцать пачек сигарет. Взамен даем пятнадцать пакетиков орехов, пять пакетов сухофруктов и десять шоколадных батончиков, какие есть.
— Это возмутительно! — крикнула Эмили. — Нам нужно больше, нас пятнадцать человек!
— Тогда советую делить на порции, — отозвался Мак.
Эмили оскалилась и шагнула к Маку вплотную. Я напрягся, решив, что она что-нибудь выкинет, но она только посмотрела на него и сказала:
— Ну и воняет от тебя. — Мак рассмеялся. Мыться мы могли только кое-как, в раковинах туалета. Воняло от всех.

Мы обменялись обещанным, и потом я смотрел, как Поллоки заключают такую же сделку с Солт-Лейком. Людей там было больше, поэтому и дали им меньше, но на этот раз Эмили держала себя в руках. Наконец они двинулись к Канзас-Сити. Я и подумать не успел, чем это кончится, как голос Эккера разнесся по всему зданию:
— Иди-иди, милая, у тебя нет ничего, что нам нужно.
Она что-то ответила, и Эккер засмеялся. Оставалось надеяться, что взятого у нас и у Солт-Лейка им хватит хотя бы на пару дней.

К десятому дню в Уайтфолле никто больше не плакал, не кричал и не дрался. Почти все много спали. Разговаривали вполголоса. Иногда, стоя на вахте, я видел, как люди тихо уходят с вокзала. Вид у них был такой, будто с них хватит. Назад они не возвращались.

По-настоящему первым стал сдавать Солт-Лейк. Группа у них была самая большая, а они еще и делились с Денвером. На половинную норму они перешли раньше всех. Мы отдавали им, что могли. И все-таки на шестнадцатый день пополз слух, что кто-то умер. Я видел, как девушку вытаскивали в снег. Она и так была тоненькая, ни грамма лишнего. Кожа серая. У Аманды было лицо контуженой. Я знал, что она считает себя виноватой. Девушка была ее, из Солт-Лейка. Этот ее взгляд я запомнил на всю жизнь.

К восемнадцатому дню я понял, что младенец больше не кричит. Еды оставалось опасно мало. Майлз перевел нас на половинную норму. Я все звонил Мел — просто чтобы послушать треск. И все равно говорил с ней. Говорил, как люблю ее и нашего растущего ребенка. Говорил, что я все время здесь.

Скука доконала людей. Они лежали и смотрели в стену, в полузабытьи. Клянчили у Майлза, хранителя нашей еды, хоть чего-нибудь. Он каждый раз только мотал головой и молчал. Он, похоже, тоже надламывался. Мак корпел над своими страницами. Диллон рисовал. Грейси снова и снова пересчитывала миндаль. Люди играли в карты. Мы ждали спасения.
На девятнадцатый день нас выдернуло из оцепенения громкое карканье динамика. Прошли недели, и большинство от неожиданности даже не шелохнулось.

— Доброе утро, господа! Хочу снова ввести вас в курс дела. По сообщению национальной метеослужбы, буря не утихнет еще дней десять-двенадцать. Понимаю, вы надеялись на другое. Но не вешайте нос! Угощайтесь кофе или чаем и, конечно, дайте нам знать, если вам что-нибудь понадобится или что-то вас беспокоит. Ждем не дождемся, когда наконец отправим вас в путь.
После щелчка настала мертвая тишина. Ошеломленная. Оскорбленная. Пока ее не разорвал какой-то мужик из Денвера.

— У меня есть кое-какие беспокойства! — заорал он и с разбегу впечатался головой в служебную дверь, головой, как тараном, раз за разом. Я видел через весь зал, как по железу расползается кровь. Люди повскакали с мест — только не для того, чтобы ему помочь. Нет, его отшвырнули и сами стали бить в дверь. Снова и снова, кучей, с разбегу, наваливались, били. Слышно было, как металл поддается. Меня, честно сказать, удивило, откуда у них силы после такой голодухи, но потом я разглядел, что бьют в основном канзасские. Своими пайками они ни с кем не делились.

Громкий треск — и дверь подалась. Люди топтали друг друга, лишь бы влезть внутрь, и мы с Маком тоже рванули туда во все лопатки.
— Хватайте что можно! — крикнул я своим, и они кинулись за нами.
За дверью творилась анархия. Люди рвали и тащили все подряд: молотый кофе для служебной кофеварки, рулоны бумажных полотенец, книги. Оставалось надеяться, что и наши гребут не хуже.
Комната в итоге оказалась так себе. Ковер, шкафчики, диван, несколько приличных кресел — и вторая комнатка поменьше, с ведомостями, картами маршрутов и пультом громкой связи.

— Да где же они, черт возьми? — крикнул Диллон. И правда, где? Никаких водителей. Никого, кто говорил бы в микрофон. Ничего. Никого. Куда они делись? Где человек, который пять минут назад обращался к нам?
Я почувствовал возню в тот же миг, когда Мак попытался мне на нее показать. Эккер с парой своих выталкивал людей наружу.
— Ты что творишь, Эккер? Это не твое шоу, — сказал я, выходя в главную комнату. Он повернулся ко мне и плюнул на пол у моих ног.
— Это территория Канзас-Сити. Эта комната и все, что в ней, — наше.

— Хрен тебе, не будет этого! — сказала Грейси, схватила пустую кофеварку и запустила ею в стену.
— Тише, тише, играй по-хорошему, девочка, — промурлыкал Эккер.
— Эй. — Я щелкнул пальцами у него перед носом, чтобы он смотрел на меня. — Ты решил, что комната твоя, потому что дверь рядом с твоей так называемой территорией?
— Ага. Но если хочешь оспорить, мы с радостью пересмотрим решение.

Мне даже оглядываться не требовалось: никто ничего не оспорит. Люди Эккера выглядели на удивление здоровыми, и мужчин у них было больше, чем женщин и детей. Остальные, и мои в том числе, были бледные и вымотанные. Хочет ковер и диван — пусть подавится.
— Книги, — сказал я. — Дай нам взять столько книг, сколько захотим, и мы не оспариваем твое право на комнату.
Какая-то брюнетка рядом с Эккером засмеялась:
— Забирайте эти книжки к чертовой матери.
— У тебя в группе есть кто-нибудь, кто разбирается в радио? — спросил Мак.
Эккер прищурился на него, будто раздумывал, отвечать ли, и коротко кивнул.

— Попробуйте приспособить эту громкую связь, чтобы она работала на передачу. Или поищите такую аппаратуру, — сказал Мак.
— Мы, старик, торчим тут не больше вашего по своей охоте, — сказал Эккер.
— Идет. — Я повернулся к своим: — Берите книги, сколько унесете. От скуки помогает. Да, все, берите все. — Ни единой странички я им оставлять не собирался.
Аманда Хьюген, похоже, была того же мнения: ее группа, побольше нашей, унесла еще больше. Я увидел у кого-то «Сияние» и выдернул книгу прямо из рук:
— Это я возьму. — А что? Под настроение.
— «Сияние», значит? — сказала Грейси, заметив книгу.

— Ага. Стивен Кинг. Гений. Хоть скоротать время, раз нам вещают по громкой связи раз в месяц.
— Ага. Я вот хочу знать, где этот их кофе с чаем.
Остаток дня группы держались порознь, а Канзас-Сити заперся за служебной дверью. Что там у них творилось, оставалось только гадать. Пока они никого не трогали, и я был рад оставить их в покое.

Пару дней спустя, часов около девяти вечера, случилось первое убийство. Почти все читали, кто-то спал. Грейси с Диллоном играли в карты. Я разговаривал с Майлзом. Еды, даже на половинной норме, хватало от силы на несколько дней. Дело было дрянь. Пора было переходить на четверть нормы, как Солт-Лейк и Денвер сделали еще раньше.
— А если поварить одежду или кожу, что-нибудь такое?
Он покачал головой:
— Поварим. Только этого не хватит.
— Твою мать.
— Может, поговорить с Канзас-Сити?
— Почему с Канзас-Сити? — спросил я. — Это опасные люди. Еще пырнут только за один вопрос.

— Потому что… ты посмотри на них. Они не слабеют. Ни у одного нет признаков истощения. У них есть еда. А Денвер и Солт-Лейк в такой же жопе, как мы.
Я вздохнул и посмотрел на их дверь:
— Черт.
Я не успел договорить, как дверь распахнулась и оттуда вытолкнули парня из Денвера. Молодой, лет двадцать с небольшим, щуплый.
— Поллок! — Эккер вышел следом за спотыкающимся парнем. — Ты где, женщина?
Она вышла из коридора, которым пользовалась ее группа, со скучающим лицом.
— Ну что такое? Что вы делаете с Джереми?

— Ты про своего шпионенка? Мы его поймали, он полз по вентиляции к нам. Тебе про это что-нибудь известно?
— Разумеется, нет, — плюнула она. — Я, по-твоему, дура?
Джереми, надо сказать, был в ужасе. Он не произнес ни слова и только пытался устоять, пока Эккер с брюнеткой — кажется, ее звали Натали — со всей силы пихали его друг к другу.
— То есть ты не посылала этого щенка нас обворовать?
— Нет! Мы бы так не сделали! У вас нет ничего, что нам нужно. Не забывай, мы все побывали в вашей комнатке.

Эккер поглядел на нее еще немного, потом поднял Джереми и швырнул ей под ноги. За ее спиной будто из воздуха выросла вся канзасская группа — здоровые, крепкие, ровно как говорил Майлз.
— Тогда разберись с ним. При всех. — Он развел руки и обвел ими весь вокзал. — Покажи нам, как ты поступаешь с ворами и шпионами. Или мы разберемся с тобой, раз уж ты говоришь за Денвер.
— Я… я ничего не собирался брать… — заскулил Джереми, но Эмили ударила его ногой по ребрам, и он захлебнулся.
— Вот, — улыбнулся Эккер и привалился к стене, скрестив руки. — Хорошее начало.

Эмили не колебалась ни секунды. Ударила его еще раз. И еще. А потом, потому что сил на большее у нее не было, обратилась к своим:
— Все участвуют в наказании Джереми.
Двое-трое из ее группы шагнули вперед, тоже с сомнением. Остальные остались на месте. Эмили отошла и снова показала на Джереми, который стонал на полу и харкал кровью.
— Кто не участвует, тот сегодня не ест. И завтра.
— Господи, — пробормотал я, и подошедший Мак со мной согласился.

Это было зверство. Удары ногами, удары кулаками — слабые. Но Джереми был такой же истощенный, как и они. Это длилось целую минуту, а потом я не выдержал.
— Хватит, Эмили! Вы его убьете! — крикнул я, выходя из своего угла к этой свалке.
— Да, вполне достаточно, — согласился Джон Поллок. — По-моему, он усвоил урок. Прекратите все.

— Нет, — тихо сказала Эмили. Впрочем, тихо или громко — неважно, ее все равно не услышали бы. Они обезумели от крови: били, пинали, злились. Злились на свое положение, на безнадежность, на свою скорую смерть. Только не на Джереми, который к тому времени уже замолчал. А когда последний из них выдохся и рухнул на пол рядом с ним, Джереми захрипел в последний раз.

— Господи боже, — прошептала Грейси где-то у меня за спиной. Эмили велела вытащить тело наружу, Канзас-Сити ушел к себе, Солт-Лейк смотрел так, будто ничего не случилось, а я сел рядом с Диллоном, который все рисовал горы для своей Сары.
— Теперь все будет по-другому, — сказал он, не поднимая головы.
И оказался прав. В ту ночь вырубился свет. Три недели с лишним мы привыкали к слепящим лампам, которые никогда не гасли и все время гудели. Поначалу темнота меня не особенно смущала. У нас были зажигалки, и кто-то нашел среди книг в служебной комнате пару свечей.

Хуже всего было без тепла, и стало это ясно уже через час. Я велел всем вытряхнуть из сумок всю одежду, а потом распределил ее так, чтобы мои не мерзли. Потом мы пересчитали спички и зажигалки. Потом приволокли на свою территорию два железных мусорных бака и свалили в углу, рядом с едой, все дерево, какое нашли: стулья, столики, стеновые панели.

Я видел, как то же самое делают другие. У Солт-Лейка и у Миннеаполиса были горы книг — годятся на растопку. У Денвера, насколько мы могли судить, книг было мало или не было вовсе. Что творилось за закрытой дверью новой канзасской территории, не знал никто. Но вскоре в щели под дверью показался оранжевый отсвет огня. Логично: там у них лежали ведомости и графики за много лет. Дым, которому некуда было деваться, повис над нами. Пришлось приоткрывать двери для тяги, и от этого становилось только холоднее.

Время запуталось. Майлз сбился, когда кормить людей. Часы у меня шли, но время все равно казалось неправильным. День перетекал в ночь и обратно медленнее, чем должен был.
Жизнь превратилась в медленный, скучный, мучительный кошмар. Книги мы жгли понемногу, к огню подходили по очереди. У Денвера с огнем не ладилось. Они начали есть снег, а Майлз мне давно объяснил, что хуже этого почти ничего нет: на то, чтобы согреть снег внутри, тело тратит силы. Мы пробовали им сказать, но Эмили послала меня.

А потом однажды ко мне подошла Аманда. Я только что повесил трубку — сотый звонок Мелоди, чтобы послушать треск и сказать ему, что я всегда здесь. Голоса Мелоди я не слышал уже несколько недель.
— Стайкс.
Я поднял глаза: высокая женщина стояла у соседнего таксофона. Бледная, худая, кожа местами лиловая. Думаю, я выглядел не лучше. Я кивнул ей.
— Как ты?
Я пожал плечами:
— Бывало и получше.
— Знакомое чувство. У вас… кого-нибудь потеряли?
Я покачал головой:

— Пока нет. Но скоро. — В груди все было тяжелое. Скоро мы кого-нибудь потеряем. Пожилую женщину по имени Валери, а может, и Мака, который с каждым днем все больше уходил в свое письмо. Люди начали болеть.
— Мы вчера потеряли человека.
— Сочувствую, Аманда. У вас группа больше. У вас это должно было случиться первыми.
— Да… он заболел. Алекс. Ему было за тридцать, здоровый мужик, а он просто заболел…
— Сочувствую.
Она глубоко вдохнула:
— Когда мы понесли его в снег, похоронить там же, где похоронили Андреа, она… ее не было.
— В смысле? Она была жива?
— Нет, она точно была мертва.

В голове у меня стоял туман, соображал я медленно.
— Ты хочешь сказать, она встала и ушла?
— Нет. Я хочу сказать, ее кто-то забрал.
— Кто-то забрал ее тело?
— Да, Стайкс, кто-то забрал ее тело.
— Зачем?
— Не знаем. Но… ты Натали из Канзас-Сити знаешь?
— Знаю эту суку.
— Так вот, вчера она вышла в туалет — и была… на ней была куртка Андреа. Та самая, в которой мы ее похоронили.
— Ясно. Значит, Канзас-Сити раздел труп ради одежды.
— По-моему, тут не только одежда, Крис.
— Думаешь, они… над телом издеваются? — Повежливее я сказать не сумел.
— Нет. Стайкс, ну подумай сам.

— Они ее едят. — Грейси я услышал раньше, чем увидел. Она стояла рядом уже бог знает сколько.
— Едят?
— Мы тоже так думаем, — сказала Аманда. — Наша стена рядом с их дверью. Мы иногда чувствуем… чувствуем запах жареного мяса. Помнишь, какие они были, когда только заняли ту комнату?
— Голодные почти как мы, — ответила Грейси.
— Именно. А теперь ты их видел?
— Вот черт, — простонал я. Это было… это было неправильно. Есть мертвецов.

— Так что я тебе говорю: с Канзас-Сити будь осторожнее. Еще осторожнее, чем был. Андреа мертва, Джереми мертв, теперь Алекс. А что будет, когда у них кончатся… припасы?
— Мне надо поговорить с Маком. — Я провел холодной, бесчувственной рукой по сальным волосам. — Слушай, может, договоримся о чем-то вроде союза? Мы прикрываем вас, вы нас.
Она кивнула:
— Сейчас, по-моему, без этого никак.
Я кивнул на прощание и пошел к Маку, который яростно стирал какую-то фразу из своего письма.
— Надо поговорить.
— Да? О чем?
— О Канзас-Сити.
— Чего они опять?
— Солт-Лейк считает, что они едят мертвых.

Мак кивнул и продолжал писать:
— Логично.
— Мак, это серьезно. Они забрали первую умершую девушку и того парня, Джереми. А сегодня ночью Аманда потеряла человека, только он был больной. Не знаю, станут ли они его есть.
— Ты беспокоишься, что будет, когда у них кончится мясной запас.
Меня передернуло от этих слов.
— Да. Если они правда этим заняты. Они сильнее нас.
— Ну, у нас проблема покрупнее.
Я подался вперед:
— Какая проблема?
— Не знаю, следил ли ты, но у Денвера сегодня не горит ни один бак.
Я всплеснул руками:

— У нас своих забот хватает, еще и Солт-Лейк на шее, мне некогда думать, не замерз ли Денвер!
Мак перестал писать и перевернул страницу. Поднял на меня глаза из-под тяжелых век:
— Как это — «еще и Солт-Лейк»? Что ты им пообещал?
— Только то, что мы прикрываем их, а они нас.
— Ты шутишь? У нас нет на это ни припасов, ни сил! Группа у них большая, а место расположено плохо, особенно для обороны. Эта Хьюген женщина неплохая, но ее людям конец.
— У них много народу. Мы…
— Много народу ничего не значит, если они на ногах не стоят!

— А что мне было делать, Мак? А? Она ведь могла меня и не предупреждать про Канзас-Сити.
— Я и говорю: у нас проблема покрупнее какого-то там людоедства.
— Покрупнее людоед… Например?
— Например, то, что Эккер с Поллоками в последнее время что-то уж очень много беседуют.
— Черт. Диллон! — Диллон был самым наблюдательным человеком из всех, кого я знал. В таком разговоре он был нужен. — Иди сюда!
Диллон отдал блокнот Дэну, пятилетнему мальчишке из нашей группы. Дэн был бледный и худой, признаки истощения налицо, но ел он лучше всех нас — мы за этим следили.

Диллон сел рядом с Маком и кивнул на письмо:
— Ну как, вышло наконец?
— Продвигается, — буркнул Мак. — Все равно она его не прочтет. Просто время убиваю. — Мне было любопытно, о чем это он и кому письмо, но, как Мак и сказал, у нас были проблемы покрупнее.
— Что думаешь про Поллоков и Эккера?
Диллон покачал головой:
— Не знаю. Похоже, они о чем-то договорились. Может, о еде. А скорее — союз ради силы.
— Бессмыслица, — сложил руки Мак. — Денвер — самая слабая группа. Хуже выбора у Эккера и быть не могло.
— Не обязательно, — ответил Диллон. — Зато Денвер из нас троих самый безжалостный.

— Значит, о чем бы они ни договорились, нам это боком, — вздохнул я. — Черт.
Диллон пожал плечами:
— Остается ждать и смотреть.
— Нет. Не остается. Нам нужно чем-то обороняться. Взять железо от кресел или еще что. Наломать и выгнуть длинные железные дубины.
— Если сил хватит — попробуем, — кивнул Мак.
Мы попробовали. Умаялись страшно, и, может, оно того не стоило. Плодом наших трудов стали семь кривых, острых, гнутых кусков блестящего железа. Не бог весть что, но лучше, чем ничего.

Не знаю, прошли ли после этого часы или дни, но налет случился. Когда меня разбудили, все уже кончилось. На вахте были Диллон и Джессика, и, похоже, только вахтой дело и ограничилось.
— Что было? — спросил я, глядя на солт-лейкских, перепуганных и слегка оглушенных.

— Канзас-Сити и Денвер пошли на них. Эккер с Поллоками о чем-то говорили с Амандой. Разговор, видимо, не задался. Эмили схватила какую-то девчонку из Солт-Лейка и воткнула ее головой в разбитое стекло автомата. Кровь была… везде. Солт-Лейк большой, они пытались драться, но… они же еле живые. Канзасские их поддержали, и все кончилось быстро, у Солт-Лейка много раненых. Денвер и Канзас вместе… Крис, мы бы ничего не сделали. Даже если бы ты не спал.
— Я же им обещал… Черт. Что они забрали? Еду?
— Книги, — ответил Диллон. И тут я заметил, что у Солт-Лейка нет бочки с огнем. А у Денвера есть.

— Твою мать. Пойду поговорю с Амандой.
Она лежала на боку у стены, свернувшись. Когда я познакомился с ней несколько недель назад, Аманда была сильная, уверенная, живая женщина. Теперь это был совсем другой человек. Я опустился рядом на колени.
— Я слышал, что было ночью. Мне жаль.
— Ни ты, ни твои ничего бы не сделали. Денвер с Канзасом вместе… Мы слишком слабы, чтобы драться.
— У нас книг прилично. Идите к нам, в нашу группу. С едой что-нибудь придумаем, зато будете в тепле…
— Я утром это предложила тем, кто остался от Солт-Лейка. Они не хотят иметь дела ни с кем. И с вами тоже.

— Аманда… они же умрут. Они это понимают?
— Понимают. Они устали. Мы все устали. Никакого спасения не будет. Они это приняли. Скоро мы все будем есть друг друга.
— Нет. Не будем.
Она улыбнулась половиной рта, и до глаз эта улыбка не дошла. Потом закрыла глаза и закашлялась. Черт.
— Надеюсь, ты это переживешь, Стайкс.

*

Я это пережил. А вот Джон Поллок — нет. Через несколько дней Канзас-Сити вышел из своей комнаты — теперь они делали это редко. Следом они выволокли письменный стол.
Мы с Диллоном стояли у таксофонов. Я слушал треск, Диллон тихо говорил в трубку — с Сарой или с той, кого он считал Сарой, надо думать. После месяца в Уайтфолле мало что удерживало нас в своем уме.
Эккер, Натали и еще несколько человек покрупнее подошли к денверскому коридору. Первым вышел Джон, за ним дочь, Эмили. Остальной Денвер жался к стене позади.

— Итак, — начал Эккер. — Денвер. То, что вы нам передали, — это не то, о чем мы договаривались.
Эмили сложила руки на груди. Она пыталась держаться небрежно, но по испарине на лбу было видно, что ей совсем не до небрежности.
— Это чем же мы вас обделили? Вы получили обещанное.
Эккер засмеялся:
— Получили? Что-то не похоже. Книги, которые вы выпрашивали, вы получили, а вот платы, которую вы обещали, мы не видели. Так где она?
Эмили переступила с ноги на ногу:
— Мы отдали вам мальчишку…

— Уговор был не такой. Вы прекрасно понимали условия, когда мы согласились помочь вам с топливом для ваших костров. Итак. Где. Эта. Женщина?
Эмили опустила руки:
— Мы тоже голодаем! У меня в группе четырнадцать человек, нам надо есть! У нас на территории были только сигареты и газировка!
— Это не мои трудности. Где женщина?
— Ее нет! Ее уже несколько дней как нет! Ты не знаешь, что творится в этом коридоре!
— И это тоже не мои трудности. Мне обещали взрослого человека, а я его не получил. Вы мне солгали. Обманули нас. Так не пойдет.

Эккер посмотрел на рыжего здоровяка из своих. Тот схватил Эмили за затылок и повел к горящей бочке в денверском коридоре. Я дернулся вмешаться — опять, — потому что это могло кончиться только зверством и только одним концом, но Диллон выбросил руку мне поперек груди и покачал головой. У нас были свои проблемы. Мы уже несколько дней сидели на четверти нормы. Варили одежду, ели кожу. Приходилось выбирать, в какую драку лезть, а в этой войне мы не участвовали.
Рыжий толкнул Эмили к Эккеру, и тот поймал ее за волосы. Эмили закричала, когда он пригнул ее голову к бочке.

— Стойте! Прекратите, мы достанем то, что обещали, клянусь! — заорал Джон Поллок. Его держала какая-то женщина, а второй канзасский ударил его по ребрам. — Пожалуйста, не трогайте ее, клянусь, мы отдадим вдвое больше за эти книги!
— Поздно. Денвер нарушил уговор, а за Денвер говорит Эмили Поллок. Значит, Эмили Поллок и понесет наказание.
Эккер вдавил ее голову глубже в бочку, и мы услышали шипение огня на коже и запах горелых волос. Эмили не кричала — она стонала, так стонет умирающее животное, которое пожирают заживо и которое еще чувствует, как из него вырывают внутренности.

— Прошу вас! Прошу, хватит! — снова закричал Джон, и слезы текли у него по лицу. Диллон отвернулся, а я смотрел. Я говорил за Миннеаполис. Я должен был смотреть. Ради них.
— Жалость какая. Ты ведь была очень недурна собой. Представить страшно, на кого ты теперь похожа. Может, закончим? Сжечь тебя в этой бочке? Твои будут греться несколько дней, правда же? Вожак должен жертвовать собой ради людей.

Эмили опять застонала, но все равно отбивалась ногами, пинала, лягалась. Эккер засмеялся, вытащил ее голову из бочки и швырнул ее спиной к стене. Волосы на передней половине головы у нее выгорели. Кожа оплавилась, свернулась, стала чудовищной. Но она была жива.
— Итак, — сказал Эккер и помог Натали перекинуть длинный шнур через потолочную балку над столом. — Кто говорит за Денвер?
Люди в коридоре молчали. Джон был вялый, обмякший, будто вся надежда пропала, будто дочь уже умерла.

— Ну же, скажите мне. — Эккер влез на стол и стал закреплять шнур, а Натали тем временем ловко, откуда только умение, вязала петлю. — Кто у вас говорит? Эмили Поллок? С такими ожогами она умрет за считаные дни, и она это знает. Так что же? Она?
Тишина. И вдруг:
— Мо-ой те-ец.
Мы все услышали, все услышали, как Эмили пытается говорить, а ее выпученные глаза следят за тем, как Натали крутит петлю. Эккер спрыгнул со стола и присел перед ней на корточки, упершись руками в колени.
— Похоже, ты одна тут готова принимать решения, вишенка моя. Вот тебя и спрошу. Кто говорит за Денвер?
— Мо-о… те-е…

— Еще раз, милая, и погромче.
— Мо-ой о-тец.
— Ты говоришь: твой отец?
Эмили слабо кивнула. Джон поднял голову, и выражения его лица я описать не могу. Боль. Полный крах. Дочь продавала его, когда у самой не оставалось никакой надежды.
— Мерзость, — прошептал рядом Мак.
Эккер поднялся:
— Согласны? — спросил он остальной Денвер, все так же жавшийся к стене в коридоре. — За вас говорит Джон Поллок?
Сперва никто не пошевелился. Потом кто-то кивнул, кто-то слабо поддакнул. Эккер пожал плечами:
— Да будет так.

Он кивнул женщине, державшей Джона, и та потащила его к столу. Джон не сопротивлялся, будто и не хотел избежать своей участи.
Натали с рыжим подняли Джона на стол и надели ему петлю на шею. Диллона рядом со мной трясло, я развернул его и подтолкнул к Грейси, она приняла его в объятия, но сама смотреть не перестала.
Эккер обратился ко всему залу:

— Обещания в таком положении — вещь очень важная. Часто именно от них зависит, жить тебе или умереть. Денвер нас предал, и Джон Поллок за это умрет. Пусть это будет уроком всем, кто еще жив. С Канзас-Сити шутки плохи. — Эккер наклонился к самому лицу Джона и сказал ему то, что не предназначалось для всего зала. Но я услышал: — Когда умрешь, мы тебя съедим. А потом съедим твою дочь.

Джон остался бесстрастен, не шевельнулся, не сказал ни слова, а Эккер спрыгнул со стола. Без всякой торжественности Натали и рыжий выбили стол у Джона из-под ног. Веревка провисла на полшага и натянулась. Джон дрыгал ногами, хрипел, цеплялся за петлю. Это тянулось несколько минут, несколько долгих минут, пока он не перестал шевелиться. И я смотрел на все это.

*

Эмили умерла на следующий день. Говорили, что больше она не сказала ни слова: последними ее словами были те, что отправили на казнь ее отца. В довершение расплаты за их вину Канзас-Сити забрал у Денвера все книги, все дрова и половину остатков еды, так что на двенадцать человек у них осталась одна пачка орехов. Они начали умирать, один за другим, за три дня. Почти все и так были больны, как в Солт-Лейке, и тела либо выбрасывали в снег, либо утаскивал к себе Канзас-Сити — смотря от чего человек умер, от болезни или от голода.

— Мы умираем, — сказал мне Мак однажды ночью. — Кое-кто не дотянет до завтрашнего вечера.
— Знаю, — сказал я. — Только не знаю, что с этим делать.
Карандаш Диллона перестал шуршать на этих словах.
— Знаешь, — сказал Диллон.
— Ну так предлагайте. Что нам делать?
— Все, что понадобится, — сказала Грейси, и в ее голосе было на удивление много огня для человека настолько ослабевшего и разбитого. — Я пережила все, что было в моей жизни, не для того, чтобы сдохнуть на гребаном автовокзале.
— И чего вы хотите? Есть людей? Этого? Стать людоедами, как Канзас-Сити?

— Не только Канзас-Сити, — сказала Грейси. — Солт-Лейк тоже.
Она кивнула на стену, у которой когда-то сидело человек двадцать с лишним. Теперь их было тринадцать. Я подыхал с голоду, соображал плохо и не замечал. А это была правда. Я с ужасом смотрел, как мужчина из Солт-Лейка срезает полосы мяса с ноги мертвой женщины и передает другой женщине и, кажется, ее дочери. Они развесили куски на железном пруте над своим скудным огнем и смотрели, как те жарятся.
Я поднялся и пошел к человеку с перочинным ножом.
— Вы едите мертвых, — сказал я ему в лицо.
— Ага. — Он даже не поднял глаз.

— И Аманда это разрешает?
Мужчина вытер лицо рукавом. Глаза у него слезились. И были пустые.
— Аманда умерла.
— Когда? — быстро спросил я.
— Сегодня утром.
— Но как же вы… Зачем вам… Она бы никогда этого не захотела, — настаивал я. — Это против человеческого. Это против…
— Она сама на этом настояла. — Он показал на тело, которое разделывал. И это была она. Лицо накрыли футболкой, но ее длинные каштановые волосы, теперь тусклые и ломкие, я узнал бы где угодно.
Я попятился:
— Господи.
Мак схватил меня за руку и уволок обратно в наш угол. Втолкнул в кресло.

— Сынок. Слушай меня. Человечность нам больше не по карману. Эти люди хотят выжить. И наши тоже.
— То есть ты хочешь сказать, что мы должны… просто…
— Я хочу сказать, что я тут все равно умираю, так что я не буду. А ты должен. И они должны, — он кивнул на нашу больную, умирающую компанию попутчиков.
— Ты здесь не умрешь, Мак, — возразил я.
— Умру. Может, мы все умрем. Но ты хотя бы попробуй. Тебе ведь есть ради чего жить?
Я сглотнул. Во рту было сухо. Губы потрескались.
— Кому ты каждый день звонишь?
— Мел, — ответил я. — Мелоди. Моей девушке. Она… она беременна. От меня.

— Семья? Этого достаточно. Ради этого стоит жить. — Он печально кивнул.
— А ты, Мак? Кому письмо? Что у тебя в Пост-Фоллсе?
Мак откинулся в кресле и улыбнулся — впервые за много недель.
— Дочь.
— Да? И внуки есть?
Улыбка немного сползла.

— Не знаю. Она не сказала. — Он помолчал. — Я был глупый мальчишка. Обрюхатил одну знакомую девушку. Хорошая была девушка. А мне не хотелось связывать себя. Оставил ей денег и машину и смылся. Не вернулся. Больше ее не видел. Про своего ребенка я думал все эти годы. Лет десять назад наконец покопался и узнал, что у меня дочь. Элейн. Ей теперь за сорок. Десять лет я собирался с духом ей написать. Она разозлилась. — Он засмеялся, и смех был ломкий. — Она и сейчас злится, и я ее не виню. Пару лет я доставал ее каждые несколько дней, и она согласилась встретиться. В Пост-Фоллсе. Только она одна. Если у нее есть дети, она не хочет, чтобы я был с ними рядом, и за это я ее тоже не виню. Я не заслужил знать своих внуков.

Я помолчал несколько минут, вспоминая Мака, каким я его встретил, и то, как отчаянно он боялся опоздать на пересадку и не успеть в Пост-Фоллс.
— Ты с ней встретишься, Мак.
— Я вот что сделаю: допишу письмо, пока не умер. А когда меня не станет, разрешаю тебе пустить мое тело на то, чтобы жило твое.
— Твою мать, Мак.
— Я в тебя верю, Ромео. — Он похлопал меня по плечу и лег на пол спать. В последнее время Мак много спал.

*

— Денвера больше нет.
— Что?
— Денвера больше нет, — повторила Грейси. — Последние четверо решили, что лучше погибнуть, попытавшись уйти, чем издохнуть тут у стены и быть съеденными. Я видела, как они уходили, час назад.
Я кивнул:
— Это я понимаю.
— Крис, нам надо решать. Я была в туалете и слышала через стену Канзас-Сити. Они говорили, что на тех, кто умирает сам, мяса почти нет, и этого не хватает. Они спорили.
— О чем спорили?
— О том, кого из своих отдать на мясо.
— Из своих?
— Да. Крис, все очень плохо. Они едят самих себя, потому что с мертвых мяса не хватает.

— Мы голодаем уже месяц. А может, больше. Я даже не знаю, сколько прошло.
— Знаю, — сказала она. — Но еды у нас нет. Совсем. Ни скорлупок от арахиса, ни кожи, ничего не осталось. Придется делать то, что нужно, чтобы выжить.
— Знаю.
— Слышь, Стайкс. — Диллон сел рядом с Грейси и долго на меня смотрел. — Мы, э-э… мы сегодня ночью потеряли человека.
— Что? Кого? Кого мы потеряли? — спросил я.
— Майлза.
Я провел ладонями по лицу:
— Черт.
— Он не доедал свои пайки, пока у нас была еда. Хотел, чтобы хватило Дэну и его матери.
— Ох, черт, Майлз.

— Нам надо… Перед смертью Майлз объяснил мне, как… как разделать мясо для еды.
Я услышал его. Я понимал, о чем он. Я оглядел одиннадцать человек, которые остались от моей группы. Долго нам было не протянуть. Майлз был только первым.
— Ладно, — вздохнул я. — Делай.

*

Случилось это, надо думать, ночью. Бочки прогорали. Спящих было больше, чем бодрствующих. От часовых мы, честно говоря, давно отказались. Никто не мог продержаться без сна дольше часа. Наши тела отключались.
Меня разбудили крики. Слабые, вялые, из моей группы. Понять, в чем дело, было недолго.
Всю группу Солт-Лейк-Сити вырезали, пока все спали. Почти всем перерезали горло, кровь стекала из шей на пол. Дверь Канзас-Сити стояла нараспашку. Я видел, как внутри разделывают тела. Я поднялся на ноги и пошел через весь зал к этой двери. Спиной чувствовал Диллона и Грейси.

Эккера я увидел сразу. Он стоял над грилем — самым настоящим грилем «Вебер» — и переворачивал вилкой куски мяса. Пахло мертвым мясом. Бумажные тарелки с мясом стояли рядами на книжных полках. Сцена была абсурдной.
— Вы их убили? — вот все, что я сумел протолкнуть сквозь зубы.
— А, Стайкс. Ага, нашли эту штуку в кладовке. Целый гриль «Вебер»! Получше, чем те мусорные баки, на которых готовил Солт-Лейк, верно?
— Вы их убили! — Я бросился на Эккера, готовый разорвать его в клочья, но рыжий встретил меня кулаком в подбородок. Я полетел к стене. Диллон поднял меня.

— Тише. Играй по-хорошему. — Эккер передал вилку кому-то из своих и неторопливо подошел ко мне, сунув руки в карманы. — Толку, кстати, вышло мало. Многие из них были больны. А у остальных мяса почти нет. Они все равно бы не выжили, Стайкс. Большинству оставались часы. То, что мы сделали, — милосердие.
— Тут нет ничего милосердного! Сколько человек вы уже убили на этом вокзале?

— Мы выживаем, мужик. Оглядись. Посмотри на нашу группу. Мы живы, а не при смерти. Марафонов никто не бегает, но мы здоровее, чем твои. И чем те, другие. Мы делаем то, что делаем, ради выживания. В конце концов, все мы животные. Ты станешь винить животное за то, что оно убивает ради жизни?
— Животные — не люди.
— Нет. Зато люди — животные. И до тебя это начинает доходить. Мы видели. Сегодня ночью мы тебя видели. Твои разделывали того парня в куртке «Джетс». Вы его съедите. К этому все и шло. Надо было раньше. Теперь поздно, как и Солт-Лейку.
— Это угроза?

— Может, и была бы. Но, судя по тому, сколько мы снимаем с этих людишек, овчинка выделки не стоит.
— Позволь спросить, Эккер: какой смысл выживать, если ты теряешь человеческое?
Он наклонился ко мне вплотную, и от него пахло съеденными людьми.
— Тут все просто. Выжить.
Я смотрел на него, а он завел руку назад, вытащил с бумажной тарелки полосу мяса и протянул мне. Я стиснул челюсти. Он улыбнулся, сунул мясо себе в рот и стал жевать, не отрывая от меня глаз.
— Пойдем, Крис, пойдем отсюда, — прошептала Грейси.

*

Запах жарящегося мяса стоял густой. К тому времени он пропитал все здание. Как я его ни ненавидел, а слюна набегала, и ни о чем другом думать не получалось. Майлза уже разделали и приготовили. Мясо жарилось неподалеку. Дэн смотрел на него с восторгом, и другие мои — тоже. Я просил только об одном: чтобы Диллон с остальными разделывали тело подальше от нашего угла. Но Дэн был смышленый мальчишка и наверняка все понимал. Только ему было уже все равно. Нам всем было почти все равно.

Мясо пустили по кругу, а я отказался. Я знал Майлза. Разговаривал с ним. Держал с ним совет. Знал, что он ехал домой из колледжа на каникулы к Дню благодарения. Он радовался, что увидит маму и брата-близнеца. И когда кусок железяки, служивший нам тарелкой, дошел до меня, я передал его дальше. Да, я подыхал с голоду. Но это был человек. А я? Я не мог съесть человека. Тем более знакомого.
Канзас-Сити почти все время держал дверь приоткрытой, чтобы дым от гриля уходил. Иногда оттуда доносилась ругань, иногда настоящая драка, а потом все опять затихало.

Мак над письмом почти не работал. Он больше слушал, как Диллон рассказывает про Сару. Мак, по-моему, был неравнодушен к молодой любви. Грейси много сидела с Дэном: его мать слабела с каждым днем и болела все сильнее. Она тоже отказалась от мяса, но Дэна уговаривала есть досыта и всем запретила говорить ему, что это на самом деле. Вернее, кто. Дэн любил Майлза.

Что до меня, я по-прежнему каждый день звонил Мелоди и говорил ей, что я всегда здесь. А еще говорил, что сожалею о том, что я не вернусь домой, не увижу ее больше, не узнаю нашего ребенка, не увижу, какой замечательной матерью она станет.
Время шло странно. Утекало непонятными отрезками. Голод не отпускал. Холод не давал спуску. Даже костры, кажется, теряли тепло с каждым часом.

Мясо Майлза кончилось в первый же день. Потом во сне умер пожилой человек, Гарри. Жена сказала, что он желал послужить общему делу. Мы приготовили его и тоже съели. Кроме меня. Я не смог есть человека на глазах у его жены.
А потом настал последний день. Самый последний наш день в Уайтфолле. Какое это было число, кто ж его знает.
Начался он с крика. Кричал, конечно, Эккер и кто-то из его людей. Из служебной комнаты выбежал парень, которому от силы было восемнадцать. Похоже, он рвался к входной двери, но Эккер поймал его и швырнул на пол.

— Правила ты знаешь, Кларксон, ты ими достаточно попользовался. — Он повернулся к Натали: — Принеси молоток.
Я поднялся на ноги, шатаясь от слабости. Несколько дней я не ел ничего, кроме вареной кожи. Но то, что сейчас должно было произойти, было скверно. Если я все равно умираю — может, я успею это остановить. Хотя бы одно зло не пустить в мир.
— Что вы делаете? — спросил я, подойдя. Эккер обернулся, потом посмотрел еще раз и захохотал.
— Мать честная, Стайкс, это ты? Видок у тебя хреновее некуда! — Эккер хмыкнул, а я протолкался в середину свалки.
— Что тут такое? Что вы делаете с парнем?

Эккер пожал плечами:
— Тебя не касается.
— Я все равно хочу знать.
— Может, лучше поковыляешь к себе? Доумирать в углу?
— Что вы с ним сделаете?
— Понимаешь, у нас в Канзас-Сити есть правило про общее благо. Какое наибольшее благо ты можешь дать группе, то и дашь.
— И какое от него наибольшее благо? — процедил я.
Эккер взял у Натали молоток и показал им на парня:
— Его мясо. Больше ему предложить нечего.
Сзади раздался голос Грейси:
— Вы убьете совершенно здорового человека ради мяса?
Натали засмеялась:
— Милочка, это будет не в первый раз.
— Вы жрете собственную группу? — спросил я Эккера.

— Мы же выживаем, верно?
— Ты окончательно рехнулся, Эккер. Парню лет девятнадцать, не больше! — заорал я. — Возьми кого постарше!
— У наших стариков есть другие полезные умения. У него нет. И вообще, Стайкс, это не дискуссия, любопытство твое я удовлетворил, а теперь пошел вон. Бумер, держи его.
Здоровенный рыжий перевернул парня, сел ему на спину и сжал его голову своими мясистыми лапами. Парень завизжал от смертного ужаса. По-моему, столько страха в человеческом голосе я не слышал ни до, ни после. Этого я уже не вынес.

Эккер повернулся к парню, а я кинулся сзади и ударил его по затылку. Он рухнул, молоток отлетел по полу. На меня навалились мгновенно. Били ногами, кулаками, черт, даже кусали. А я не мог драться. Мужик я крупный, но теперь отощал, силы из меня вытекли. Не хватало пороху. Я слышал, что там же Мак, дерется, пробует стащить их с меня. Мак и в лучшие времена был не боец, а теперь, за несколько дней до смерти…

Я слышал, как бьют его, и чувствовал, как бьют меня. В какой-то момент я лежал на полу, смотрел вдоль пола, а меня пинали сзади. Мак свернулся клубком, закрывая голову. Грейси пыталась пробиться к нему и сама раздавала удары. Она и правда была отчаянная, только удары по ее телу звучали громче. Я пробовал крикнуть, чтобы все прекратили. Но из меня не выходило ни звука. На этом мои воспоминания обрываются.

*

Очнулся я оттого, что мне в горло лили воду. Это был Диллон. Я лежал на спине на полу в нашем углу. Эти потолочные плиты я узнал бы где угодно. Я смотрел в них, кажется, годами.
— Тихо, тихо. Тебе крепко досталось, — сказал Диллон. Я все равно с трудом сел. В глазах плыло, голова работала медленно. Болело все, мать его.
— Грейси, — прохрипел я.
— Цела. Помяли, но она крепкая.
Я кивнул. Похоже на нее. Он подал мне бутылку, и я еще отпил.
— А Мак?
Диллон не ответил. Я посмотрел на него, а он глядел в окно, на черное снежное поле.
— А Мак? — переспросил я громче.

— Маку… Маку все равно оставались часы, Крис.
— И… он?..
Диллон кивнул:
— Драки он не перенес.
— Черт. Нет, Мак. Только не ты, — простонал я.
— Он велел передать, что дописал письмо.
Я вдавил ладони в глаза:
— Где оно?
— Я положил тебе в рюкзак. Мне показалось, ты знаешь, что с ним делать.
— Так. А остальные?
— Напуганы. Но… как будто чуть покрепче. Они едят…
— Кого?
Диллон промолчал.
— Гарри?
Диллон глубоко вздохнул:
— Кстати… тебе надо поесть, Крис.
— А тот парень? Из Канзас-Сити. Он…
Диллон покачал головой:
— Они все равно не отпустили бы его. Ты же понимаешь.

— Значит, он все равно умер. После всего этого.
— Да.
— И Мака я тоже угробил.
— Маку все равно был конец.
Я ничего не сказал и выпил еще воды. Где-то рядом Грейси пела Дэну. Хоть ее я не угробил. Одной божьей милостью, правда, а Бог, я почти уверен, оставил Уайтфолл давным-давно.
— Крис, тебе надо поесть. Ты слаб. Телу надо чиниться.
Я опустил глаза на тарелку у Диллона на коленях. Куски серого мяса, пахнущие гнилью и смертью. И от них же у меня текла слюна.
— Не могу, — сказал я.

— Я слышал, что ты говорил Маку. Про свою девушку и ребенка. Ты когда-нибудь говорил Мелоди, что ради нее сделаешь все?
Глаза у меня метнулись к его лицу:
— Пошел ты.
— А ради ребенка сделаешь все? Ты ему нужен. Или ей. И Мелоди ты нужен.
— Ты поэтому это делаешь? — спросил я. — Ради Сары?
Диллон помолчал с минуту.
— Нет, не ради Сары. Нет никакой Сары. И не было. Я делаю это ради Сэма.
— Нет никакой Сары, — повторил я.
— Все, что я тебе рассказывал, правда. Только про Сэма, а не про Сару. — Он перевел дух. — Я его люблю.

Я посмотрел на мясо у него в руках. Значит, и правда любит. Раз он на такое идет. Против природы. Против всего, что делает его человеком. Он делал это ради Сэма.
Я поднял глаза:
— Сэм, который любит горы.
Диллон кивнул и снова опустил взгляд на мясо.
— Он, похоже, отличный парень, — сказал я.
Диллон чуть улыбнулся и опять протянул мне тарелку:
— Сделай это ради нее. Ради них.
Я медленно, долго выдохнул.
— Мак бы тебе за отказ по затылку дал, сам знаешь.

Мне хотелось засмеяться, да смеха во мне не было. Мак ни разу не ел знакомого человека. Он умер раньше, чем ему пришлось принять этот позор. А я знал, что я ем. И хорошо представлял, кого я ем. И не мог.

Но… то, что я не мог, ничего не значило. Потому что я был должен. Я подыхал с голоду. Я умирал. Мак умер за меня. Я был нужен Мел. Я был нужен нашему ребенку. И я протянул руку и взял кусок серебристого мяса. Прожарен насквозь, нарезан будто на рагу. От запаха мутило, и все равно рот наполнялся слюной. Я положил кубик в рот и стал жевать. Мясо было жесткое, безвкусное, и я проглотил его почти целиком. Взял еще кусок и съел. Потом еще и еще. И тут я озверел, одичал. Оголодал до бешенства.

Я видел его, пока глотал кусок за куском. Эккера. Он стоял в дверях своей комнаты. Смотрел на меня. С довольной усмешкой. А мне было плевать. Я ел, пока не остался последний кусок. И когда я потянулся за ним, над головой захрипела громкая связь. Кто-то из нас вскрикнул от неожиданности, кто-то ахнул. А потом мы все замолчали.

— Добрый вечер, господа. У меня хорошие новости! Буря утихла, снег от посадочных ворот расчищен. В ближайшие тридцать минут мы вас отправим, поэтому, пожалуйста, посмотрите на табло в зале и займите очередь у выхода, соответствующего вашему автобусу. Я знаю, что многие из вас в Уайтфолле пересаживаются, так что не забудьте еще раз проверить билет, прежде чем вставать в очередь. Водители уже прогревают автобусы, и через несколько минут мы все тронемся в путь. Благодарим вас за терпение во время этой задержки.
Все кончилось. Все кончилось, и мы уезжали.

Свет на вокзале вдруг вспыхнул, и нас залило ярким белым сиянием. И в нем мы разглядели свои преступления во всей полноте. Полуобъеденные тела. Лужи крови. Стекло. Поломанные вещи. Свои впалые щеки и ребра под кожей. И серый кусок мяса передо мной, который когда-то был моим другом. Я видел жилистые волокна мышц. И этот последний кусок я тут же съел. Потому что мы уезжали, а я все еще был голоден.

Мы поднялись, собрали то, что осталось от наших сумок, и, как во сне, пошли смотреть табло. У меня был четвертый выход. У Диллона — второй. У Грейси — первый. Мы стояли рядом и читали табло. И смотрели друг на друга, расходясь по своим очередям. Но не сказали ни слова. Говорить было нечего. Даже «прощай».
В сумке у меня остались только письмо Мака, какое-то тряпье и шесть долларов. Как в тумане, я смотрел, как открываются ворота, и шарил в кармане, ища билет: он был на месте, после всех этих недель, окровавленный и надорванный.

Ричард, наш прежний водитель, взял билет и молча его прокомпостировал. Я вошел в автобус и сел к окну, лицом к вокзалу. В салоне была всего горстка людей. Остальные погибли или пропали. Нас всех оглушило, мы не верили, что это правда, что мы выбираемся, что мы не умрем в Уайтфолле.
Когда мы отъезжали от вокзала, я заметил, что метель кончилась и видно на километры вокруг. За автовокзалом не было никакого городка. И никогда не было. Те, кто уходил наружу, не возвращались. Они терялись в белом ничто.
Кто-то плюхнулся на сиденье рядом, и я обернулся: Эккер запихивал билет обратно в рюкзак.

— О, Стайкс, не думал, что ты в моем автобусе. Тоже в Сиэтл?
Я смотрел на него.
— В Спокан.
— Хорошо. А я к девушке. У меня там и родня, только День благодарения у отца — всегда та еще, бля, радость из-за его жены. Я им даже не сказал, что приеду. Отсижусь у своей.
Я не ответил.
— К девушке едешь?
— К родне, — ответил я медленно.
— А, ну тогда не повезло. — Он расстегнул сумку, порылся и вытащил большой «Милки Уэй». — Хочешь? У меня их несколько.
Я уставился на батончик.
— У тебя были конфеты?!
Эккер пожал плечами:
— Приберегал. Они мои любимые.

Я вырвал батончик у него из рук, встал и, оттолкнувшись от его коленей, выбрался в проход.
— Меня, кстати, Люк зовут, — сказал он.
Я не ответил. Ушел в хвост и сел в пустом ряду. Я разорвал обертку, и батончика не стало меньше чем за минуту.
На первой же остановке, где была забегаловка, я вышел, купил три самых больших позиции из меню за доллар и бесплатно набрал воды в бутылку. Думать о том, что было в Уайтфолле, я не мог. Тело требовало: ешь, отдыхай, ешь, Мел. Уайтфолл дождется своей очереди.

Первое, что я сделал, получив чек, — посмотрел на дату. Вторник, двадцатое. За два дня до Дня благодарения. Значит, в Уайтфолле мы пробыли одну ночь. Одну. Ночь. Это было невозможно.
Я бросился к таксофону на стене здания, сунул монеты, которые нарочно взял сдачей, и набрал номер Мэнди.
— Алло?
— Мел?
— Привет, маленький. Ты где?
— Мел, когда мы с тобой в последний раз разговаривали?
— Что? — В голосе у нее было недоумение.
— Когда я последний раз звонил?
— Ну… вчера. Связь была плохая, я пыталась рассказать тебе про прием у врача. Ты меня слышал? Линия была совсем никуда.

Я постарался дышать глубже.
— Да, маленькая, я тебя слышал.
— Хорошо. Как дорога?
— Мел, а ты меня слышала? В трубке?
— Да. Ты сказал, что любишь меня и что ты всегда рядом.
— Да. И я рядом, Мел.
— Знаю.
— Я ради тебя сделаю что угодно. Ради тебя и нашей дочки.
— О, так это уже дочка? — засмеялась она.
— Да. Я прямо уверен.
Тут водитель свистнул, и я еще раз сказал Мел, что люблю ее и что позвоню из Биллингса.
Бургеры я старался растягивать, чтобы не стало худо. Меня все еще шатало от голода. С первого бургера меня чуть не вырвало. Дальше я ел по половине каждые несколько часов.

Из-за Пост-Фоллса я нервничал. Приехали мы вечером, около девяти. Было холодно, но не так, как на вокзале в Уайтфолле. Я вышел из автобуса, сжимая в руке письмо Мака. Я увидел ее сразу. Темные волосы, невысокая, как Мак. Но остановило меня другое — дети у нее на руках. Малыш на бедре и мальчик постарше, державший ее за руку. И был он вылитый дед. Я глубоко вдохнул.
Женщина волновалась, но глаза у нее горели. Она переминалась с ноги на ногу, а мужчина за ее спиной гладил ее по плечу и что-то шептал на ухо. Я обрадовался, что он тут. Ей понадобится опора, когда я отдам ей письмо.

Я подошел к дочери Мака и ждал, когда она меня заметит. Но она меня даже не видела — так пристально смотрела на ступеньки автобуса.
— Элейн?
Она вздрогнула, и глаза ее метнулись к моим. Брови сдвинулись в недоумении.
— Да?
Я протянул ей письмо:
— Это от вашего отца.
Она медленно взяла его и оглянулась на автобус:
— А где он?
— Он… он очень хотел приехать.
Больше я ничего не мог сказать. Оставалось надеяться, что остальное Мак написал ей сам.
— Он не приедет? — Глаза у нее налились слезами.
— Нет. Но он очень, очень хотел, Элейн. Больше всего на свете.
— Я… я не понимаю.

Я кивнул на листок у нее в руках:
— Прочтите письмо.
Я повернулся и пошел к таксофонам.
— Постойте! — окликнула она. Я обернулся. — Вы знали моего отца?
— Хотелось бы думать, что знал. — Я пожал плечами. — Может быть. Настоящего имени он мне так и не сказал.
Она помолчала.
— Артур Уоррен Маккензи. Вот его имя.
Я кивнул.
— Спасибо за письмо, — сказала она и повернулась к мужу. Я пошел к таксофонам, чтобы позвонить своей девочке.
«А ты был неправ, Мак. Вся твоя семья пришла тебя встречать».

*

Когда я сошел с автобуса в Спокане, я не обернулся. Эккер ехал дальше, хотя почти все время сидел в наушниках и играл в карманный покер. Мой плеер давно пропал — он пошел в огонь еще несколько недель назад.
А потом я передумал. Влез обратно в автобус, дошел прямо до его места и, не дожидаясь, пока он меня заметит, ударил его в лицо, а потом коленом по яйцам. Взял за волосы и поднял ему голову. Нос у него уже был разбит.
— Ну как тебе, Эккер? По-хорошему?
Я швырнул его на пол, а Ричард, наш водитель, орал, чтобы я убирался, и клялся, что на автобусы «Грейлур» меня больше не пустят.

В Спокане меня встречала родня. Они отвезли меня домой. Я ел, отсыпался и в конце концов окреп. Дяди взяли меня на работу, я отработал три недели, а на заработанное купил билет своей девочке. Билет на самолет.
В мае Мел родила нашу дочь. Мы назвали ее Аманда Грейси Стайкс.
В автобусной компании решили, что я сумасшедший, когда я позвонил «с жалобой». Мне сказали, что в Уайтфолле нет никакого вокзала. Более того, между Фарго и Грейт-Фоллсом в Монтане вообще нет никаких остановок. И, добавили они, города под названием Уайтфолл нет нигде в континентальных Штатах.

Мой билет давно пропал, так что доказать, что все это было, я не мог ничем. Ничем, кроме смертей. И я часто думал о тех делах о пропавших без вести и о том, куда они завели следователей. Если Уайтфолла нет, то и искать негде. Они, надо полагать, решили, что все эти люди попросту растворились в воздухе. А может, так и было.
Я стараюсь больше не думать об Уайтфолле, тридцать лет спустя, но по ночам он никуда не девается. В снах, которые превращаются в кошмары. Я так и не выбрался оттуда по-настоящему. Потому что я все время возвращаюсь. И всегда буду возвращаться в своих снах.

Оригинал: Whitefall, C. K. Walker

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Бывало с вами такое: ссора с любимым человеком уже выдохлась, а ты оглядываешься и думаешь — как мы до этого докатились? Прошло почти тридцать лет, и с чего у нас тогда все началось с Мелоди, я не помню. Зато навсегда запомнил, чем кончилось: я собирал вещи, а она плакала в ванной. Если гадать — скорее всего, дело было в деньгах. Нам было чуть за двадцать. Родни ни у нее, ни у меня почти не было. Паршивая работа, паршивая квартира, паршивая жизнь. Но мы были друг у друга. Любили друг друга. Мне говорили, что этого хватит. Хрена с два. Даже близко не хватило.

Три дня мы не разговаривали. Обходили друг друга стороной. По-моему, мы уже и не злились — просто устали. Слишком устали, чтобы в этот раз рушить стену между нами. А потом позвонили тетя с дядей из Вашингтона. Приезжай на День благодарения. Поработаешь на праздниках с дядьями, им нужны руки на лесопитомнике.
Я даже не раздумывал — сказал «да». А когда сказал Мелоди, понял по ее лицу: она расслышала то, что я говорю на самом деле. То, о чем тетя и дядя и не подозревали. Я уезжаю в Спокан на День благодарения и обратно не вернусь. Мелоди не стала спорить. Просто оцепенела. Как и я.

Билет на автобус от Бьюкенена до Спокана стоил сорок два доллара, и на еду в трехдневной дороге у меня осталось двадцать два. Я думал о том, что уезжаю от Мел, и от одной этой мысли наваливалась усталость. Сердце жгло как кипятком, а билет в один конец лежал в кармане и тянул вниз, будто стальной. Но вещи были собраны, и я уже сидел на автовокзале.
Вокзал был дрянной, как все автовокзалы. Мобильников тогда не водилось. Телевизоров тоже. Только горстка людей на жестких пластиковых стульях ждала, когда объявят номер их автобуса. Я поглубже затянулся «кэмелом» и вытащил билет — поискать свой.

Кристофер Стайкс
Автобус 881
Бьюкенен, Виргиния — Спокан, Вашингтон
Отправление: 13:35

Я глянул на часы на стене: 13:18. Глаза сами собой скользнули к двери. Уйти бы отсюда, вернуться домой, к Мел. Найти ее и сказать, что я виноват и никуда не еду. Но какая-то мелкая часть меня, упрямая, держала на месте. Сколько раз мы уже танцевали этот танец. И ни разу не помогло. Любовь — это роскошь, беднякам она не по карману.

— Автобус восемьсот восемьдесят один до Колумбуса, штат Огайо, производит посадку на седьмой платформе. Пассажиров автобуса восемьсот восемьдесят один просим пройти на седьмую платформу.
Черт. Докурить не успею. Я вдавил окурок в ближайшую пепельницу и встал, а глаза сразу метнулись к входной двери. Чего я ждал? Что решение всех наших бед само войдет сюда, легко и просто? Знака? Смелости плюнуть на все и вернуться к ней? Господи, как мне этого хотелось. Мел была для меня всем. И этого было мало.

— Уезжаете? — Я обернулся на голос. Маленькая женщина, в одной руке сигарета, в другой младенец. Она кивнула на мое место. Я в последний раз посмотрел на дверь.
— Садитесь. — Я подхватил сумку и пошел к седьмой платформе.
Передо мной стояло человек шесть, но водитель работал быстро: принимал багаж, проверял билеты.
— Это все? — спросил он, показав на мой рюкзак.
— Все.
— Приятель, ты же едешь на другой конец страны. В Вашингтон. У тебя в билете написано. Точно все?
— Точно. Оставлю при себе.
Водитель пожал плечами.

Я встал в хвост очереди у двери автобуса. В пятидесятый раз пожалел, что не хватило на самолет. Бьюкенен — Колумбус — Индианаполис — Чикаго — Миннеаполис — Биллингс — Спокан, с пересадками в Индианаполисе и в каком-то Уайтфолле в Северной Дакоте. Трое суток, мать их.

Женщина передо мной шагнула в салон, а я снова оглянулся на вокзал. Вот и все. В Бьюкенен я больше не вернусь. Кончено. Все кончено. Мы кончились. И это было до того неправильно. Всегда были я и Мелоди. Как бы нас ни колотило, мы всегда возвращались друг к другу. Нищета была тюрьмой, но сидели мы в ней вдвоем. А теперь я бежал один и оставлял ее за решеткой. Нет, так я не мог.
— Эй, ты едешь или как? — Мужик за мной был низенький, много старше меня и явно измотанный дорогой. От него еще и попахивало, но в этих автобусах это дело обычное. — Ну? Давай, парень, я сесть хочу.

Я кашлянул и поправил рюкзак.
— Извините. — Я повернулся к двери и поднялся в автобус. Чувства во мне бурлили сильные, а логики в них не было никакой. Я любил Мелоди, но вернись я сейчас — все останется по-прежнему. А так и у нее появится шанс.

Место я выбрал поближе к передней двери, чтобы первым выскакивать на перекурах. У окна как раз было свободно, туда я и сел, надеясь, что рядом никто не приткнется. Прислонился головой к стеклу и стал смотреть, как садятся остальные. Много мужчин поодиночке, несколько семей и одна девчонка — лет восемнадцать, от силы девятнадцать. Нервная, и, как и я, все оглядывалась на вокзал. Тоже, что ли, сомневается, уезжать ли из Бьюкенена?

Чем дольше я смотрел, тем яснее становилось: все наоборот. Нервничать-то она нервничала, но, похоже, не могла дождаться, когда сядет в автобус. Сдается мне, она от кого-то бежала. Глаза у нее так и стреляли на вокзал и обратно, даже смешно. Она переминалась с ноги на ногу и с каждой секундой придвигалась к двери, пока водитель проверял билет и брал ее сумку. Я следил за ней так пристально, что заметил, как она дернулась, когда кто-то вылетел из дверей вокзала. Краем глаза я уловил движение: человек несся к нашему автобусу.

Я выпрямился, готовый выйти и вмешаться, если между девчонкой и тем, кто за ней гнался, начнется драка. Но повернулся в сторону источника угрозы — и сразу узнал эти длинные кудрявые каштановые волосы, лицо сердечком и шальные зеленые глаза.
Я перелезал через сиденья и чужие ноги, лишь бы скорее выбраться. Только ступил на асфальт — Мел уже кинулась мне на шею, и все ее маленькое тело колотило от рыданий.
— Крис, прости, прости меня. Я думала, не успела. Думала, ты уехал и я не успею сказать.
— Мел. Мел, тихо, все хорошо. Ш-ш. Все в порядке, я здесь.
— Крис…
— Я здесь. Я всегда здесь.

Я перебирал пальцами ее длинные волосы, и кудри обвивались вокруг пальцев, как уже миллион раз до этого.
— Я д-думала, не успела.
— Успела, маленькая.
— Ты же не вернешься, Крис, — всхлипнула она.
Мне нечего было ответить. Потому что я и сам не понимал, что делаю. И зачем — тоже уже не понимал.
— Я хотела тебя отпустить. Правда хотела. Я знала, что ты этого хочешь, ты в Бьюкенене умирал. Задыхался. Я хотела отпустить тебя и не возвращаться, честное слово.
— Что? Мел, что случилось? — прошептал я ей в волосы.
Водитель захлопнул багажный отсек, обошел нас и полез в автобус.

— Две минуты, Ромео, и мы поехали.
— Мел. Маленькая, что случилось? — повторил я.
— Прости, прости меня. Я не знала. Так вышло. Я просто… меня от всего этого мутило, я не спала, не ела, а меня все равно рвало. Все время рвало. Вот я и… я проверила. Сходила в дешевую лавку и проверила. И я… я беременна, Крис.
Рука у меня замерла в ее волосах. Беременна. Мел беременна. Вот он, мой знак из дверей. Моя маленькая. Моя девочка.
— Ох, Мел.
— Прости, я просто… подумала, ты должен знать, — прошептала она.

Я обнял ее крепче и уткнулся ей в шею. Идиот я. Мел я бросить не смогу никогда, и даже эта попытка, доказала: какой я дурак. Она была моей. Они были моими.
— Ш-ш, все будет хорошо. Я сделаю, чтобы все было хорошо. Это наш ребенок. Наша семья. Мне не стоило уезжать, Мел.
— Мне так за тебя обидно. Я же знаю, ты… ты хотел начать заново, в другом месте.
— Нет. Без тебя никакого «заново» не будет.
— Слышь, приятель, нам ехать, — крикнул водитель со своего места. — Целуй девушку на прощание.
Я чуть отстранился и провел рукой по ее щеке.
— Вообще-то я никуда не еду. Сумку только заберу.

— Нет! — Мел рванулась от меня. — Нет, ты должен ехать. Поезжай к родным.
Лицо у меня закаменело, брови сошлись на переносице.
— Я тебя не брошу. Тем более теперь.
— Решай уже, пацан, я из-за этой хрени пересадку пропускать не намерен! — Голос я узнал: тот самый измотанный дорогой хмырь, что стоял за мной в очереди.
Я снова поднял глаза на водителя:
— Можете ехать.
— Нет! Нет. — Мел притянула мое лицо к себе, заставила смотреть на нее. — Ты хотел начать заново в Спокане. Так вот… я тоже хочу. У тебя там родня. Я… я буду работать здесь, а как накоплю на билет — приеду.

— Хрена с два. Я не оставлю тебя одну, да еще беременную, в нашей дерьмовой квартире в нашем дерьмовом районе.
— Со мной ничего не случится. Я хочу этого для тебя. Для нас. Крис, я и сама не хочу тут оставаться. Ненавижу Бьюкенен. Ты единственное, что в нем было хорошего. И со мной теперь частичка тебя. — Она тронула живот, а я накрыл ее руку своей. — Я поживу у Мэнди. Там спокойно. И дешевле. Несколько недель на диване перекантуюсь. Плюнь ты на квартиру. Поезжай в Спокан. Поработай со своими дядями. А я поработаю пока во «Фредди», накоплю, куплю билет и приеду за тобой.
— Нет.

— Крис! — Она притянула меня ближе и обхватила ладонями мое лицо. — Я не хочу растить нашего ребенка здесь. Только не здесь.
Она была на грани слез. И она была права. Бьюкенен был тюрьмой, а нищета — решеткой. Создавать тут семью я тоже не хотел.
Я глубоко вдохнул.
— Поехали, Ромео, последний раз зову!
— Я буду звонить тебе каждый день на остановках.
— Да, — прошептала она.
— И каждый вечер из Спокана.
Она кивнула, моргая, чтобы согнать слезы с лица.
— Три недели. Через три недели, не позже, ты в Спокане — или я возвращаюсь.
Она обхватила меня руками и прижалась крепко-крепко.

— Телефон Мэнди ты знаешь. Я люблю тебя, Крис.
Я обнял ее в ответ.
— И я тебя люблю. Вас обоих. Все будет хорошо.
— Да е-мое, пацан! Поехали! — Тот же измотанный хмырь. Только на этот раз его поддержал одобрительный гул остальных пассажиров.
— Будешь звонить каждый день? — прошептала Мел.
— Каждый день, маленькая. — Я поцеловал ее в макушку, отступил, еще раз сжал ей руку и отпустил. — Три недели.
Мел кивнула и улыбнулась — первый раз за… не знаю. Я помню, что когда-то Мел улыбалась. Кажется, сто лет назад. Я забыл, до чего это красиво. Чистый свет.

Я взлетел по ступенькам, перескочил через чьи-то ноги и плюхнулся на свое место — хвала небесам, еще пустое. Повернулся к окну, к своей красавице. Она все улыбалась, только уже не так ослепительно, а тепло, спокойно. Мне и самому было так же. Полно на душе. Будто что бы ни случилось, все сложится. Потому что я сам сделаю все, чтобы сложилось. И ничто не помешает мне позаботиться о моей девочке.
— Ну наконец-то, — буркнул кто-то рядом.

Водитель переключил передачу, автобус дернулся и пополз от вокзала. Мел махала мне. Она все еще плакала, но было в ней спокойствие. Потому что она в меня верила. Мы вдвоем собирались сделать так, чтобы все было хорошо.
Я смотрел на нее, пока мы не свернули на Девятнадцатую. Вокзал и моя девочка скрылись за углом, а я все глядел назад, потому что чувствовал: она там. Я ее не бросал. Мы были заодно.
— Мы, между прочим, опаздываем на одиннадцать минут.

— Чего? — Я дернулся от голоса. Это был Усталый Путник: приподнялся на сиденье и смотрел на меня поверх спинки. Тут я наконец разглядел его как следует. Дорога его потрепала, но он следил за собой. Лет шестьдесят с лишним. Волосы занятно перемешаны, бурое с сединой, одежда так и кричит: работяга. Карие глаза смотрели на меня в упор, прищуренные и недовольные.
— Одиннадцать минут — это не из-за меня. Из-за меня автобус простоял минут пять. Извините.
— У меня пересадка. И я из-за тебя ее, бля, пропускать не собираюсь.
Я рассмеялся.

— Да мы эти одиннадцать минут сто раз нагоним, пока доедем до вашей пересадки.
— Молись, чтоб нагнали. Я в Пост-Фоллс еду, к родне.
Я просто смотрел на него и не понимал, зачем он мне все это выкладывает.
— Это в Айдахо.
— Мужик, я знаю, где Пост-Фоллс. Мне просто все равно.
Он покачал головой.
— Сопляк. — И плюхнулся обратно на сиденье.

Я откинул голову на подголовник и уставился в окно, глядя, как уплывает Бьюкенен. За последние двадцать минут навалилось столько, что надо было переварить. Придется уговорить двоюродного брата Ллойда взять меня на постоянную работу, а не только на праздники. Придется вкалывать. Копить. Значит, не пить, но с этим и так пора завязывать — ребенок на подходе. Ребенок. Мать честная. Мы с Мел будем родителями.

— Добрый день, уважаемые пассажиры, меня зовут Брэдли, я ваш водитель до самого Сент-Луиса, если кто едет так далеко. Первая остановка — Колумбус, штат Огайо, там пересаживаются те, кто едет в Питтсбург, Кливленд и Луисвилл. Будем примерно через шесть с полови…
Я надел наушники и нажал на плеере «плэй». Полились первые ноты «Patience» Guns N’ Roses, и я закрыл глаза. Это была наша с Мел песня.

*

— Эй. Эй, просыпайся. Стоим.
Я вскинулся и сел прямо. Усталый Путник смотрел на меня волком.
— Всем надо выйти. Ты нас опять задерживаешь.
— Черт. — Я подался вперед и провел ладонями по лицу, пытаясь сообразить, сколько я проспал. — Где мы?
— Чарльстон. Давай, вылезай уже на хрен, водителю надо запереть автобус. У него перерыв.
Он схватил меня за руку и потянул с сиденья.
— Руки убери, иду! — Я стряхнул его и вышел в проход, подхватил рюкзак и закинул на плечо. — Никого я не держу, елки-палки.
— Ага, как же. Мне на пересадку надо.
— И мне, мужик. Всем куда-то надо.

Я спустился и кивнул водителю. Стояли мы на парковке у «Макдоналдса». Вот это удача. Я бы сейчас умял полдюжины биг-маков. Девочка вернулась ко мне, а вместе с ней и аппетит. Я двинулся было к дверям, уже чувствуя вкус этих чудесных бургеров. И тут вспомнил, что на три дня еды у меня двадцать два доллара. Плюс я хотел звонить Мел каждый день. А это межгород. И разговаривать я хотел не пару минут… Может, потерпеть до Колумбуса? На автовокзале еда наверняка дешевле, автоматы там всякие. Не сахар, конечно, но дотяну.

Я развернулся и пошел к кучке курильщиков у стены. Сигарет оставалось девять, а на новую пачку в дороге денег не было. Значит, эти последние. Оно и к лучшему, с ребенком-то на подходе. Черт. Ребенок.
— Извините. — Я обернулся на голос и опустил глаза: девчонка из нашего автобуса. Та самая, нервная, беглянка. Спокойнее она не стала, да ведь и отъехали мы от Бьюкенена всего на несколько часов. Мало, чтобы ей полегчало. Хорошенькая: темные глаза, смуглая кожа. Длинные волосы. И хотя она явно была на взводе, было в ней что-то прямое. Крепкое.

— Э-э, денег у меня лишних нет, отдать нечего, но я хотела спросить, можно ли стрельнуть сигарету?
Я вытряхнул одну и протянул пачку. Она взяла тонкими пальцами.
— Спасибо.
— Прикурить есть? — спросил я.
Она помотала головой.
— У меня вообще почти ничего нет.
Я дал ей прикурить, потом прикурил сам.
— Ну и куда путь держим?
Она затянулась и отвела взгляд.
— Карты к орденам, это правильно. Имя-то есть?
— Есть. А у тебя?
Я засмеялся. Эта девчонка не пропадет.
— Справедливо.
— Ну, спасибо за сигарету. Я вообще курю, только когда выпью, но…
— А не рановато тебе выпивать? — усмехнулся я.

Она не засмеялась и на мою болтовню не ответила — снова отвернулась. Ветер попытался унести ее слова, но я все равно расслышал:
— Мне для многого рановато.
Черт. Не надо было ее поддевать. Ей сейчас не до шуток. Я откашлялся.
— Держи.
Она повернулась ко мне и нахмурилась, глядя на мою протянутую руку.
— Нет.
— Держи, бери. — Я потряс перед ней пачкой.
— А… а что тебе за них надо?
— Ничего. Они твои.
Она все смотрела на пачку с опаской.
— Честное слово. Я тут… я только что узнал, что стану отцом месяцев через… не знаю, восемь, что ли. Все равно бросаю.
Глаза у нее вскинулись на меня.

— Та девушка на вокзале.
— Ага, это моя девушка.
Взгляд ее снова сполз к сигаретам. Я вздохнул.
— Ее зовут Мел.
Похоже, этого хватило — того, что я отдал ей кусочек себя. Она кивнула, все еще настороженно, и осторожно взяла пачку у меня из рук.
— Спасибо. — Сигареты она сунула в потрепанную сумку через плечо.
Больше мы не сказали друг другу ни слова. Водитель в конце концов вернулся в автобус, и народ потянулся следом. Это была моя последняя сигарета. Вообще последняя, если хватит духу. Черт, хотелось просто ею насладиться. Растянуть. А это значило, что в автобус я снова сяду последним.

Усталому Путнику это не понравилось. Когда я плюхнулся на место, он покачал головой:
— Ну конечно. Никакого уважения к людям, сынок.
— Иди на хер, — буркнул я.
Он вскочил с сиденья:
— Ты че щас сказал, а?
Я повторил громче:
— Я сказал: иди на хер.
Он сгреб меня за куртку и тряхнул раза два. Для мелкого мужичка силы в нем было больше, чем на вид, я стукнулся коленями о железные ножки кресла. Я вцепился ему в запястья, сжал, стал отпихивать.
— Убери от меня руки!
— Сучонок ты избалованный, весь автобус из-за тебя уже три раза ждал, а ты в нем всего четыре часа!
— Эй! — крикнул водитель.

— Отцепись, псих. — Я зашипел и толкнул его, стараясь не задеть тех, кто сидел с краю.
— Опоздаю на пересадку — я тебе, сука, фонарей навешу. Меня люди ждут!
— А ну прекратили оба и сели! — снова заорал водитель. Никто и не думал вмешиваться.
— Слушай, за Бьюкенен я извинился. А в прошлый раз я спал, и уж за это извиняться точно не стану.
— Ты сейчас весь автобус держал, пока свою сигарету сосал!
— Я сел сразу за той семьей, что в конце. Это ты сейчас автобус держишь, сволочь.

— Сесть немедленно, или высажу обоих. — На этот раз водитель встал. Усталый Путник тут же выпустил меня и пихнул напоследок. Я плюхнулся на свое место.
— Псих ненормальный, — пробормотал я. Он посмотрел на меня с отвращением и сел впереди.
Водитель сверлил нас обоих взглядом.
— Еще раз такое увижу — обоих высажу на обочину. Вы людей пугаете. Тут дети едут. Ясно?
Я отсалютовал ему двумя пальцами, а гад впереди буркнул что-то вроде согласия. Водитель кивнул:
— Это вам единственное предупреждение. — Он сел, включил передачу, и автобус наконец выкатился с парковки.

Я попробовал уснуть, но был слишком голоден и слишком взвинчен. Смотрел в окно на встречные машины. В некоторых ехали дети, и в эти я вглядывался пристально. Прошуршал седанчик: отец, а сзади в кресле малыш. Отец курил, ребенок спал. И хотя окно было приоткрыто, я видел, как дым тянется с переднего сиденья назад, к спящему пацану. Ну уж нет. Я таким не буду. С сигаретами покончено. Таким отцом я не стану.

Мимо шли и шли машины. Я стал придумывать, кто они и куда едут. «Линкольн» — в Нью-Йорк, присматривать за слиянием компаний. Пикап с прицепом — в Луисвилл, покупать лошадь. Минивэн с довольными родителями — в Диснейленд, всей семьей. Да, я тоже так сделаю. Свожу своего ребенка в Диснейленд. Ни мне, ни Мел такого в детстве не досталось. И для нее я тоже хотел это устроить.
— Эм-энд-эмс?
Я резко повернул голову: кто-то сел рядом. Беглянка.
Я не понял:
— А что с ними?
Она нахмурилась:

— Хочешь? — И протянула желтый пакетик. — Извини, они с арахисом, других под рукой не было, когда я… когда уезжала. — Она осеклась и опустила взгляд на пакетик. — Ну так что, будешь?
Я подставил ладонь:
— Еще как, я умираю с голоду. Арахисовые — самые лучшие.
Тогда она улыбнулась. Улыбка была маленькая, до глаз не дошла, и больше от облегчения, чем от радости, но все-таки улыбка. И, как у моей Мел, чертовски красивая. Она наклонила пакетик над моей ладонью и не остановилась, пока он не опустел.
— Точно? Я-то слопаю все, мне не жалко, но они вообще-то твои.

Она кивнула, смяла обертку и сунула в свою большую сумку.
— Точно. — Она поднялась и посмотрела в сторону своего места в хвосте.
— Спасибо. — Я закидывал в рот драже горстями.
Она снова глянула на меня сверху:
— Не за что. — А потом чуть нагнулась и понизила голос до шепота: — Ты только не наседай на него, ладно? — Она кивнула на сиденье передо мной.
— Да ну брось, ты за него? — прошептал я с полным ртом шоколада.
Она покачала головой:
— Нет. Просто мне кажется, он не со зла. Я хорошо чувствую, чего человек хочет. По-моему, он просто нервничает.

— Из-за чего нервничать?! Он сказал, что едет к родне.
— Не знаю. — Она пожала плечами. — Спроси у него.
И ушла к себе. Я закатил глаза. Ничего я у него спрашивать не стану. Даст бог, в Индианаполисе он сядет в другой автобус. Где этот Пост-Фоллс в Айдахо, я представлял смутно, но молился, чтобы туда ехали не через Чикаго.

Ночь наступала медленно: серый асфальт за окном чернел, машины рядом теряли цвет. Впереди показались городские огни — не теплые и приветливые, а резкие, яркие. Колумбус. Куплю что-нибудь в автомате. Наберу воды из фонтанчика. Выкурю сигарету. А, черт, последнее вычеркиваем. Кожу уже начинало покалывать изнутри. Ну и плевать. Еда. Вода. Туалет. Позвонить Мел. Вот на чем я сосредоточился.

Автобус ушел с трассы, потянулся по оживленным улицам центра и подкатил к автовокзалу Колумбуса. Двери открылись, я встал размяться и покосился на часы у водителя. И заулыбался. На несколько минут раньше. Съел, Усталый Путник?
— Так, граждане, выходят все, личные вещи в автобусе не оставляйте. Кто едет дальше восемьсот восемьдесят первым до Индианаполиса — посадка в двадцать пять девятого. Кто едет в другие места — было приятно ехать вместе, спасибо, что выбрали нас.

Сначала туалет, потом фонтанчик, потом автомат. Я взял упаковку клубничных «поп-тартов» и пакетик орехов и сел есть. К восьми я уже не мог дождаться разговора с Мел. Я нашел в углу таксофон и потратил двадцать пять центов. Соединили сразу.
— Алло?
Я расстроился, услышав в трубке голос Мэнди.
— Привет, Мэнди, это Крис. Можно Мел?
— Привет, Крис. Она на работе, взяла двойную смену. Просила передать, если позвонишь: будет дома часа в два ночи.
— Черт.
Голос Мэнди смягчился:

— Понимаю. Извини. Я хотела вообще не брать с нее за комнату, чтобы она больше откладывала, а она ни в какую — буду платить, и все. Чует мое сердце, она теперь будет хвататься за все двойные подряд.
— А это… это ничего? Столько на ногах, когда она…
Я не знал, что Мел рассказала Мэнди.
— Беременна? — Мэнди засмеялась. — Ничего с ней не сделается. Наша девочка крепкая.
— Ага. Спасибо, Мэнди. Скажи ей, что раньше завтрашнего утра я не позвоню. И скажи… скажи, что я здесь, рядом. Передашь?
— Передам, Крис.
— Спасибо. Пока, Мэнди.

Я повесил трубку, радуясь, что не спустил больше четвертака на разговор, в котором так и не услышал свою девочку. У девятого выхода уже стояла очередь на восемьсот восемьдесят первый. Мне снова хотелось к окну, и я пристроился за длинным нескладным парнем примерно моих лет. Из Бьюкенена он не ехал, но новых лиц вообще прибавилось. Хватало и старых, включая Беглянку и, к великому моему огорчению, Усталого Путника.

Я вошел следом за Нескладным и сел напротив него, у окна. Пока я переворачивал кассету «Ганзов», Нескладный достал блокнот и начал рисовать. Или чиркать, не разберешь. Я смотрел, как его рука быстро и уверенно ходит по бумаге. Видно, художник он что надо. Ни одного лишнего движения, ни секунды сомнения.
— Это пейзаж. Горы.
— А? — Я так засмотрелся на его руки, что не заметил, как он поймал мой взгляд.
Он коротко глянул мне в глаза:
— Моя девушка любит горы.
Я кивнул:
— Здорово. К ней и едешь?
— Ага.
— Здорово.

На том и кончилось. Нескладный рисовал дальше, а я откинулся в кресле. До Индианаполиса всего несколько часов, там пересадка. Даст бог, не попадусь больше Усталому Путнику под руку. Я усмехнулся: на этот раз-то я сел в автобус раньше него. Он сидел почти в хвосте, Беглянка — примерно посередине между нами. Уснул я быстро, надеясь проспать до полуночной остановки.
— Эй. — Я вскинулся от голоса Нескладного.
— Что? — просипел я.
— У тебя барахло вывалилось.
Сумка лежала на полу, из нее высыпалось все подряд.
— Черт. — Я нагнулся и стал запихивать вещи обратно.
— Крепко спишь.
— Знаю.

— Моя тоже крепко спит. — Он чуть улыбнулся, глядя на рисунок, который, похоже, был готов.
— Давно не виделись? — предположил я, усаживаясь прямо. Вообще-то я не любитель разговоров в автобусе через всю страну, но Нескладный был нормальный мужик.
— Почти год.
— Как ее зовут? — спросил я.
Он помедлил. Это я понимал: я и сам о себе незнакомым не рассказываю.
— Сара, — сказал он наконец. — Бухгалтер. Умная. Куда умнее меня. А я ей все равно нравлюсь.
— Здорово. Моя тоже куда умнее меня. Давно вы вместе?
— Года четыре, то сходимся, то расходимся. Но теперь, по-моему, всерьез.
— Да? Ну и молодец.

— Спасибо. — Он закрыл блокнот и убрал в сумку. — О, вот и Индианаполис.
Я повернулся к окну. Мы явно въезжали в большой город. Не мешало бы размяться и покурить. Ни о чем другом я думать не мог. Мне нужен был никотин. Черт. И тут я вспомнил того отца и дым вокруг его ребенка. Нет. Туалет, вода, пересадка. Звонить Мел было бессмысленно, только начало первого.

Мы приехали на вокзал, и я купил еще пачку «поп-тартов» на утро. Посмотрел билет: посадка на девятьсот пятидесятый у первого выхода, минут через десять. Народ уже выстраивался, ну и я тоже, снова молясь, чтобы Усталый Путник ехал каким угодно другим автобусом. А он вот он, в очереди, почти первый. Увидел меня и разочарованно покачал головой. Да я от тебя тоже не в восторге, приятель.

Беглянка и Нескладный тоже стояли в моей очереди. Этим двоим я обрадовался. Нормальная компания. Водитель проверил билеты и пустил нас. На этот раз я сел ближе к концу. Беглянка — на пару рядов позади, Усталый Путник еще дальше, а Нескладный ближе к началу. Соседа мне снова не досталось, и я порадовался своему везению.
Через несколько минут поднялась водитель. Она уже закрывала дверь, когда по стеклу громко забарабанили. Женщина хмуро посмотрела вниз, потом все-таки открыла. Тому, кто поднялся, она вежливо кивнула. Он улыбнулся и сунул ей билет.

— Чуть не опоздали. Время отправления уже прошло. — Водитель, женщина под пятьдесят, все же улыбнулась в ответ. — Хорошо, что успели.
— Ну а как же, мне в Чикаго надо. Свой автобус я не пропущу, детка.
Голос его мне сразу не понравился. Он лип к коже, как жирная волна, — маслянистый и кислый.
— Так, ладно, вы садитесь. — Ей явно не понравилось, что какой-то хмырь под тридцать зовет ее «деткой». А может, он и моложе, просто жизнь потрепала. Чем ближе он подходил, тем лучше я его разглядел. Дерганый, весь какой-то расхристанный, чесался и, похоже, был под чем-то. И вонял.

Он двинулся в хвост, разглядывая всех подряд. Я догадывался, что он ищет, и от этой догадки мутило. Я обернулся к Беглянке. Она сидела одна, и лицо у нее делалось все тревожнее по мере того, как он приближался. Чувствовала то же самое, что и все мы. И была единственной одинокой женщиной в автобусе.

Я сразу понял, в какую секунду Космач ее заметил. Глаза у него загорелись, и он прибавил шагу. Я привстал, чтобы пересесть к ней, но он был уже слишком близко. Краем глаза я уловил движение и оглянулся. Усталый Путник перебрался вперед и сел рядом с ней. Он понял, что я задумал, и кивнул мне: девчонка прикрыта. Космач нахмурился — и уселся прямо позади нее. Мы с Усталым Путником переглянулись, и в этом взгляде было сказано больше, чем в ином разговоре. Он останется при ней, а я тут, если понадоблюсь. Я опустился на место и заметил, что Нескладный следил за всей этой пантомимой. Космач был некрупный, но взрывной и непредсказуемый. Чем больше людей наготове, тем лучше.

Водитель — по громкой связи она представилась Сандрой — вырулила на трассу и повела автобус к Чикаго. Я ждал этого города: будет раннее утро, я позвоню своей девочке, а потом еще раз из Миннеаполиса.
Почти всю дорогу было тихо, пассажиры спали. Слышались только редкие тихие голоса, легкий храп да шорох карандаша Нескладного. Наушники я так и не надел — на случай неприятностей. И неприятности в итоге случились. Уже светало, когда Беглянка вскрикнула:
— Не трогай меня!
Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Космач убирает руку из-под ее пледа.

— Ты так сладко спала, — промурлыкал он. — Красиво. Прямо принцесса.
Усталый Путник уже развернулся и навис над ним:
— Женщин без разрешения не трогают.
— Спокойно, дед. — Космач с ухмылкой откинулся на спинку. — Я ей волосы с лица убрал, и все.
— Не только волосы! — прошипела Беглянка.
— Да брось, тебе понравилось, детка, я же видел. Ты спала и мурлыкала.
— Пошел ты!
Ругань разбудила почти весь хвост автобуса. Я встал и кивнул Космачу:
— Может, поменяемся местами?
Тот оскалился:
— Мне и тут неплохо.
— Это не просьба. Передо мной ряды пустые, там тебе будет проще держать руки при себе.

— Да? А если она не хочет, чтобы я держал их при себе?
— Поверь, очень хочу, — процедила Беглянка.
Усталый Путник поднялся и кивнул в мою сторону:
— Иди-ка ты отсюда.
— Нет, — засмеялся Космач.
— Тогда пусть она пересядет. — Я протянул Беглянке руку. Она протиснулась мимо Усталого Путника и села рядом со мной.
— Отстань от девочки, — сказал в наступившей тишине мужчина с задних рядов.
— Извращенец, — тихо сказала какая-то женщина, но услышали все. Космач обернулся:
— Кто сказал? Кто, бля, сказал?
— Остынь, мужик, скоро Чикаго, — сказал я ему.

— Да? А я в Чикаго не выхожу. А ты? А эта твоя красотка выходит?
— Закрой рот, малый, — сказал Усталый Путник, и Космач засмеялся.
Тут громкая связь рявкнула на весь салон, разбудив передние ряды: мы в Чикаго, а кто едет дальше девятьсот пятидесятым, посадка через час. Времени в обрез.
Сигарету мне хотелось до зубовного скрежета. Я даже подумал стрельнуть одну обратно у Беглянки, но перед глазами стоял тот отец с ребенком на заднем сиденье. Я выдержу. Ради Мел.
Как только я вышел, сразу сунул четвертак в таксофон. Мел взяла трубку после второго гудка.
— Привет, маленькая.
— Привет.
— Ты где?

— В Чикаго. Я знаю, ты только пару часов как легла…
Молчание.
— Прости. Мне просто надо было услышать твой голос.
— И мне твой надо. Я скучаю.
— Я тоже. Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо. Устала. Одиноко. Но я рада, что ты поехал. Нам это нужно.
Я привалился к таксофону.
— Знаю. Только ненавижу все это.
— И я. Всего пара месяцев…
— Недель, маленькая. Недель.
— ОПУСТИТЕ ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ЦЕНТОВ ДЛЯ ПРОДОЛЖЕНИЯ РАЗГОВОРА.
Я торопливо зашарил по карманам. Черт. Межгород по таксофону — четвертак за минуту? Твою мать.
— Крис?
— Да?
— Ничего, я пойду досплю. Позвонишь из Миннесоты?

Я вздохнул. Конечно, она устала. Нельзя держать ее у телефона только потому, что мне хочется слышать ее голос.
— Да, маленькая, через несколько часов позвоню.
— Хорошо. Я тебя люблю, Крис.
— И я тебя. Спокойной ночи.
Я повесил трубку и взъерошил волосы. Черт. Подошел к автомату, взял воду и еще пачку «поп-тартов». Если придется до самого Вашингтона питаться одними «поп-тартами» — буду питаться. Ничто не помешает мне звонить Мел каждый день и говорить столько, сколько она захочет.
— Пассажиры девятьсот пятидесятого до Миннеаполиса, пройдите на шестнадцатую платформу.

Я подошел к шестнадцатому выходу и впервые обрадовался, увидев в очереди Усталого Путника. Но там же, к сожалению, стояла и Беглянка. А через несколько человек за ней — Космач.
— Эй, Беглянка! — позвал я. Она оглядывалась, пока не нашла меня взглядом. — Иди сюда, ко мне.
Беглянка поняла, куда я смотрю, и, проходя мимо Космача, покосилась на него. Тот сделал похабное движение языком, и она отвернулась.
— Мерзкий тип, — сказала она, подойдя.
— Знаю. Пусть уж лучше он первым выберет себе место.
Беглянка кивнула. А потом сказала:
— Спасибо.
Я шагнул чуть ближе, но не дотронулся до нее.

— Не за что.
Мы стояли в хвосте очереди, так что остались только одиночные места. Беглянка, к моей радости, села рядом с Нескладным. А мне досталась соседка, которой раньше в нашем автобусе не было и которая выглядела так, будто едет уже несколько месяцев. Она устало мне кивнула и отвернулась к окну. Я впервые за несколько часов закрыл глаза.
Заварилось все где-то у Мэдисона. Я проснулся от крика: Нескладный получает по морде, Усталый Путник пытается удержать Космача в проходе, а Беглянка чуть не с ногами встала на сиденье, машет водителю.

— Ну что, теперь махнемся местами, слабак?! — Космач снова врезал Нескладному в живот, и Усталый Путник почти ничего не мог с ним поделать.
— Пошел ты! — Нескладный ударил в ответ, но Космача это не остановило.
— Сядь на свое место, черт бы тебя побрал! — Усталый Путник попробовал заломать его в проходе.
Космач стряхнул его легко, развернулся и пнул старика, которому явно перевалило за шестьдесят. Весь автобус загудел от возмущения, но лезть никто не спешил. Нескладный снова попытался оттеснить его от Беглянки — и рухнул от одного удара в лицо.

— Ну? Еще кто-нибудь хочет? — Космач сел на место Нескладного и погладил Беглянку по ноге, а та пыталась его отпихнуть. — Иди сюда, детка, садись ко мне на коленки.
Я перемахнул через спинку и оказался в проходе раньше, чем он успел усадить ее к себе. Сгреб Космача за рубаху и вздернул. Усталый был стар, Нескладный не привык получать по лицу, а я зарабатывал руками. И в барах дрался немало. Пусть он был обдолбанный и на удивление жилистый — против меня он не тянул.
Я поволок его по проходу, а он тявкал и матерился. Пара пассажиров успела пнуть его, пока я тащил его мимо.

— Куда ты меня тащишь?! — верещал Космач.
— Выходишь.
— Хрена лысого! Они первые на меня напали! Я с девчонкой по-дружески поговорить хотел!
— Ага, очень по-дружески.
Сандра, видно, что-то расслышала: автобус уже прижимался к обочине.
— Отпусти! Мэм! Мэм! Этот человек меня избивает, вызовите полицию! — хрипел Космач, пока я стаскивал его по ступенькам.
Сандра фыркнула:
— По-моему, это вы приставали к бедной девочке и пинали старика. Такого в моем автобусе не будет. Выходите здесь.
Она открыла двери, и я вытолкнул его наружу. Он приземлился на ноги и тут же крутанулся:

— Не имеете права! Я заплатил! Я буду жаловаться! Автобус девятьсот пятьдесят! И бросать меня тут нельзя, у вас моя сумка!
Из-за моей спины вылетел рюкзак и шлепнулся в грязную лужу ниже по откосу.
— Вот твоя сумка, — сказала Беглянка, повернулась и пошла на свое место.
— Счастливого пути. — Я улыбнулся ему, и водитель закрыла передо мной двери. Космач попытался бежать за автобусом, но мы уже тронулись. Пассажиры показывали ему в окна средний палец и кричали гадости. Кое-кто хлопал меня по ладони или одобрительно кивал.

Беглянка вела Усталого обратно на место, Нескладный уже сидел рядом. Я вытащил бумажные платки, которые Мел когда-то давно сунула мне в рюкзак, и протянул им.
— Крепко он тебе заехал, Нескладный, — сказал я.
Тот засмеялся:
— Меня зовут Диллон.
— Диллон. А я Крис.
— Мак, — вставил Усталый Путник. — Я Мак. Рад знакомству, Крис. Спасибо, что вмешался.
— Ага, меня как раз молотили, — засмеялся Диллон.
— Ничего тебя не молотили! Просто он был весь на метамфетамине, — подала голос Беглянка. — И спасибо. Всем вам. Я Грейси.

— Ну, повеселились. Хорошо бы кто-то из вас вышел в Минни насовсем, — засмеялся я.
— Не выйдет, я до Айдахо, — сказал Усталый Путник, который теперь стал Маком.
— Каспер, Вайоминг, — сказал Диллон.
Грейси помедлила:
— Биллингс, Монтана. Я там никого не знаю, но… не знаю. Говорят, хорошее место.
Я кивнул:
— А я в Спокан. Похоже, всем нам ехать долго.
— На, садись, — кивнул мне Мак.
— Зачем?
— Надо промыть.
— Что промыть? — спросил я.
— Он тебя за руку укусил, — показала Грейси.
Я посмотрел на руку. Елки, и правда. До крови. Я откинул голову и закрыл глаза:
— Твою мать.

— Да не переживай, ничего с тобой не будет.
— Ага, он же такой чистенький, — закатил я глаза.
Диллон рассмеялся и полил мне руку перекисью, которую достал бог знает откуда.
Дальше я, видно, опять уснул, потому что очнулся от того, что Мак осторожно меня тормошил:
— Эй, вяленого мяса хочешь?
Я моргнул и сел:
— Чего?
— Мяса. У тебя такой вид, будто ты сто лет не ел.
— Так и есть, — донеслось от Грейси через проход.
Я сел прямо, потер глаза и взял у Мака полоску вяленого мяса.
— Где мы?
— На границе, — сказала Грейси.
— Какой границе?
— Почти въехали в Северную Дакоту, — ответила Грейси.

Я подскочил:
— А Миннеаполис?!
— Ты его проспал, — сказал Мак. — Крепко. Ты говорил, что едешь до самого Вашингтона, вот я и не стал будить.
— Не стал?! Мне надо было позвонить девушке!
— Позвонишь из Уайтфолла, — сказала Грейси. — Там большой вокзал, много кто пересаживается. Мы с Маком тоже.
— И далеко до этого Уайтфолла? — спросил я, теряя терпение.
Рука Диллона легла на спинку моего кресла, обняв подголовник.
— Часа два. Да ты и не потерял ничего. В Миннеаполисе к таксофонам было не подступиться. Я тоже должен был Саре позвонить. Не успел. Позвоним в Уайтфолле.

— Господи. — Я стукнулся затылком о спинку. Черт, черт. Я не знал, в какую смену сегодня Мел. Я должен был позвонить из Миннесоты. А если она волнуется? Скорее бы этот Уайтфолл.
Мак молча скормил мне весь свой пакет вяленого мяса, и я был ему благодарен. Может, он и не такой уж скверный. Просто ему надо куда-то успеть — и, сдается мне, успеть очень важно.

Снег пошел сразу за границей штата. Сперва редкие хлопья, потом повалило, а под конец накрыло сплошной белой стеной. Как водитель вообще что-то видел, ума не приложу. И хотя от границы до Уайтфолла было часа два, тянулись они как пять. Когда включилась громкая связь, казалось даже, что уже садится солнце. Только тут до меня дошло, что водителя-то в Минни сменили.

— Уважаемые пассажиры, вас приветствует Ричард, ваш водитель. Подъезжаем к вокзалу Уайтфолла. Смотрю, тут стоит еще несколько автобусов, это хорошо для тех, у кого пересадка: если погода не подведет, все пойдет по расписанию. А погода, как видите, дрянь. Стоянка двадцать минут. Обычно я бы рассказал, где в городе можно взять горячей еды, но из вокзала в Уайтфолле выходить не советую: там настоящая метель.

Он был прав, разглядеть хоть что-нибудь было трудно. Из слепящей белизны медленно проступили чистые стены вокзала из красного кирпича. Вокзал был приличных размеров, хотя до Индианаполиса не дотягивал. Автобус остановился, двери открылись.
— Вещи забирайте все, выходят все, даже те, кто едет с нами дальше до Рапид-Сити. Посадка в семнадцать сорок, сейчас семнадцать двадцать.

Семнадцать двадцать. У меня тут должна была быть спокойная трехчасовая стоянка, а выходило, что на поиск и посадку в четыреста четырнадцатый есть десять минут. Неужели погода настолько испортилась? Неужели мы так плелись? Я вскочил, чтобы выйти одним из первых.
— Рад был познакомиться, удачи всем. Мак, у нас десять минут до автобуса.
— Видел, — проворчал он.
На вокзале творилось безумие. Внутри набилось человек семьдесят, считая нас, а изнутри здание оказалось не таким уж большим. Все кричали, огрызались друг на друга, в дальнем углу надрывался младенец — сплошной хаос.

— Что за чертовщина… — сказал рядом Мак.
— Да ладно, давай сначала найдем свою платформу.
В кассе никого не было, и я пошел к табло у входа. Нашел четыреста четырнадцатый, а напротив, где должен быть номер платформы, — пусто. Голое место. Да и вообще… все строки были пустые.
— Что тут происходит, черт возьми?
Ответил мне парень, стоявший под табло, привалившись к стене. В футболке «Чифс», с таким видом, будто только что подкатил на папином «лексусе».
— Автобусы отменили. Все. Табло такое с самого утра, с первого рейса из Канзас-Сити.

— Да чтоб вас, мне на пересадку! Мне надо в Пост-Фоллс! — Мак побагровел и тяжело задышал. Он был взбешен.
Парень засмеялся, но смеха в этом не было.
— Ну так топай пешком.
— Ах ты щенок, — заорал Мак и шагнул было к нему. Я перегородил ему грудь рукой.
— Спокойно, Мак, у человека просто день не задался. Как и у всех нас.
— Во-во, нам всем куда-то надо, Мак. Так что ВЕДИ СЕБЯ ПРИЛИЧНО, — поддел козел.
Он отошел, и Мак сбросил мою руку.

— «Веди себя прилично», сволочь! Их правда все отменили? Мне нужен четыреста четырнадцатый на Пост-Фоллс. Меня в девять вечера встречают. Я сказал — в девять. Мне нельзя опаздывать. Я обещал.
Появилась Грейси:
— Вот черт. Триста двенадцатый на Биллингс тоже отменили.
Я снова посмотрел на табло и вздохнул:
— Похоже, никто отсюда сегодня не уедет. Может, поищем, с кем поговорить?
Грейси хмыкнула:
— Я пробовала. Ни одного работника, ни одного водителя. Я даже стучала в дверь «только для персонала» — никто не открыл.
— Зараза, — рядом вдруг возник Диллон. — Мне надо Саре позвонить.

— Мне тоже надо к телефону, — сказал я. — Мак?
— Нет… нет. У меня… у меня нет ее номера. Только адрес. А письмо не успеет.
— Черт, — сказал я.
— Вот и я о том.
Я похлопал Мака по плечу и пошел за Диллоном к таксофонам. Их было два, свободен один.
— Иди ты первый, — сказал он.
— Спасибо, друг.
Гудки тянулись так долго, что я уже не надеялся. А когда Мел взяла трубку, связь оказалась дрянная. Из всего, что она говорила, я разбирал процентов семьдесят, не больше. Я извинился за Миннеаполис, она поняла. Сказал, что в Спокан, похоже, приеду с опозданием и что застрял в метель в Северной Дакоте.

— Какой ужас. Сильная метель?
— Помнишь Нью-Йорк четыре года назад?
— О господи.
— Только хуже.
Дальше она сказала что-то, чего я не расслышал. Я попросил повторить.
Треск… треск… «врач»… треск… «прием»… треск… «может, в понедельник».
— У тебя прием в понедельник?
Треск… «Крис?»
— Мел?
Связь оборвалась. Я несколько секунд смотрел на трубку, потом полез в карман за новым четвертаком.
— Не трать, — предупредила стоявшая рядом высокая блондинка. — Связь будет такая же дрянная.
Я продолжал шарить в кармане.
— Я хотя бы попробую, — пробормотал я.

— Побереги деньги, сынок, — сказал пожилой мужчина рядом с ней. — Она права. Это буря мешает. Лучше подождать, пока поутихнет.
Я глянул наружу — там была одна белизна.
— Думаете, поутихнет?
— Обязана, — сказала женщина. — Мне надо в Чикаго.
— Понятно. А мы как раз оттуда, — сказал я.
Мужчина кивнул:
— Автобус из Миннеаполиса. Видел, как вы зашли. — Он протянул руку: — Джон Поллок. А это моя дочь Эмили.
Я пожал ему руку:
— Крис Стайкс.
Я протянул руку и Эмили — та пожала ее так, что чуть не раздавила.
— Устраивайтесь на ночь, Стайкс. Никто отсюда до утра не уедет, — сказала она.

— Да? Кто это сказал?
— Объявили по громкой, пока ты висел на телефоне, — ответил Джон.
Мы с Диллоном переглянулись. Плохо дело. И особенно плохо для Мака.
— Приятно познакомиться, — бросил я, и мы с Диллоном двинулись туда, где в последний раз видели старого усталого путника. Он сидел на стуле у той двери, через которую мы вошли. Рядом курила Грейси. Господи, как бы мне сейчас пригодилась сигарета.
— Как ты, Мак?
— Дозвонился до своей? — спросил он.
Я пожал плечами:
— Связь дрянная.
Он посмотрел на Диллона:
— А ты? Дозвонился до своей?
Диллон покачал головой:
— А смысл?
Мак кивнул:

— Значит, всем нам крышка.
Я сел напротив него и только тут заметил, что почти все с нашего автобуса устроились в этом же углу.
— И что теперь? Просто ждать?
Грейси кивнула:
— Ага. До утра мы тут застряли.
— Кому-нибудь чего-нибудь привезти из забегаловки? — спросил мужчина, которого я помнил по автобусу. — Рискну выйти, может, найду поблизости «Макдоналдс» или еще что.
Несколько человек подняли руки и дали ему денег. Видит бог, соблазн был велик. Но мне нужно было беречь каждый цент на таксофон. Я взял в автомате «сникерс».

Я смотрел, как он идет к входной двери. Он воевал с ветром и с дверью, и все, что от него осталось, — снежная пыль, залетевшая в здание. Имени его я так и не узнал. Больше мы его не видели.
Мы кое-как устраивались в креслах. Младенец, где бы он ни был, перестал орать около девяти. Грейси, растянувшись на полу между моим креслом справа и креслами Диллона и Мака слева, уснула первой. Вокзал затих, и к часу ночи со мной остались только шепот и ветер. В половине второго я снова попробовал дозвониться до Мел, и, кажется, трубку взяла Мэнди, только треск стоял такой, что разобрать было невозможно.

Уснул я часа в три и проспал до восьми. Люди уже ходили по залу. Может, солнце и встало, поди пойми. За ночь снега навалило немыслимо, окна почти целиком завалило сугробами. Там было метра два, не меньше. Полный бред.
— Эй, ты.
Я протер глаза и посмотрел на смутно знакомого мужика:
— Я?
— Ты, ты. Звать как?
— Стайкс.
— Ладно, Стайкс. Тот тип вчера взял у меня деньги на бургер и не вернулся.
— Ясно.
— Наверняка собрал со всех наличку и снял себе номер в гостинице.
— Ясно.
— И что? Что ты будешь с этим делать?
— В смысле? Я ему денег не давал.

— Ну да, только ты у нас тот, кто решает вопросы. Ну, как с тем нарком в автобусе. У меня вопрос, вот ты мне его и реши.
— Слушай, не знаю, кто тебе это внушил, но с твоими деньгами я ничего сделать не могу. Если он в гостинице, утром вернется к своему автобусу. Тогда с него и спрашивай.

Я оставил его и пошел в туалет. К женскому очередь загибалась вдоль стены, и в то утро я как никогда был счастлив, что родился мужчиной. В туалете стояла блаженная тишина, и ею я тоже насладился. Тревога и раздражение чувствовались повсюду, они заливали вокзал от стены до стены. А здесь я был от всего этого в стороне, и один.

— Доброе утро, господа, — затрещала надо мной громкая связь. — Говорит начальник вокзала от лица ваших водителей и компании «Грейлур». Уверен, вы все с нетерпением ждете посадки и хотите наконец отправиться по своим делам. Мы всей душой сочувствуем нашим пассажирам, и тем неприятнее сообщать: по прогнозу буря продлится до вечера.
Из-за двери слышались стоны, ругань и даже крики.

— Наши торговые автоматы полностью заполнены едой и напитками, поэтому просим вас не пытаться выйти наружу: ветер порывами до тридцати метров в секунду, видимость нулевая. Ради вашей безопасности не покидайте здание вокзала.
— Да пошел ты! — заорал кто-то за дверью.
Плохо дело. Совсем плохо. У каждой стены стояло по паре автоматов, но прокормить семьдесят человек лишние сутки они никак не могли. Тот, из которого я брал вчера, был почти пуст. Я вытер руки и вышел обратно к нашему углу. Только я сел, Грейси протянула мне сигарету.
— Я же вижу, что ты на взводе.
Я устало кивнул:
— На взводе.

— Точно не будешь?
Я жадно уставился на пачку. А потом вспомнил того человека в машине.
— Черт с ним, давай мне, — буркнул Мак.
Остаток дня тянулся медленно. Мы говорили о сериалах, о кино, об играх, о местах, где бывали, — только ничего личного. Я ел «поп-тарты» и крекеры из автомата. Еще раз позвонил Мел и, может быть, слов восемь разобрал.
К ночи стало худо. Мы весь день ждали вестей про бурю и про автобусы, но к кассам никто не вышел и по громкой связи никто к нам не обратился.

Часов в шесть я видел, как парень в футболке «Чифс» вместе с еще двумя колотил в служебную дверь. Они барабанили, орали, даже пробовали ее выбить — не поддалась. Мы торчали здесь уже больше суток. Где-то надрывался младенец, двое мужиков сцепились из-за последнего пирожного в автомате, кто-то раз за разом снимал трубку таксофона.
— Ну, что скажешь, Крис? — Диллон плюхнулся в кресло рядом.
— Скажу, что у этого места есть предел прочности и завтра к вечеру мы до него дойдем.
— Так долго продержимся?
— Если до тех пор ничего не объявят по громкой — да.

— А что они там делают, по-твоему? — спросил Мак.
Я пожал плечами:
— Пьют кофе, спят на диванах, смеются над нами.
Мак посмотрел в окно:
— Да не такая уж там и страшная буря.
Тут я с ним согласиться не мог.
В ту ночь я уснул легче — от полного изнеможения. Проспал с десяти вечера до восьми утра, и разбудил меня крик. Какой-то мужчина рвался наружу, а двое знакомых — отец с дочерью, с которыми я познакомился два дня назад, — его удерживали.
— Мне надо отсюда выбраться, у меня есть деньги, я найду полицию, или Красный Крест, или кого-нибудь! Я пришлю помощь!

— Энди, нет! — крикнула Эмили Поллок. — Ты там погибнешь!
— Я больше не могу здесь сидеть. Не могу.
— Энди, стой! — Эмили рванула его за руку, когда он снова дернулся к двери. — Ты нам нужен!
— И главное, сынок, там просто опасно, — вставил ее отец.
— Да пустите вы его. — Незнакомец в футболке «Чифс» засмеялся. — Взрослый человек, сам решает, чего хочет.
— Не лезь. Это не твоих людей касается.
— Моих людей? — переспросил он.
— Мы с ним едем в одном автобусе от самой Аризоны, — объяснил ее отец. — Мы за него беспокоимся. Занимайся своими, канзасскими.

— Я с этими людьми тоже еду в одном автобусе, — он показал на большую группу в углу, — но если бы кто-то из них захотел уйти по своей воле, я бы не держал.
Эмили Поллок засмеялась:
— Это потому, что тебе насрать. А теперь отвали, красавчик, маменькин сынок.
— Меня зовут Эккер, но за комплимент спасибо, сука.
— Эй! — вмешался Джон. — Вот это лишнее.
— О, и папенькина дочка заодно.
— Иди разбирайся со своей компанией, Эккер, — огрызнулась она, и в эту самую секунду человек, которого она держала, вырвался, распахнул дверь и выскочил наружу. Я вскочил в мгновение ока.

— Какого черта? Как он прошел через сугробы?
Диллон бежал следом за мной. Это было невозможно. Снег лежал выше окон. Он должен был упереться в стену.
Я распахнул дверь — и увидел длинный узкий коридор в снегу, стены такой высоты, что верха почти не разглядеть. Проход тянулся так далеко, что я решил, будто упустил беглеца, — и тут заметил темную фигуру, торопливо уходящую прочь.
Меня дернули назад, и дверь захлопнулась у меня перед носом. Передо мной стояла Эмили Поллок и сверлила меня взглядом:
— Идиот чертов, мало нам того, что он ушел.
— Кто прокопал этот ход?

— Какая разница? Он никуда не ведет. Мы вчера отправили девушку посмотреть, не найдет ли она помощь. Она не вернулась.
— Вы отправили человека наружу?! — ужаснулся я. Вопрос я адресовал скорее Джону, он казался разумнее.
— Я на это согласия не давал, но девушка и моя дочь решили. Она пошла по своей воле.
— Это же безумие! Вы отправили девчонку в такое?! — заорал Мак слева от меня. — Она и ста метров не пройдет!
— Она знала, чем рискует! — отрезала младшая Поллок. — Только толку не вышло, а теперь мы потеряли того, кто нам действительно был нужен!
— В каком смысле «нужен»? — спросил я.

Эмили стиснула зубы и уставилась на меня. Отец только покачал головой. Отвечать ни один из них не стал.
— Он медбрат. Он ей был нужен, — пожал плечами Эккер, стоявший с краю.
— Нужен зачем? Кто-то заболел?
Эмили рассмеялась:
— Тут все больны или скоро будут. Мы здесь третий день, связи с внешним миром нет. Автоматы почти пустые. Женский туалет переполнен. Те, кто должен нас отсюда вывезти, не открывают дверь. И даже не разговаривают. Им плевать, что тут делается. Люди не спят. Телефоны не работают. Если мы не найдем способ выбраться или позвать помощь, мы все передохнем с голоду.

Я оглядел вокзал. Мой автобус пришел поздно вечером два дня назад. Теперь, присмотревшись, я увидел, что люди сбились в четыре кучки — одна из них наша, пассажиры из Миннеаполиса.
— Тут должен быть еще какой-нибудь врач или медсестра, — сказал я.
— Да? Ну так поспрашивай у своих, миннеапольских. У нас, в канзасских, медиков нет, — сказал Эккер. — Найдешь — присылай.
— Поспрашиваю, — сказал я осторожно.
— Уж поспрашивай. — Эккер улыбнулся, и у меня появилось чувство, что я чего-то не понимаю. Мак утащил меня обратно к нашему ряду и усадил.
— Ты «Повелителя мух» читал, сынок? — спросил Мак.

— Нет.
— Что случилось? — Грейси швырнула книжку, которую читала, на соседнее сиденье.
— Оглядись, — сказал Мак. — Видишь, как вокзал поделен?
— Вижу, — ответил я. — Кучками, наугад.
— Не наугад, — вставил Диллон. — По автобусам. — Мак кивнул с облегчением, будто с него сняли груз. — Вон там парень в футболке «Чифс». Его компания приехала из Канзас-Сити. А вон отец с дочкой, с которыми мы познакомились в первый вечер, — эти все из Денвера.
— А те? — Грейси показала на самую большую группу, сидевшую у дальней стены.

— Солт-Лейк-Сити. Я утром разговаривал с одной женщиной оттуда. Подошел спросить, нет ли у кого марки. Вежливо, но, по сути, послала меня подальше, — проворчал Мак.
— Хорошо. И какая нам разница? — спросил я.
Мак перевел на меня глаза:
— Такая, что дело скатывается к «каждый сам за себя». Точнее, каждый лагерь сам за себя.
— И, надо думать, самые горластые уже назначили себя вожаками, — закатил глаза Диллон.

— Именно, — сказал Мак. — Парень в футболке «Чифс», Эккер, говорит за Канзас-Сити. Крикливая баба с отцом заправляют Денвером. И, сдается мне, та женщина, что поднялась, когда я подошел к их стене, говорит за Солт-Лейк.
— Остаемся мы, — сказала Грейси.
— Именно. А у нас это, ясное дело, Крис, — подтолкнул меня Диллон.
— Я? Это почему?
Диллон пожал плечами:
— После истории с нарком оно как-то само собой.
Мак, похоже, был согласен и просто кивнул мне.
— Твою мать.

Часть 2, финал

Оригинал: Whitefall, C. K. Walker

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу