EtoKabinet

Ничто не дает нам права быть такими жестокими

Эти слова встречают меня каждое утро по дороге на работу. Намалеваны они во всю ширину ворот заброшенной птицефермы, а до фермы два часа через пустыню, и еду я один. Раньше за мной присылали шофера, но после Гектора я попросил больше никого не присылать. Гектор мне нравился, и заново все это переживать неохота. Да и работаю я тут давно, могли бы уже и довериться. Ни к чему, чтобы кто-то стоял над душой. Кого только ни пытались сюда пристроить — почти никто не выдерживал дольше пары недель. Одним было скучно. Другим, наоборот, чересчур интересно.

Работа нехитрая, если голова устроена как надо. Знай себе крась стену. Стоит она недалеко от фермы, числится на ее земле, а на самом деле принадлежит пустыне. Три на три метра. Цельная каменная плита. Каждый день я приезжаю и мажу ее сверху донизу смесью смолы с гудроном. Кто ее сюда поставил — стараюсь не думать. Почему несуществующее ведомство правительства США платит мне за эту мазню шестизначную сумму — тоже стараюсь не думать. Но одно знаю твердо: красоты ради такое не красят. Меня наняли прятать то, что под ней. То, что пьет смолу с гудроном день за днем. Двадцать пять лет, каждое утро, приезжая сюда, я вижу: вчерашний слой выцвел, будто пролежал сто лет. Вот я и крашу снова. Сверху донизу. Изо дня в день.

Что-то там есть, по ту сторону, и оно слизывает эту мерзкую бурду слой за слоем.

Я стараюсь об этом не думать.

Тот, кто мне платит, рассудил правильно. Крась стену. Забудь о ней. Не зацикливайся. Просто замажь эту хреновину, и пусть то, что таится под толстым слоем гудрона, не мозолило глаза и не лезло в голову. Иногда сюда приходят люди и несут стене подношения — и это плохая идея. Днем я их гоню, но это не всегда помогает. Говорю им: не молитесь вы ей, от этого одни беды. А они все равно молятся. Становятся на колени, утыкаются лбами в песок и молятся гнилой каменной плите, думая, будто ее послал любящий Бог. Потом уезжают, и, если повезет, я больше никогда о них не слышу.

А не повезет — на следующий день вижу их в новостях. Вернее, то, что от них осталось. Иные приезжают ночью со своими подношениями. Я узнаю об этом по машинам, которые к утру так и стоят здесь. А самих паломников нет — только побрякушки да четки, которые они оставили.

Иногда взрытый песок перед стеной или дорожка из одежды, уходящая в пустыню. Один раз нашел детскую переноску. Без ребенка. Раньше я звонил в полицию, они приезжали, увозили машины на эвакуаторе, заводили дела о пропавших без вести. А теперь мне говорят, мол, просто откати тачки в сторонку, заберем потом. И не забирают. Я отгоняю их метров на четыреста к западу, и там их сейчас, пожалуй, набралось уже сотни две. Хранить их было бы сложно, если бы не столько свободного места.

Пустыни на всех хватит.

Машины стоят, приземистые, недвижные, день за днем на жаре, и суровый пустынный ветер давно содрал глянец с выгоревшей пастельной краски. Плюшевые игральные кубики. Брелоки, до сих пор позвякивающие в замке зажигания. Крошечные фигурки пресвятой Девы Марии, приклеенные к приборной панели. Гектор одно время снимал с машин запчасти, но после третьей аварии бросил. Решил, что запчасти прокляты, как и все здесь. Это все стена. Она портит все вокруг себя. Даже почва отравлена. Не удивлюсь, если пустыня тут возникла именно из-за стены. Дело не в географии. Просто стена высасывает жизнь из всего вокруг, как черная дыра.

Взять хоть птицеферму с ее разрисованными воротами. Там я обедаю, там ставлю машину под ржавый гофрированный навес. Владелец не видел ничего плохого в том, чтобы перенести бизнес сюда. Думал, жара и безлюдье отвадят зоозащитников, но их это только сильнее раззадорило. Как и многие другие, он поглядел на бетонную плиту посреди песка и решил, что это просто курьез. Остаток какого-то старого строения, случайно затесавшийся на его землю. Не понял, что это отравленный колодец, из-за которого он потом повесится в захудалой тюрьме.

Пожар, из-за которого закрылась ферма, был даже не особо сильным, но пожару и не надо быть сильным, если начинается он в цеху с четырьмя тысячами кур и парой сотен мужчин и женщин, добрая половина не говорит по-английски. Но это не помешало двум бригадирам: они орали на людей, как привыкли, и только раздували панику. Прибавьте к этому, что запасной выход был заперт на висячий замок. Живыми выбрались единицы. Крематорная сажа, которая теперь ковром лежит на полу, глушит любой звук шагов. От этого в цеху тихо, как в старой церкви. И не отделаться от чувства, что кого-то там лучше не тревожить.

Владелец обвинил активистов, которые протестовали там каждый божий день. Сказал, что запирал дверь, чтобы не пускать их внутрь. Будь выживших побольше, такая отмазка, может, и прокатила бы. Но в живых осталось всего сорок человек, так что впаяли ему по полной. Говорят еще, кто-то в давке угодил в мацератор. Это такая жуткая машина, в которой перемалывали суточных петушков, чтобы мясо не пропадало зря. Я как-то в нее заглянул и заметил, что многие лезвия выщерблены и сломаны, будто туда попало что-то тяжелее положенного. На человека она не рассчитана. Моторы бы надрывались. Ножи входили бы только до определенной глубины, заклинивали и пробовали снова, и снова, и снова…

Вытаскивать человека оттуда было бы все равно что выуживать замятую бумагу из принтера. Лучше бы уж пропустить его целиком, за один раз. Головой вперед. По крайней мере, я так считаю.

Я расспрашивал рабочих, и кое-кто из них помнил стену. Она всегда маячила за дрожащим маревом раскаленного воздуха, — как маленькая дверца в никуда. Забавно. Если надавить на людей, они скажут, что это просто кирпичная кладка, недоломанное старое здание. Но тему сменят быстро. Рассуждать, откуда она взялась, дольше секунды никто не станет. Зато я выяснил, что и в те времена был мужик, который таскался туда и мазал ее сверху донизу. Так что работенка моя, оказывается, с историей.

С Гектором стена заговорила незадолго до того, как он пропал. Со мной она тоже пару раз разговаривала, всегда по утрам, пока я не успел положить свежий слой гудрона. Не слушать ее трудно, но Гектору было труднее, чем другим. Что-то в этой ферме его особенно доставало, делало легкой добычей. Он ее ненавидел. Ненавидел то, что она олицетворяла. Промышленное животноводство. Людей в их худшем проявлении. Вы поймете, о чем он, если хоть раз увидите такое место вблизи. Клетки, тысячи клеток, ряд за рядом, они и сейчас там стоят, огонь не сожрал их до конца. От них несет гноем и заразой, приторно и мерзко.  На ржавых прутьях перья. Живых существ туда набивали так плотно, что проволока порой срезала кожу, как терка — сыр, и оставляла голое вспухшее мясо на горячем пустынном воздухе.

Гектор говорил, что стена вложила эту мысль фермеру в голову, а от него пошло по всему свету. Я возразил, что людям никогда не требовалось подсказки, чтобы зверствовать, что мы как вид творим мерзости куда дольше, чем стоит эта стена. Он заметил, что я понятия не имею, сколько ей на самом деле лет. Может, она существует столько же, сколько и мы, и гноится в нашем племени, как заноза в горячей плоти. Не знаю почему, но меня это напугало. Мысль о том, как мои пращуры из неолита колотят камнем о камень, а она уже стоит одна в пустыне на другом конце земли и ждет, когда я к ней приеду. Знает, что ход истории рано или поздно нас сведет. От этой мысли меня трясет до усрачки.

Стена что-то сломала в Гекторе, но понял он ее, по-моему, лучше всех нас. Поначалу он считал, что это розыгрыш. Месяцами рыскал по ферме в поисках камер. Потом признался, что ему снятся кошмары. Мне тоже. Но его они мучили как-то по-особенному: он сидел на полу в ванной и рыдал, а жена и обе дочки не могли понять, что творится с человеком, которого они любят. Он бы все отдал, чтобы это оказалось мистификацией, что у него просто разыгралось воображение, и что сны ничего не значат. Он никогда не рассказывал мне, что ему снилось. Но если хоть отчасти то же, что мне, значит, это были бесформенные истории о насилии, и он визжал в постели, как свинья, весь мокрый от пота и мочи.

И при всем при том он продержался дольше любого другого шофера, что у меня были. Будто эта тварь взяла его на крючок всерьез и легко отпускать не собиралась. Все, кто был до него, попросту исчезали. Самый первый — тоже. Здоровенный мужик, намного старше меня. Я тогда только получил работу, и никто не верил, что я продержусь. Водителя приставили следить, чтобы я и правда красил эту чертову стену, а не удрал с воплями в пустыню через пять минут. Не то вышибала, не то шофер, он стоял у меня за спиной, скрестив руки, с сигаретой в зубах. На одиннадцатый день отошел отлить и не вернулся. Он не мог отойти дальше чем на шесть метров, и не было ни единого звука, ни намека на борьбу. Все, что я от него нашел — мокрое пятно на песке, два следа на ширине плеч и полоску кожи сантиметров тридцать длиной, а откуда она — поди разбери.

От большинства не остается и этого. Иногда им становится скучно, они идут побродить и уже не возвращаются. Иногда сворачивают за угол в паре шагов впереди меня, а когда я догоняю — там пустота, хотя секунду назад они там стояли. Но не у всех получается так быстро и чисто. Некоторые оставили после себя большой беспорядок. Хуже всех — тот, что был перед Гектором. Не продержался и двух дней. Дурак привез на ферму ночью своих приятелей. Разбил там лагерь. Показал им стену, все напились и стали играть в игры.

Когда он не вышел утром на работу, я поехал сам и застал то, что осталось от их вечеринки. Один парень, еще живой, отрезал себе руку дебикером, по сантиметру. Маленькие кусочки его самого лежали у его ног, и многие еще шевелились. Другая, бедная девчонка, запуталась в наружной ограде. Сперва мне показалось, что пыталась бежать и застряла в проволоке по пояс, но, подойдя ближе, я увидел, что проволоку смотали жгутом, и он входил ей в рот и выходил с другого конца. Бог знает, как проволоку протащили через весь пищеварительный тракт, но хорошо хоть, что к моему приезду она была мертва. Хотя, судя по бороздам от пальцев в песке, провисела так она довольно долго, скребя землю в отчаянной попытке за что-нибудь зацепиться.

Хуже всего было с девушкой, которую впихнули в клетки. Именно так, во множественном числе. В одной клетке, в четверть метра шириной, скрючилось ее туловище. Проволока вдавилась в живот и оставила мелкие порезы, один поверх другого, как штрихи на рисунке. В другой — правая рука, голова, шея и плечо. Сустав вывернут так, что чуть не прорвал кожу. Рядом еще клетка: вторая рука и почти вся спина, исхлестанная так, что кожи на ней почти не осталось. В еще одной — таз. Всего ее разложили по восьми, а то и по девяти клеткам, и некоторые стояли в другом конце цеха.

И каким-то образом — не знаю каким — она была еще жива. Вся. Вся сразу. Она была как кукла, которую разобрали по частям. Я и не думал, что так бывает. Она даже гладила себя по лицу рукой, которая больше не была к ней прикреплена — пальцы тянулись сквозь прутья, а сама она тихонько всхлипывала и сосала большой палец. Разбитые остекленевшие глаза уставились на меня, и за ними не было ничего, кроме отчаяния.

А от шофера осталась одна ступня, торчащая из стены. Я, не думая, схватил его за щиколотку и потянул, и ступня отошла, будто я разделывал хорошо пропеченную индейку. Просто отвалилась, а из гудрона остался торчать окровавленный обрубок ноги, и он все дергался — давал понять, что его несчастный хозяин прекрасно понимает, что с ним произошло. Помочь ему было нечем, это я знал точно. Я позвонил начальству, чтобы забрали остальных, и взялся за работу, потому что парень чем-то растревожил стену. Гудрон сходил быстро, как вода с раскаленного песка, и я понимал: обнажится камень — мне конец. Взял инструменты и стал красить, стараясь не смотреть, как остаток ноги дергается от каждого прикосновения горячей кисти.

Так продолжалось неделями: он подергивался каждый раз, когда я красил стену. Казалось бы, он должен был задохнуться или умереть от жажды, но нет — его нога просто медленно выцветала месяц или два, оставаясь чувствительной к кисти до самого конца.

Сдается мне, он и сейчас там, по ту сторону.

В этом и есть ее секрет. Секрет стены. Секретов у нее много, но именно этим она тебя  обхаживает, и именно он работает. Смерть для нее — просто комок глины, лепи что хочешь. Жизнь, смерть — тому, что с той стороны, все едино. Гектор говорил мне, что он человек богобоязненный и смерти не боится. Только стена басен и сказок не терпит. Встань перед ней и скажи, что смерть тебе не страшна, потому что тебя ждет закрытая вечеринка для избранных, где давно потерянный папаша человечества возьмет тебя под крыло, — и почувствуешь, как вера просто вытекает из тебя.

А на ее место приходит стена и то, что она может тебе показать.

У Гектора она забрала веру. В первый раз, когда я сказал ему, что после смерти нет ничего, он назвал меня циником. А через два года гляденья на эту стену, на шевелящиеся разводы в черной жиже, запел по-другому. Сказал: «ничего» — это лучшее, на что мы можем надеяться. Сказал, что видел, что нас ждет на самом деле — ему показали во сне. Я понимал, о чем он. Я и сам там побывал. Одним глазком видел, что нас ждет после смерти. Рядом с этим наши забавы со скотиной — сущая ласка. Там нет ничего, кроме грязи и страданий. Покорность и боль. Тоска, и она расходится во все стороны — в прошлое, в настоящее, в будущее — и все это сжирает. Время в этих кошмарах не имеет смысла. Все равно что вести пальцем по ленте Мебиуса.

Мне хотелось сказать, что стена врет. Но эти сны… нет, на вранье это не походило.

Я понял, что дело плохо, когда Гектор начал ездить сюда сам. Приезжаю, а он сидит прямо перед ней. Не шепчет, не молится. Видно, на той стадии он уже просто слушал, чтобы узнать побольше. Торговался. Договаривался. Если бы я хоть отдаленно представлял, что он задумал…

Не понимаю, как он вообще нашел эти бочки, но нашел. Приезжаю однажды, а он сидит, скрестив ноги, и перед ним лежит на боку здоровенная стальная бочка. Я знал историю этих бочек — так же, как знал, что закончилась она тем, что их заварили, заперли на замки, отвезли на пятнадцать километров в пустыню и закопали в такой глубокой яме, какую десять человек могут выкопать за один день. Как, черт возьми, он откопал одну и прикатил ее обратно на ферму — понятия не имею, но от одного ее вида у меня кровь застыла.

— Гектор, — сказал я, подходя, — отойди-ка ты от нее.

— Ты знаешь, что это.

Он не спрашивал. Он просто знал.

— Знаю, — сказал я. — Ты же в курсе, я в свое время покопался. Наслушался историй про это место.

— Эту ты мне не рассказывал.

— Не хотел, — ответил я.

— Расскажи сейчас.

— Я не…

— Расскажешь — уеду. Не расскажешь — схожу к пикапу за инструментом и не уеду, пока не вскрою ее.

По голосу было слышно: он не блефует.

— Ладно, — сказал я. — Это ведь просто байка, не больше. Бочки остались от фермы. Пока тут все работало, куриный помет собирали, фасовали и продавали другим хозяйствам как удобрение. Неделями он пекся на солнце в запаянных бочках, а уж потом его грузили в фуру и увозили. Дело было не срочное. Так, копеечная экономия. Грузить бочки в пикап, который приезжал раз в месяц, посылали новичков или тех, кто попадался хозяину на глаза без дела. Обычно ходили толпой, но одному бедолаге не повезло: его отрядили в самый зной, и грузил он один. Может, мастера чем-то разозлил. Может, своих свалила болезнь и рук не хватало. Неважно. Он часами торчал на задворках фермы, вдали от фасовки, от цехов, от всего шума, и воевал с огромными бочками прогорклого куриного дерьма.

На каждую у него уходило минут пятнадцать. Работа собачья, и никто не помогает. Дошел он до середины, возится с очередной бочкой, тянет ее в кузов, щекой прижался к раскаленному железу — и слышит то, чего раньше никогда не слыхал. Изнутри: тук-тук-тук. Он вскрикнул и уронил бочку, та глухо бухнулась в песок. Пока оседала пыль, он только и думал, как хорошо, что рядом никого, никто не слышал, как он верещал по-бабьи. Посмеялся, как это обычно бывает. Решил, что внутри отстало что-то и болтается. Кусок жести с обода, может. Перевел дух, нагнулся было опять за работу — и тут снова.

Тук-тук-тук.

На этот раз он не дернулся, но страх остался. Что-то в ритме этого стука было не то. Он замер. Не мог заставить себя подойти ближе. Стоял и пялился на бочку, и пот тек по лбу. Шли секунды. В голову лезла дурь. Он и сам понимал, что это бред, и понимал, что все это от одиночества и от разыгравшегося воображения. Ничего страшного там нет, уговаривал он себя. Бочку наполнили и запечатали три недели назад. Ничто… ничто не может быть внутри живым. И вот, чтобы выбить эту мысль из головы, чтобы доказать самому себе, что воображение врет, он подошел к бочке и согнутым пальцем выстучал начало старой мелодии — «по-брил-ся, по-стриг-ся»*.

Тук тук-тук тук!

А когда ему ответили…

Тук тук!

…вот тут он и заорал как резаный. Сбежались другие рабочие, а когда услышали стук сами —  вызвали полицию. По официальной версии, приехали копы и нашли труп. Бродяга, решили они. Забрался ночевать в бочку, да на беду пьяный отключился и остался там, когда ее наполняли, так и захлебнулся, не приходя в себя. А стучала просто голова, болталась и била изнутри.

— Просто еще одна история о страдании, — добавил я, когда молчание слишком затянулось. — Стена их к себе притягивает. Ты же знаешь. Возле нее много кто помирает. Несчастные случаи, мерзкие донельзя, но все же случаи.

— Тут не только это, — пробормотал Гектор. Голос у него был сухой, сиплый и странно громкий в тишине пустынного утра. — Когда все кончилось, ферму на день закрыли, и эти самые полицейские с парой крепких мужиков вывезли в пустыню всю партию бочек до единой и закопали их глубоко-глубоко у черта на рогах. С чего бы это, а?

Он засмеялся, и никогда в жизни он не выглядел таким изломанным и надтреснутым. Вид у него был больной, и у меня сердце упало.

— Гектор…

Он все еще смеялся, когда поднял кулак и ударил по боку бочки.

Бум! Бум! Бум!

Тишина. Он перестал смеяться. Я и пошевелиться не мог, до того мне было страшно. Мы оба ждали неизбежного.

Бум! Бум! Бум!

Откуда шел этот звук, сомневаться не приходилось. Что-то ответило изнутри бочки. Готов поклясться, стук раскатился по пустой долине так громко, что песок дрогнул у меня под ногами. Гул, который проглатывает тебя целиком. Мне показалось, эхо умирало целую минуту.

— Бродяга, бля. — Гектор усмехнулся и поднялся. — Никакой это был не бродяга. Все куда проще и хуже. Послушник это был. Последователь. Сам залез туда и ждал нарочно, потому что стена ему велела.

— Гектор, ты уволен, — сказал я, уверенный, что должен был сделать это давным-давно, а он захохотал так, что его чуть не вывернуло.

— Прекрасно! Пошел ты, — сказал он. — Ей это нравится, понимаешь? Стене. Мы ее не обманываем и не запираем тем, что делаем. Мы что же, думаем, будто держим ее взаперти, замазывая дверь? Ей это нравится. Ей нравится, что мы сюда таскаемся и проделываем с ней все это. Для нее это, бля, как прелюдия.

— У тебя дети, Гектор, жена. Езжай домой. Дальше я сам.

— Расскажи остальное, — сказал он. — Ты знаешь, чем все кончилось. Расскажи.

— По-моему, ты и сам знаешь, — ответил я.

— Рассказывай! — заорал он и сжал кулаки. Гектор был жилистым, но за ним водилось прошлое, на фоне которого такие мужики вроде меня выглядят мягкими и безобидными. Время сгладило его острые углы, и в душе он был приличным человеком. Но драться он умел, умел всерьез, и справиться с ним я бы не смог.

— Ладно, — сказал я. — Твоя правда. Я говорил с копами. Разыскал их и поговорил, и они рассказали, что видели. Вызов приняли, тащились в такую даль и ничего особенного не ждали. Первое, что увидели, — мужичок в одних трусах у ворот, и его утешают человек шесть рабочих. Он обмочился, а чистой одежды не нашлось. Полицейским это показалось забавным, но рядом стоял хозяин фермы, и он-то отнесся к делу серьезно, так что они решили хотя бы осмотреть двор. Зашли на задворки, нашли бочку и лом, поддели крышку. Заглядывать внутрь охоты не было, и они ее опрокинули — раскаленную бочку куриного дерьма — и вывалили все на сухую, как кость, землю.

Гектора эта часть истории будто взбудоражила, и он ухватился за возможность закончить ее за меня.

— И пока они смотрели, как расползается бурая жижа, они его увидели, — прошипел он с наслаждением. — Кошмар. Скелет человека, мясо дымится, кожи нет. И он живой, вопреки всему живой, хватается за горло и задыхается. Копы стояли столбом от ужаса, а он выгребал пальцами дерьмо из глотки, прочищал себе дыхание, потом сделал отчаянный вдох и заорал. И орал, и орал. Бормотал, выл, и не просто так. Он выкладывал им тайны, которые узнал, пока его плоть бродила в маслянистом дерьме. Тайны про эту пустыню, про весь свет, про человека и его место в мире и про дверь, которая тут, рядом, и которая все это им покажет, стоит только захотеть взглянуть.

— Вот она, бля, стоит! — заорал он так, что побагровел. — Выход! Стена — единственное, что может не дать нам умереть и провалиться в этот бесконечный кошмар.

— Это обман, — сказал я. — Ей верить нельзя.

— А мне и не надо верить, — прошептал он мечтательно. — Я видел. И ты, если по совести, признайся: тебя это тоже напугало до усрачки. Нет никакого рая и ада. Есть эта долбаная ферма, только в клетках сидим мы, и вся наша жестокость против ихней — детские игрушки. А смерть — красивая выдумка, ее нам вложили в голову ради потехи. Вот это все, — он обвел рукой пустыню, — это гребаный сон, и даже не самый лучший. Камешек посреди бездонной пропасти. Самое умное, самое сильное животное на свете, ха. Строим небоскребы. Космические станции. Маленький эдемский садик специально для нас. Смешно! Они над нами потешаются. Они хотят, чтобы нам было больно, когда мы наконец проснемся. Самое лучшее, на что каждый из нас может рассчитывать, — оттянуть подальше встречу с тем, что по ту сторону. Каждая секунда здесь, а не там, — золотая победа, ей дорожить надо. Вот о чем орал тот мужик из бочки. Вот какую тайну он выкрикивал рабочим.

Он им говорил: лезьте в бочку, потому что это лучше того, что нас ждет.

И, выкрикнув все это, задыхаясь, он сдал: согнулся пополам, выблевал что-то вроде той самой смолы с гудроном, которой мы красим стену, и свалился без памяти. По тому, как его трясло и как он побелел, я понял, что ему нужен врач. Внутри у него творилось что-то противоестественное. Я дотащил его до машины, загрузил и повез в больницу. И всю дорогу старался не думать, что оставил стену почти голой. Пока довез, пока поговорил с врачами, настало уже два часа дня. Бросить его в приемном покое я не мог. Надо было его пристроить, и только потом, когда день подбирался к четырем, я выбрался из больницы и сел обратно в машину.

Я гнал через пустыню как сумасшедший. Никогда я не оставлял стену без свежего слоя больше чем на сутки. Дело тут не только в деньгах. Дело в том, чтобы держать кое-что взаперти. Кое-что  настолько опасное, что оно уже отравило сотни жизней, а дай ей волю — отравит куда больше.

Когда я приехал, солнце уже садилось. Со стороны фермы били странные огни и доносились не то звуки ликования, не то истошные вопли, так что я вильнул в сторону и объехал ее кругом. Съехал с дороги прямо в песок, обогнул ферму и направился прямо к стене. Когда я ее нашел, она светилась чернотой в темноте. Не знаю, как еще это описать. Она излучала какую-то маслянистую тьму. Тень внутри тени.

Я изо всех сил старался не обращать на нее внимания, схватил из машины инструменты и начал красить стену в свете одних фар. Вблизи стена отдавала белизной. То есть она была черной, но будто подсвеченной изнутри другим светом, чем-то, что лежало под ней. Такой я ее не видел никогда. Напомнила мне луну. Бледная пыль и щербатый рельеф, если смотреть издалека. Так быстро я не красил эту хреновину еще ни разу в жизни. Я размахивал кистью, как ножом, а под конец, когда в воздухе стало ощущаться какое-то электрическое покалывание, от которого я перепугался до чертиков, я вообще бросил кисть и стал выплескивать краску прямо из банок.

Вышло грязно, но, похоже, помогло. Воздух успокоился. Огни на ферме погасли. И когда я снова посмотрел на стену, она выглядела именно тем, чем и должна была: стеной с плохой покраской. Все это делалось в такой спешке, что я и не заметил, как обжег руки — просто оттого, что я подносил их слишком близко. Когда адреналин схлынул, жгло адски, но оно того, черт возьми, стоило: я успел закрыть эту штуку, пока не стало хуже.

Я засмеялся. Так близко это еще не подходило. Так надолго я ее еще не оставлял. Облегчение было почти сладострастное, пусть я и угробил руки и подвеску машины.

Я все еще смеялся, когда позади меня с бочки слетела крышка.

Господи, что это был за звук, когда из нее полилось… Я стоял лицом к стене и слушал этот кошмарный звук. Глюп. Глюп. Глюп…

А потом до меня дошел запах, и я понял, что придется обернуться. Обернулся — и ослеп от собственных фар. Дурак, подумал я. Ни черта не видно, а фонаря нет. Но что-то стонало и билось в темноте, и я знал, что я не один. Я кинулся к машине и нырнул в открытое окно. Сел за руль раньше, чем успел что-то сообразить, — и вот, в свете фар, у самой стены, я увидел то, что вылезло из бочки.

Истории не передавали этого в полной мере.

Гниение преображает. Всякая смерть становится новой жизнью. Видали, что происходит с китом на дне океана? Но смерть и распад, даже когда они удобряют и кормят, в основе своей энтропийны. Организованное становится неорганизованным. Тело превращается в кашу, пусть какое-то время в нем и кипит новая жизнь: черви, личинки, бактерии, грибок. Это стрела. Она летит из А в Б. А у того, кто стоял передо мной, у человека, который двадцать лет томился без воздуха в навозе, стрела словно замкнулась в круг. Личинки и грибы пировали вволю, а он так и остался целым. Не рассеялся и не растворился.

Он был жив.

И он кричал.

И он побежал прямо на меня, не переставая кричать, а я ткнул ногой в педаль газа и в ту же секунду сообразил, что не включил задний ход. Машина рванула вперед и ударила его так, что сразу стало ясно, кто крепче, а когда я сдал назад, от него остался только мазок на капоте цвета плевка курильщика да что-то похожее на полоски вяленого мяса в подливе, разбросанные по песку.

Он продолжал кричать, даже когда я сдавал назад и удирал. Я ехал задним ходом добрых три километра, прежде чем успокоился настолько, чтобы остановиться и развернуться. Сам того не заметив, я доехал до больницы — проведать Гектора. А когда ко мне вернулось какое-то подобие ясности, я уже сидел возле него, схватившись за голову, и думал: не пора ли позвонить начальству — пусть ищут на эту работу другого дурака.

— Вы его родственник?

Я поднял глаза. Надо мной стоял врач.

— Нет, — ответил я. — Я оставил больнице телефон его жены, когда привез его днем.

— Вот как, — задумчиво протянул врач. — Хм. К нему никто не приходил. Вы точно оставили его в регистратуре? Проверьте, правильно ли записали. Инфекция в крови серьезная, и если у него есть семья, ей следует знать, где он.

— К нему никто не приходил? — переспросил я. — А телефон… никто не звонил? Никто его не искал?

Врач пожал плечами и покачал головой.

— Наверное, вы правы, — пробормотал я. — Похоже, я дал не тот номер. Пойду выясню.

Врач принял это и оставил нас с Гектором вдвоем. Я несколько раз доставал телефон. Думал позвонить его жене и не был уверен, что хочу знать правду. Номер-то был верный, я знал наверняка. Он с него постоянно мне звонил, когда его собственный не работал, а случалось это часто.

— Что же ты натворил… — прошептал я себе под нос, глядя на ее номер.

— Я нашел выход.

Гектор не спал. Глаза уставились в потолок, пустые, стеклянные. На меня он не смотрел, даже когда заговорил.

— Что ты сделал?

— Я помолился богу в пустыне, — сказал он. — И он оказался так добр, что показал мне выход. Не для меня. Для них.

Я чуть не умер от горя, пока на него смотрел. Он был сломлен. Стена могла бы просто забрать его, как забирала других, но она не забрала, и почему-то это было хуже: видеть его таким униженным. Больше я с ним не разговаривал. Оставил его там, в больнице. Не знаю даже, умер он или шляется где-нибудь по улицам и бог весть чем занимается. Назавтра я вернулся в пустыню и нашел остатки старой бочки и пятно на песке от того, что в ней было. То, что осталось от человека внутри, растащили ветер и падальщики.

На ферме я нашел то, что оставил после себя Гектор. Три бочки, совсем новые. Одна большая, две маленькие. На старые ничуть не похожи. Он раздобыл их сам. По какому-то темному наитию я достал телефон и набрал номер его жены. Не стоило удивляться, когда я услышал звонок изнутри — приглушенный цифровой перезвон. Звонок разбудил женщину, и бочку затрясло: ее содержимое яростно рвалось наружу. Но пробыли они там уже сутки, томясь бог знает в чем, — ведь куриный помет Гектору взять было негде. А стена была рядом, и ее действие расходилось кругом, как жар от костра. Живыми они быть не могли… не живыми в том смысле, в каком понимаем это мы с вами. Теперь они принадлежали стене, а про все, что ей принадлежит, лучше всего забыть.

Я позвонил начальству, и мы организовали в пустыне еще одни раскопки.

А когда мы закончили, я покрасил стену.

---

* Shave and a haircut («стрижка и бритье») — знаменитый семинотный музыкальный ритм или короткая фраза-сигнал, которая в классическом исполнении дополняется ответной репликой «two bits» — два бита.

В прошлом испанские серебряные монеты разрезали на восемь частей. Каждая часть («бит») стоила 12,5 центов, а две части составляли 25 центов. Фраза означает, что стандартная услуга стрижки и бритья у барбера стоила четверть доллара. Чаще всего этот мотив используют не в музыке, а в качестве стука в дверь. В ответ часто ждут или подразумевают продолжение.

__________________________________

Оригинал: Do not pray to the god in the desert, ChristianWallis

Больше жутких историй с Reddit у меня в телеграм-канале. Новые переводы выходят каждый день! Буду рад видеть вас там.

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Дан-дан ду-ду-дан.

Прекрасного вам дня, искатели приключений и путешественники, добро-добро-добро пожаловать! Ну что, вы так же рады новому выпуску «Клуба приключений Уорли», как и мы?

--

Остаток ночи прошел довольно тихо. Как только схлынул первый испуг, Ли рухнул на кровать и отключился. Кажется, он не спал по-человечески больше недели. Но с прошлого раза, когда мы были втроем, что-то изменилось. Воздух стал натянутым. Мы все поверили Уорли: он казался таким искренним. Но, с другой стороны, он ведь был актер. И все-таки слишком многое сходилось одно к одному. Мы с Ли услышали ту же песенку примерно в одно и то же время, и оба именно сейчас все вспомнили. Хелен, оказывается, узнала Милли — и молчала об этом до тех самых пор, пока мы чуть не влезли в ловушку Уорли. Ее сообщение пришло ровно в нужную секунду.

Может, Ли и Хелен что-то от меня скрывают?

Ли спал, и минута казалась удачной, чтобы поговорить с подругой детства. Она тащилась со мной в такую даль и все эти дни жила в страшном напряжении. Не хочется мне ей не доверять — но и слишком доверчивым быть нельзя.

— Выйдем покурить? — шепнул я.

Хелен сперва замялась, но пошла за мной.

--

— Можно тебя спросить, Алекс?

Она принялась крутить в руках зажигалку. Почему-то она нервничала сильнее моего.

— Э-э, конечно.

— Зачем ты вчера решил забрать Уорли? Я не хотела ничего говорить, но это выглядело опасно.

Вчера. То утро у закусочной казалось теперь бесконечно давним.

Я поднял бровь.

— Чтобы понять, что он за человек. Он же был один, а нас трое.

— Да, я понимаю. Просто… неважно.

— Хелен, ты мне не доверяешь? Я же сам сказал тебе ехать домой, я даже машину тебе предлагал, и…

— Нет, конечно, доверяю. — Она меня перебила. — Просто я думаю, что, может, есть причина, по которой ты кое-что из тогдашнего забыл. Я тебя ни в чем не обвиняю. Ты же знаешь, ты мне всегда был как брат.

— Хелен, ты вообще о чем? — Я начинал терять терпение.

— Ты вчера оставил телефон у Ли, и я понимаю, что это полное вторжение в личную жизнь, но, если по-честному, надо ставить пароль на телефон, Алекс.

— Да мне все равно, что ты залезла в мой телефон. Говори по делу.

— Я нашла адрес Джейни и написала ей еще раз, только со своего телефона. Со мной она особо разговаривать не стала, но сказала, что Милли пропала по твоей вине. Я пыталась ей объяснить, что кассета всем показывает разное, что это не настоящее, а она… Погоди…

Она достала телефон и показала мне последнее письмо от Джейни.

Я знаю, что я видела, и знаю, что это правда. Лет девять назад они хотели вернуть передачу. Мы собирались на встречу, и никто не хотел ее возвращать, кроме Алекса. Он давил, настойчиво, зло. Я не помню, что было в тот день, помню только, что Милли после него была вне себя. Я знаю, что в самой передаче этого не было, потому что никто из тех, кому я ее показывала, этого не видел. Но она заставила меня вспомнить. Я знаю точно: Алекс убил Милли. А Ли ему помогал.

Делай с этим что хочешь, но на твоем месте я бы держалась от этих двоих подальше. И больше мне не пиши.

Я все смотрел и смотрел на экран, руки у меня дрожали. Наконец я поднял глаза на Хелен. Хотел что-то сказать — и не смог выдавить ни слова.

— Больше письма не доходят. Кажется, она удалила почту, — сказала Хелен.

— Если это правда, почему ты все еще здесь? Почему ты не позвонила в полицию или…

— Потому что Милли не умерла. Я ее видела.

— Ты даже не можешь быть уверена, что это была она, — пробормотал я.

— Не могу. Но я знаю, что ты не убийца, Алекс. Сейчас вокруг творится столько безумия, которого мы не в силах объяснить. Всему этому должно быть другое объяснение, и я уверена, что оно спрятано где-то в этой закусочной.

— Ли ты это показывала?

Она покачала головой.

— Ты ему доверяешь?

Она помолчала.

— Да, — сказала наконец. — Может, просто потому, что была в него немножко влюблена, когда мы были подростками. — Хелен засмеялась. — Но чутье говорит мне, что он не опасен.

— А что твое чутье говорит про меня? — спросил я.

— Алекс, я тебе доверяю, иначе меня бы здесь не было. Просто попробуй вспомнить тот день. Было там хоть что-нибудь, из-за чего Джейни могла решить, что ты замышляешь дурное?

---

Позвольте представить вам нашего главного путешественника… Алекс!

--

Я и сам не понял, что делаю, и толком ничего не успел обдумать, а уже сидел в машине — один — и ехал в Марден.

Знаю, знаю: оставить Хелен наедине с Ли было свинством. Или это я оставил Ли наедине с Хелен? Я до сих пор не понимал, чему верить.

Мог ли я вообще доверять собственной голове?

Сейчас у меня не было другого выхода, кроме как поступить так, как я считал правильным. Это было рискованно, но по-другому ответов не получить: надо было ехать в закусочную. И, если повезет, покончить со всем этим раз и навсегда. Мне надо было оказаться там в полном сознании и разобраться самому, по своим правилам, чтобы наконец поверить в собственную реальность.

Я же был главный путешественник, верно?

Меня всегда губила эта порывистость. Когда передо мной цель, я не буду ни есть, ни спать, ни пить, пока не добьюсь своего. А сейчас мне надо было искать Милли. Мне надо было знать, жива она — или это я виноват в ее смерти.

---

Стоянка была почти пустая: только моя машина и грузовик. Теплый свет внутри закусочной казался прямо-таки лучистым. Я заглянул в окно и увидел мужчину за стойкой. С ним разговаривала официантка, но я видел только ее затылок. Я глубоко вздохнул и открыл дверь.

Я готовился, что меня встретит та самая мелодия, но из динамиков играла обычная попса. Я пошел к стойке. Официантка успела скрыться в подсобке. Пока все выглядело куда обыкновеннее, чем я ожидал. Мужчина у стойки пил кофе и смотрел что-то по старому телевизору.

— Здравствуйте, садитесь где вам удобно, я сейчас подойду.

Из кухни вышла молодая женщина в форме официантки с тарелкой еды и понесла ее дальнобойщику.

Я сел за ближайший к двери столик. На случай, если придется быстро убегать.

— Хотите посмотреть завтраки? — Девушка встала передо мной и улыбнулась.

Это точно была не Милли.

— Завтраки? — переспросил я. — А сколько сейчас времени? — пробормотал я и глянул на телефон.

Было шесть утра.

— Э-э, нет, спасибо, только кофе, — ответил я и попытался улыбнуться в ответ. — Вы тут одна? — спросил я, стараясь не звучать слишком подозрительно.

— Я и повар, — ответила она и стала наливать мне кофе.

— У меня тут подруга работает, — соврал я. — Хотел узнать, она сегодня здесь? Милли ее зовут.

Девушка пожала плечами.

— А! Да, она на кухне. Позвать?

Сердце у меня заколотилось.

— Нет, не надо, я сначала кофе выпью.

— Ладушки. Знаете, это прозвучит странно, но у вас такое знакомое лицо. Вы у нас уже бывали? — спросила девушка.

— Хорошего вам дня, до следующего раза!

Это крикнул дальнобойщик, выходя за дверь.

— Ой, боже мой. Я же вас знаю! Вы Алекс! — Глаза у девушки распахнулись, а улыбка стала еще шире. — Только вы немножко другой. И старше.

Я сглотнул. Надо было уходить, немедленно.

— Э-э, вы, кажется, меня с кем-то путаете, — нервно засмеялся я.

— Нет-нет, это вы. Я ваша самая большая поклонница! Я через полстраны ехала, чтобы вас найти! — выкрикнула она.

Я скользнул взглядом по телевизору. Там шел «Клуб приключений Уорли». До этой минуты все казалось обыкновенной закусочной. Видимо, они ждали, пока уйдет тот мужчина.

Я быстро вскочил и оттолкнул девушку в сторону. Мне надо было наружу.

— Алекс! — раздался голос из подсобки.

— Наш главный путешественник!

Сперва я подумал, что это из телевизора, но нет: это был не голос Уорли и не голос официантки.

Рука у меня стиснула дверную ручку, по спине пошел холод, и я будто примерз к полу. Этот голос я знал.

Медленно я обернулся.

— Милли, — прошептал я.

Хелен была права: это была она. Она выглядела чуть старше, чем на кассете, — но только чуть. На двадцать пять она не тянула, скорее лет на шестнадцать; те же серебристо-белые волосы, все лицо в веснушках и улыбка с чуть кривыми зубами.

— Добро пожаловать! — сказала она.

— Милли, что ты здесь делаешь? Они тебя тут держат?

Какое у нас сегодня приключение?

Из телевизора шли знакомые голоса, но что-то было не так. Мы там были старше. Это была не та кассета, которую я видел. Это было снято, когда нам было лет пятнадцать-шестнадцать.

— Какое у нас сегодня приключение, Алекс? — Милли захихикала и не могла остановиться.

— Ты наконец снимешь новую часть? Мы по тебе скучаем, Алекс, — вставила официантка.

Я рванул дверь и бросился к машине, но заметил, что рядом с ней кто-то стоит.

Уорли.

И он был не один. С ним был агент.

— Ах, Алекс, как ты вырос! — сказала она певучим голосом.

Я огляделся. Вокруг ничего. Можно попробовать бежать — но куда?

— Не бойся, Алекс. Мы здесь не для того, чтобы тебе навредить. Смотри, никакого оружия. — Она подняла руки. — У меня к тебе просто предложение. Не понравится — можешь уйти.

Милли и официантка вышли за мной на улицу и теперь стояли справа и слева от меня.

Я был окружен.

— Что вы с ней сделали? — сказал я, кивнув на Милли.

— Мы ничего не делали, милый. Мы бы никогда не тронули никого из наших актеров. Дети всех вас любят. Когда она пропала, мы ее искали, но, когда мы увидели ее висящей под потолком студии, было уже поздно. Это была настоящая трагедия.

— Что вы такое говорите?

— Милли умерла, но никто в этом не виноват. Она сама так решила.

— Врете, вот же она! — закричал я.

— Это не она. Она просто носит ее лицо, — сухо сказал Уорли.

— Так не бывает, — прошептал я.

— Ты правда до сих пор считаешь, что во всем этом есть что-то нормальное, Алекс? Боюсь, ты не найдешь тут никакого разумного объяснения. Уж поверь, я пробовал. Соглашайся на ее предложение — и для нас с тобой все это скоро кончится, — сказал Уорли.

— Что ты видел в передаче, Алекс? — спросила женщина.

— Как умер ребенок. И я разговаривал сам с собой, — ответил я.

— А что происходило в передаче на самом деле?

— Не знаю, какие-то дурацкие поиски клада.

— Именно. Это видят почти все, кто настороже. Но если смотреть в правильном состоянии духа, твое воображение подберет для тебя нечто совершенно иное. Ты увидишь то, что спрятано у тебя в голове. Свои настоящие желания, страхи, нужды. Это не просто развлечение — это переворот. Наши тогдашние зрители, вот как малышка Крисси, ничего, кроме клуба приключений, не смотрят. Они одержимы им, потому что он дает им опору. То, чего им больше никто дать не может. Им нужен клуб приключений. Только эти дети взрослеют и на старые выпуски отзываются уже не так хорошо.

— То есть вы хотите, чтобы мы сняли еще один выпуск вашей передачи для промывания мозгов? — спросил я. Я и понятия не имел, что означает весь этот ее бред, но единственное, что мне сейчас оставалось, — тянуть время.

— Ты нам нужен, Алекс. Ты нужен детям. Остальные актеры… их можно заменить. А ты — наша звезда! Каждому, кто смотрит передачу, кажется, что он говорит именно с тобой. Поедем с нами, снимем еще один выпуск. Просто чтобы у нас была свежая запись твоего прекрасного лица. Потом можешь уйти. Мы дадим тебе столько денег, сколько захочешь, и тебя оставят в покое.

— То лицо на кассете — не мое. Может, вы своей техникой просто обновите мне лицо и оставите меня в покое? Сфотографируйте, что ли.

— Боюсь, так это не работает. Нам нужно, чтобы ты приехал в студию. Только там работают наши камеры, — добавила она.

— Какие камеры? О чем вы вообще?

— Они делают твою копию. Что-то похожее на тебя, но не ты. Вот как эта жуть Милли, — сказал Уорли.

— Умолкни, — прошипела женщина.

Дан-дан ду-ду-дан.

Я вздрогнул от звука и завертел головой, но звук шел из кармана агента.

— Ну разве не прелесть эта музыка? — засмеялась она, вытаскивая телефон.

Я не мог не усмехнуться, когда увидел, как изменилось ее лицо.

— Мне надо уехать. Отведите его в закусочную и ждите там, пока я не вернусь, — сказала она и поспешила к своей машине.

---

— Так ты все это время был с ними? — спросил я Уорли, когда мы вернулись в закусочную. Мне связали руки и посадили в кабинку.

— Почти все, что я вам рассказывал, — правда. Я действительно почти не помню съемок из-за наркотиков. Наверное, я им помогал, сам того не зная. Но обманул я тебя не потому, что я дурной человек, Алекс. У них правда моя племянница. Иначе мне ее было не вернуть, — сказал он.

Я кивнул.

— Я так и думал. А может, развяжешь меня, мы отсюда уедем, и я обещаю: мы поможем тебе вернуть племянницу?

— Извини, друг, не выйдет, — ответил он.

В окне я увидел, как издалека приближается свет — все ближе и ближе.

Наконец-то.

Свет все приближался, пока не остановился прямо перед закусочной.

Хелен и Ли выскочили из машины и вбежали внутрь. Оба держали в руках пистолеты.

— Не двигайся, блядь, Уорли, а то башку отстрелю! — крикнул Ли, а Хелен кинулась ко мне развязывать руки.

— Что с ними делать? — спросила Хелен, показав на Уорли и официантку.

— Погодите, а где копия Милли? — спросил я.

Она исчезла.

— Да черт с ней, надо уезжать, пока эта женщина не вернулась. Этих двоих берем с собой.

---

— Где вы, черт возьми, взяли пистолеты?

Мы снова были в дороге, все трое. Уорли и Крисси мы высадили у полицейского участка и уехали. Крисси оказалась одной из тех детей, которые пропали, посмотрев «Клуб приключений Уорли». Ей тогда было всего шесть. Из новостей мы потом поняли, что они решили, будто ее похитил Уорли. Разумеется, все, что она им рассказывала, не имело никакого смысла, а его объяснения дела не поправили. Мне было отчасти жаль Уорли, но брать его с собой было слишком опасно.

— Они игрушечные, мы их по дороге купили. Решили, что Уорли разницы не разберет, — засмеялся Ли.

План был рискованный от начала до конца. Мы не знали, кончится ли на этом хоть что-нибудь, но пока, судя по всему, за нами никто не гонится. У них сейчас есть дела поважнее. Например, попытаться вернуть свою систему камер. Ту, что сгорела вместе со студией.

Когда я прочел то письмо от Джейни, я сначала оторопел и ужаснулся. А потом наконец начал вспоминать ту встречу. День, когда мы снова собрались вместе и даже сняли новое вступление. Мы были слишком взрослые, чтобы радоваться съемкам детской передачи, — и они попробовали обратить кассету против нас. Чтобы нами управлять. С мной и с Ли это подействовало. Мы оба захотели вернуться. Не знаю, что увидели те двое, но то, что говорило в передаче с Милли, до того ее надломило, что вскоре она покончила с собой.

Съемки им пришлось приостановить. Думаю, новое вступление они использовали только для того, чтобы держать в руках тех детей, которых собрали много лет назад, когда «Клуб приключений Уорли» шел в первый раз.

Когда я это понял, что-то внутри меня просто знало: студию надо уничтожить. Дело было вовсе не в закусочной, она была только приманкой. Когда я ехал к «Ларри», я позаботился о том, чтобы телефон все время был на громкой связи. Почему-то я чувствовал, что искать меня они будут именно там. Вот тогда Ли и Хелен и сожгли студию. План был неидеальный. И на этом ничего не закончится. Агент ведь осталась жива — но пока мы их все-таки отбросили назад. И одного ребенка мы все же спасли.

Хотелось бы мне сказать, что все кончилось прекрасно. Что мы остановили негодяев и живем себе долго и счастливо, — но, к сожалению, жизнь так просто не устроена. Уорли сидит в тюрьме за то, чего не делал, а настоящие виновники по-прежнему располагают целой армией детей и, может быть, даже не люди вовсе. И дети, в том числе племянница Уорли, все еще где-то там. Я до сих пор не вполне понимаю, как это работает, но чувствую свою ответственность. Ведь ими управляет мое лицо, и мне даже думать не хочется, что они слышат от меня, когда смотрят передачу. Если кто-то и способен вывести их из этого сна, то только мы, — а значит, мы обязаны сделать все, чтобы их найти.

Не знаю, как все пойдет дальше, но у меня по крайней мере есть двое замечательных друзей, которым я наконец доверяю, и они меня не оставят.

И не могу отделаться от чувства, что скоро мы снова услышим этот зов. И когда это случится, клуб приключений будет тут как тут — и разыщет этих гадов.

__________________________________

Оригинал: «I was the star of Dr. Warly’s adventure club: A children's show that doesn't exist [Final]», likeeyedid

Если вам понравилась эта история, у меня в телеграм-канале каждый день выходят переводы других жутких историй с Reddit. Буду рад видеть вас там.

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

— Я был молод. Ненамного старше, чем вы сейчас. Один агент сказал мне, что для революционной детской передачи нужен актер, и хотя развлекать детишек в такой дыре, как Уоттон, было, по-моему, ниже моего достоинства, деньги были нужны. Выносить это я мог только одним способом: являлся на площадку в полном дыму. Весь тот год у меня в памяти — одно большое мутное пятно. Я всегда думал, что дело в наркотиках, а теперь начинаю понимать, что там куда больше. Кто бы эти люди ни были, они опасны. Впрочем, вы, наверное, уже и сами поняли. Кстати, а что вас вообще занесло к этой закусочной?

— А может, ты сначала на наши вопросы ответишь, Уорли? — прошипел Ли.

Мы забрали нашего старого коллегу по съемкам с собой и поехали в кофейню в центре Уоттона. В месте, где вокруг полно народу, казалось, безопасно. По крайней мере, до того как мы поймем, что он за птица.

— Вы же понимаете, что Уорли — это не настоящая моя фамилия? — Он закатил глаза и вздохнул. — В общем, я много лет вообще не помнил про эту передачу. Живу с сестрой в Мардене, и тут недавно нам достались талоны в новую закусочную. Я поехал туда поесть, но, как только вошел, услышал мелодию из динамиков.

— Дан-дан ду-ду-дан, — пропели мы с Ли в один голос.

— Пожалуйста, не надо, — сказал Уорли с отвращением на лице. — Но да. Эта самая песенка. Я развернулся и ушел. Сам не понимал почему, но от этого звука мне в ту минуту стало физически тошно. Как будто он поднял какое-то посттравматическое, черт его знает что. По дороге домой воспоминания вернулись. Я позвонил своему тогдашнему агенту и спросил, нет ли у нее копий передачи. Она сразу же прислала мне кассету, но я в ней ровным счетом ничего не понял. Все было даже хуже, чем мне помнилось. Ну и, знаете, я подумал: покажу-ка племяннице. Ей восемь, я решил — может, я просто не понимаю, потому что старый.

— И что она увидела?

Лицо у Уорли потемнело. Глаза заблестели.

— Понятия не имею. Знаю только, что она буквально приклеилась к экрану и даже разговаривала с ним. Я все время был рядом и до сих пор не понимаю, что она там видела. Там были вы и две девочки, и все, что вы говорили, было каким-то невнятным бормотанием. — Он шумно втянул воздух.

— В ту же ночь кое-что случилось. Племянница пропала. Мы не знаем, как это произошло, но утром ее не было в постели, и домой она больше не вернулась. Полиция ее не нашла. Никаких следов. Она даже обувь свою забрала. Они не понимают, что случилось, а я понимаю. Эта передача делает с детьми что-то ужасное. — Он уставился куда-то в пустоту.

Мы втроем молчали. Любому другому рассказ Уорли показался бы бредом сумасшедшего, но мы знали больше. Мы видели кассету.

— Первым делом, конечно, обвиняют дядюшку — бывшего торчка, и я их понимаю. Но я тут ни при чем, клянусь. Вся эта дрянь повторяется, — прошептал наконец Уорли.

— Значит, слухи не врали? — спросила Хелен.

— Я слышал про это еще когда мы снимали. Честно говоря, никогда не верил, звучало как чепуха. Такие вещи тут случаются часто, Уоттон вообще не самое безопасное место, но когда через несколько лет забрали девочку в синем…

— Погодите, какую девочку в синем? Вы про Милли? — я почти закричал.

Вид у Ли был такой же ошарашенный, как у меня.

— Вы не помните? — спросил Уорли. Хотя, пока он это говорил, во мне что-то уже поднималось Я вспомнил, как мы снова встретились. Только мы были старше. Лет пятнадцать? Там был Ли, и Джейни, и Милли. Тогда я говорил с ней в последний раз?

— У нас была встреча. Сбор, — прошептал Ли, будто прочитав мои мысли.

Уорли кивнул.

— Обсуждали, не вернуть ли передачу. Для более взрослых зрителей. Алекс тогда уже уехал, а я был решительно против, но канал давил, требовал снова сесть и обсудить. Через неделю девочка исчезла — и на этом обсуждение закончилось. Судя по всему, она оставила прощальную записку, но разобрать в ней толком ничего не смогли.

Руки у меня задрожали. Это становилось слишком настоящим.

— Мы были детьми, а ты — нет! Ты был взрослым, как ты могли это все допустить? — закричал я.

Уорли ударил кулаком по столу, так что чашки перед нами расплескались.

— Ты думаешь, я дал бы своей маленькой племяннице смотреть эту дрянь, если бы знал? Я все забыл, точно как вы, а потом сидел день и ночь, копал, пытался вспомнить.

Ли положил мне руку на плечо. Сердце у меня все еще колотилось.

— Тише, ребята, на нас уже все смотрят, — прошептала Хелен.

Мы расплатились и вернулись в машину.

— Это еще не значит, что это сделали мы, — шепнул мне Ли по пути. — Мы не знаем, что с ней на самом деле случилось.

--

Мы сели в машину, и я поехал. Сначала к дому Ли — там мы должны были высадить Хелен. Ли не любил, когда дед долго остается один, и Хелен сама предложила вернуться и присмотреть за ним. А мы с Ли собирались отъехать куда-нибудь в тихое место и поговорить с Уорли еще. Прямой опасности мы в нем вроде бы уже не видели, но пускать его в дом Ли не хотел — что было вполне понятно.

— Я пробовал снова связаться со своим прежним агентом, но она пропала. С тех пор как она прислала мне кассету, я не могу до нее дозвониться. Ребята, передачи не существует. Я только теперь начинаю понимать. Я помню съемки одной первой сцены не только потому, что все остальные дни был под кайфом, а потому, что больше мы ничего и не снимали. А взяли нас, наверное, потому, что за вас, детей, некому было заступиться, да и все мы были так или иначе поломанные, — говорил Уорли с заднего сиденья.

— Мои дед с бабушкой просто радовались, что у меня после смерти мамы с папой появилось хоть какое-то увлечение, — пробормотал Ли.

— А моя мать пила и ни до чего ей вообще не было дела, — признался я.

— А я был актеришка-неудачник на наркотиках, — продолжил Уорли. — Не имею понятия, что происходило, когда мы бывали в той студии, пацаны, но кассету я пересмотрел уже достаточно, чтобы понять: эти твари в передаче — не мы. Они просто взяли наши лица.

— Я так и подумала, — сказала Хелен. — Оно просто не выглядит настоящим. Может, они какие-то компьютерные штуки использовали, чтобы сделать эти сцены.

— Наверное, так и есть. Нас использовали для обычного вступления, может, для пилотной съемки, а на все остальное налепили наши лица чему-то нездешнему.

— Приехали, мой дом, — вставил Ли.

— Ну ладно, до встречи, ребята, и держите меня в курсе. — Хелен открыла дверцу. — И не делайте глупостей.

Она подмигнула и показала на руку Ли, еще разбитую после удара по лицу Уорли.

— А кто эта девушка, кстати? Чья-то подружка? — сухо спросил Уорли.

— Хелен? Нет, она моя старая приятельница, — ответил я.

— И ты ей доверяешь? — спросил он. — С этим я был бы поосторожнее.

Знаете, до этой минуты я, честно говоря, ни разу не усомнился в Хелен. Я знал ее годами — но и правда, было немного странно, что она потащилась со мной в такую даль расследовать жуткую передачу, из-за которой дети пропадают и даже умирают.

— Ей мы доверяем больше, чем тебе, приятель. Она-то не вела жутких детских передач, — ответил за меня Ли. — А теперь давай уезжать отсюда.

--

— Если это правда насчет нас и лиц. То есть если те, кто там внутри, — не мы, значит, мы никого не убивали? — осторожно спросил я, пока мы втроем ехали к ближайшей заправке.

— Так вот что вы видели?

Мы с Ли оба отвели глаза.

— Понятно, — сказал Уорли. — Честно говоря, не знаю, парни. Но у меня, кажется, есть мысль, как узнать больше.

— Какая? — спросил я.

— Ну, обратно в эту закусочную нам, ясное дело, лучше не ходить, зато есть другое место, куда можно заглянуть. Прямо в Мардене. Я помню, где студия. Та самая, где мы снимали клуб приключений.

--

Решение было спонтанное, но до чего же разумное. Не понимаю, почему мы не додумались раньше. Пусть студия и не даст нам всех ответов, но память она хоть немного освежит.

Студия стояла на довольно тихой улице. Там был старый кинотеатр и маленький ресторанчик, но людей мы почти не видели. Само здание студии выглядело запущенным, будто в нем годами никого не было.

— Вы уверены, что это хорошая мысль? И как мы вообще попадем внутрь? — спросил я.

— Да, вид какой-то заброшенный, — добавил Ли.

— Ну и что, взломаем, — сказал Уорли и пошел к двери. Достал что-то из кармана и стал ковыряться в замке. Через несколько минут мы услышали громкий треск.

— Та-да! — воскликнул Уорли и улыбнулся. — Раз-два и готово. Он совсем ржавый был.

Уорли вошел и махнул нам, чтобы шли за ним. Ли пожал плечами и пошел. Я на секунду задержался. Вернуться в место, о котором я столько лет ничего не помнил, было для меня слишком большим делом. Нужно было хоть немного собраться.

— Иди, я только гляну, что там с Алексом, — услышал я голос Ли изнутри. Он вытолкнул меня на улицу, быстро прикрыл за собой дверь и, схватив меня за руку, прошептал: — Надо уходить.

Мы бросились к машине со всех ног, но Уорли уже выходил наружу и смотрел на нас в упор. Он что-то закричал и побежал к машине. Мы успели забраться внутрь и запереть двери буквально в последний момент. Уорли был не один. За ним из дверей вышла женщина. Все происходило слишком быстро, я ничего не успевал понять.

— ГОНИ! — крикнул Ли, и мы рванули с места.

— Что там, черт возьми, произошло? — закричал я.

Мы оба тяжело дышали.

Ли поднял телефон: на экране было сообщение от Хелен. Тут я сообразил, что свой телефон оставил у него дома.

Хелен: УХОДИТЕ ОТ УОРЛИ!!!!!

— Не знаю, о чем это, но, судя по его реакции, мы выбрались оттуда как раз вовремя… Ты женщину видел? Слушай, я, кажется, ее помню. Это был мой агент, — сказал Ли, отдуваясь.

Я вытаращил глаза. Это была та самая женщина, которая все время возила меня в студию.

— Звони Хелен. Сейчас же, — велел я.

— Ребята, где вы? Уорли с вами? — спросила она по громкой связи.

— Нет, мы от него избавились. Что случилось-то?

— Я опять смотрела кассету. Просто не могла не посмотреть. И кое-что заметила. Может, это ерунда, но выглядит странно.

— ЧТО? — закричали мы с Ли одновременно.

— Помните, ваши лица во вступлении нормальные, а потом меняются? Так это со всеми четырьмя, а с Уорли — нет. Он ведь дальше в видео тоже появляется, и он там точно такой же. Разве он не говорил, что снимал только вступление? И еще было кое-что…

— Мы пошли за ним прямо в ловушку, — перебил ее Ли. — Хелен, тебе надо оттуда уходить. Он знает, где я живу. Пожалуйста, забирай деда и уезжай куда-нибудь к черту.

--

Хелен отвезла деда Ли в дом престарелых в другом городе. Там он пока был в безопасности. Мы не хотели втягивать его во все это.

— Хелен, а что ты хотела еще сказать про Уорли, когда мы говорили по телефону? Я так перепугался за деда, что мы не успели договорить, — спросил Ли.

Мы снова встретились втроем в мотеле — хотелось верить, достаточно далеко от Уоттона. Что делать дальше, мы еще не придумали, но пока тут было безопаснее, чем в доме Ли.

— Да! Черт, я же чуть не забыла вам сказать!! — Глаза у нее расширились, и она резко поднялась с кровати.

— Мы так спешили, когда утром уезжали от закусочной, но я заметила женщину в дверях.

— А, да, я ее тоже видел, — сказал я.

— Лицо разглядел?

— Не особенно.

— А я разглядела, и оно показалось мне знакомым, только я не могла сообразить откуда. Пока опять не посмотрела кассету. То есть она постарела и все такое, но, по-моему, это была Милли.

__________________________________

Оригинал: «I was the star of Dr. Warly’s adventure club: A children's show that doesn't exist [Part 4]», likeeyedid

Если вам понравилась эта история, у меня в телеграм-канале каждый день выходят переводы других жутких историй с Reddit. Буду рад видеть вас там.

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Наше подсознание — вещь поистине замечательная. Подумайте только обо всем, что мы умеем делать, вовсе об этом не думая. Водить машину, говорить, читать — без всякого труда. Автопилот делает все сам. Но одновременно мысль о том, что вся эта уйма сведений сидит внутри нас, меня пугает. Только представьте, сколько знания спрятано где-то в голове — и всего этого мы не можем ни удержать, ни даже достать. Тут поневоле задумаешься, кто в тебе, собственно, распоряжается.

Не знаю, что это было: то ли что-то внутри меня старалось меня уберечь и потому прошлое забылось — вернее, размылось, — то ли дело было в другом. То есть, конечно, в другом: ведь не на меня одного действовал «Клуб приключений доктора Уорли».

--

Мы зашли слишком далеко, чтобы просто все бросить. Хелен и Ли со мной согласились. Нам нужно было понять, что произошло тогда, столько лет назад, и не начинается ли все это как-то заново. Потому что сейчас казалось: доктор Уорли готовит нечто вроде возвращения.

Мы поужинали с мистером Монтро, дедом Ли. Кто я такой, он, похоже, не понимал, но, едва я его увидел, мне стали вспоминаться те долгие дни, которые я проводил здесь с Ли и его стариками. Кажется, Джейни и Милли тоже иногда тут бывали. Мистера Монтро я, впрочем, ни о чем не спрашивал. Ли сказал, что лучше не заговаривать с ним о прошлом: его это иногда сильно тревожит. Так что мы славно поужинали, поиграли в карты, а потом мистер Монтро пошел спать. Время было уже позднее, и Ли предложил нам остаться. Сперва я не хотел, но мы ведь ехали в такую даль, а Хелен решила, что это отличная мысль. Похоже, недоверие к Ли улетучивалось у нее тем быстрее, чем сильнее ее клонило в сон.

Хелен теперь лежала на диване и громко посапывала, а мы с Ли тихо разбирали еще какие-то из собранных им бумаг.

— Слушай, ты тоже иди ложись, ничего страшного. Похоже, ты не спал несколько суток, — сказал я.

Ли только пожал плечами.

— Да ладно, я в норме. Стоит закрыть глаза, и я вижу только это чертово видео.

Я глубоко вздохнул. Я понимал, о чем он: у меня было то же самое. Пустые глаза того мальчика, проткнутого карамельной тростью, были выжжены у меня в голове.

— А ты-то что там видел, Ли? — спросил я.

Прежде чем ответить, Ли встал и принес из кухни две бутылки пива. Одну предложил мне, но я отказался. Сделав большой глоток, он наконец заговорил.

— Сначала было вступление, потом какая-то невнятица. Мы говорили и пели на каком-то странном языке, и голоса были мне совершенно незнакомые. Честно говоря, звучало как марсианский.

— Да, я видел что-то похожее: мы там еще водили круги или вроде того, — добавил я.

— А знаешь, что самое странное? Сначала эти слова кажутся бессмыслицей, но, по-моему, за ними какая-то логика есть. То есть кое-что повторяется, и все звучит вроде бы похоже. Думаешь, нас этому учили? Я-то сперва решил, что это просто набор звуков, но, может, эти слова где-то в сценарии и стояли.

Мне это даже в голову не приходило. Для меня все было чистой тарабарщиной.

— В общем, после этих и без того диких сцен пошло совсем скверное. — Он заговорил шепотом. — Мне кажется, я кого-то убил. То есть я не помню, но… была такая сцена, и доктор Уорли дал мне…

— Карамельную трость? — перебил я.

Ли покачал головой.

— Нет, полиэтиленовый пакет. Потом он шепнул тебе что-то на ухо. Ты пошел и привел ребенка. Маленькую девочку. И я надел ей пакет на голову.

Мне стало трудно дышать. Мы оба видели, как убивают детей, — во всяком случае, так это выглядело.

— Это была Милли? Поэтому Джейни и прислала тебе ту фотографию?

— Нет. Я вообще не понимаю, что Джейни этим хотела сказать. Думаю, может, она на кассете увидела что-то другое, может, мы правда что-то сделали Милли. Не знаю. Ничего я не знаю.

Ли еле сдерживал слезы. Я понимал, на что это похоже и каково ему, но никак не мог принять, что мы будто бы убивали детей. Мы же, господи боже, сами были детьми.

Я положил ему руку на плечо и попробовал хоть немного его успокоить, хотя и сам не слишком верил в то, что говорил.

— Но это же передача, правда? Может, мы просто неправильно помним. Может, ее и не для детей делали, может, это был какой-то ужастик, а мы были слишком малы, чтобы понять…

— Нет, — перебил меня Ли. — Потому что после той сцены камера подъехала совсем близко к моему лицу — к этому перекроенному лицу — и оно сказало, что мои родители погибли по моей вине и что мне надо отправиться за ними. — Он снова хлебнул пива. — Они погибли в автокатастрофе. Я о том, что видео было слишком личное. Это не просто сцена. Оно со мной разговаривало.

Если подумать, то, что говорил в камеру я, тоже было довольно личным — пусть и не таким страшным, как то, что пришлось увидеть Ли.

— Но Хелен ничего такого не видела, когда смотрела кассету. И я тоже. Эта штука как-то заколдована, там нет ничего настоящего, — попробовал возразить я.

— А может, она показывает нам то, что мы забыли. То, что было на самом деле. А Хелен ничего не видит, потому что ее там не было, — ответил Ли.

— Ладно, а давай посмотрим ее сейчас? Вместе? Тогда мы узнаем, видим ли мы одно и то же, верно? — предложил я. Я знал, что придется посмотреть это снова, а вместе с Ли, который играл в передаче, как и я, это было чуть проще выдержать.

Мы включили телевизор Ли и убавили звук так, чтобы не разбудить Хелен, но чтобы все-таки можно было разобрать этот выдуманный язык. Ли предложил снять все на телефон — попробовать потом как-нибудь его расшифровать.

Дан-дан ду-ду-дан.

От этой мелодии меня уже всерьез выворачивало.

Дальше шло в точности то же, что видела Хелен. Тот самый выпуск с поисками клада, который смотрели мы с ней.

— Слушай, может, мы все-таки навоображали, когда смотрели. Не знаю как, но…

— ХВАТИТ!

Хелен закричала с дивана. Она уже сидела, выпрямившись, ее трясло, она тяжело дышала.

— Я не виновата. Я не виновата, — бормотала она.

— Черт, все хорошо. Ты в порядке. Дыши, медленно. — Я подошел к дивану и взял ее за руку. Сердце у нее колотилось как безумное.

— Тебе, наверное, кошмар снился, ты в безопасности, — сказал Ли и тоже подошел.

Хелен яростно затрясла головой.

— Не снился. Я это видела. Я его видела.

— Кого? — спросили мы разом.

Через минуту пульс у нее стал ровнее, и она понемногу успокоилась.

— Я проснулась, когда услышала эту песенку. Честно говоря, мне просто хотелось посмотреть, как вы двое на все это реагируете. Вы же видели совсем другое, когда смотрели. — Она глубоко вздохнула. — А потом оно поменялось. Стало другим.

— Можешь не рассказывать, если не хочешь, мы понимаем, — сказал Ли.

— Да ничего. Я была совсем сонная, поэтому сперва решила, что мне мерещится. Дети — ну то есть вы — опять несли какую-то чепуху, а потом все изменилось. Доктор Уорли пригласил внутрь ребенка.

Мы с Ли обменялись понимающими взглядами. Мы оба боялись того, что Хелен скажет дальше.

— Мальчик был похож на одного нашего больного. Первого человека, при смерти которого я была. Меня это тогда просто раздавило — и сердце, и все во мне. Вы не представляете, какая это бывает тяжелая работа.

— Так не бывает, Хелен, ты просто спала, тебе, наверное, померещилось, — пытался утешить ее Ли.

— Но хуже всего было увидеть тебя, Алекс. Ты подошел совсем близко к камере и сказал мне, что во всем виновата я.

--

Утром мы составили план. Отыскали «Ларриз вайн энд дайн» и обнаружили, что это совсем недалеко: в одном из городков, через которые мы с Хелен проезжали по дороге сюда. В Мардене.

— В Мардене? В сраном Мардене? — вырвалось у меня.

— Ну вот, теперь мы точно знаем, что это ловушка. Иначе зачем бы им пускать эту рекламу там, где мы живем? Марден вообще в другом штате, — сказала Хелен.

И, как будто этого было мало, «У Ларри» открылось всего недели две назад.

— Вы правда уверены, что туда стоит ехать? Это же ловушка, дальше некуда, — сказал Ли.

Мы уже сидели в моей машине и ехали по проулкам, где не было ничего, кроме деревьев. Я спросил Хелен, не хочет ли она после вчерашней ночи уехать домой, предложил взять мою машину и уехать. Мне, честно говоря, было ужасно совестно, что я втянул ее в это безумие, но, как только схлынул первый испуг, она только сильнее захотела докопаться до правды. Мне кажется, это видео сделало все личным и для нее.

Одну вещь я до сих пор не решался сказать вслух, но она меня беспокоила все больше. Хелен увидела в этом видео не просто какого-то человека, а того, кто в самом деле умер. Значит ли это, что дети, которых видели мы с Ли, тоже умерли на самом деле? И что мы это просто забыли?

Оставалось надеяться, что какие-то ответы найдутся в «Ларриз вайн энд дайн». Внутрь мы заходить не собирались. Все это по-прежнему пахло ловушкой, но приехать туда средь белого дня, просто чтобы посмотреть, что там за место, казалось достаточно безопасным.

Мы остановились подальше, чтобы тот, кто внутри, нас не заметил.

— Хотя больше похоже на закусочную, правда? Вид как-то не вяжется с «вином и ужином», — сказала Хелен.

— И все какое-то старомодное. Людей внутри я разобрать не могу, слишком далеко, — добавил я.

— Да вы на стены посмотрите, — сказал Ли.

Они были лиловые. Очень уж знакомого оттенка.

— Э-э… ребята, — прошептала Хелен. — Вы видите этого человека позади нас?

Я обернулся и увидел мужчину лет сорока на ржавом велосипеде. Он смотрел не в нашу сторону — казалось, он не отрываясь глядит внутрь закусочной. На нем были темные очки, и волосы стали короче, но это лицо я узнал бы где угодно.

Это был доктор Уорли.

— Черт, он нас видел? Что делать? Поехали? — Меня начало трясти, но, прежде чем я успел завести двигатель, Ли уже распахнул дверцу и выскочил. Все произошло очень быстро. Мы с Хелен только успели переглянуться и бросились за Ли, а тот уже мчался к этому человеку. Никто из нас и опомниться не успел, как он въехал доктору Уорли прямо в лицо.

Доктор Уорли не ударил в ответ. Он только зажал кровящий нос и в ужасе на нас уставился.

— Это вы, — пробормотал он. — Дети.

Он все переводил взгляд с нас на закусочную, и на лице у него были отчаяние и страх.

— Уезжайте отсюда. СЕЙЧАС ЖЕ! — прошипел он.

Дверь закусочной открылась, и на улицу вышла девушка. Должно быть, она нас заметила: она что-то крикнула внутрь, но было слишком далеко, чтобы разобрать слова.

Творилось что-то странное, это было ясно, но я уже не понимал, кого именно нам следует бояться.

— Ребята, надо отсюда убираться к черту, — сказала Хелен и кинулась к водительскому месту.

Я еще раз взглянул на закусочную, где суматоха все разрасталась. Не знаю, не пожалею ли я об этом, но, посмотрев на человека с разбитым носом, я понял: у него есть для нас ответы.

— Хватай его за руку, Ли. Уорли поедет с нами.

__________________________________

Оригинал: «I was the star of Dr. Warly’s adventure club: A children's show that doesn't exist [Part 3]», likeeyedid

Если вам понравилась эта история, у меня в телеграм-канале каждый день выходят переводы других жутких историй с Reddit. Буду рад видеть вас там.

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Наверное, и говорить не стоит, но после разговора с Ли меня основательно трясло. Вместо ответов я получил еще больше вопросов. Не помогало и то, что мама вела себя со мной еще страннее и, кажется, всеми силами меня избегала.

Я решил пойти побегать, чтобы хоть немного вытрясти из головы все это, но у выхода меня перехватила Хелен. Я видел ее пару раз, приезжая к матери за последние годы, но, кроме случайной болтовни ни о чем и поздравлений с днем рождения, мы почти не общались. Так, наверное, и бывает, когда взрослеешь. Жизнь идет своим ходом, и друзья детства теряются. Интересно, со мной и моими товарищами по съемкам случилось то же самое — или там было что-то еще? После вчерашней кассеты и разговора с Ли я уже ни в чем не был уверен.

— Алекс!

Хелен подошла и крепко меня обняла.

— Не могу поверить: ты тут уже несколько дней и даже не зашел! — сказала она, когда мы уселись на крыльце поговорить.

— Извини! Я собирался, но… немного отвлекся, — сказал я. Странно было думать, что прошло всего несколько дней с той минуты, когда я сидел в машине и этот дурацкий мотив разбудил во мне что-то, зарытое давным-давно. Мне казалось, я только что очнулся от сна — и обнаружил, что попал в кошмар.

— Да ладно, я тоже была страшно занята, но с сегодняшнего дня у меня официально летние каникулы! — объявила она и вскинула руки.

— Каникулы? Я думал, ты уже работаешь, — удивился я.

— Я снова пошла учиться. На медицинский.

— Ого, нам правда есть о чем поговорить, — засмеялся я. — Это же здорово.

— Да, отлично. Ну а ты как? Выяснил что-нибудь про эту твою детскую передачу?

Вот оно. Узел в животе снова затянулся.

Хелен была, в общем-то, моей лучшей подругой в детстве. Она даже помнила, как мы когда-то разговаривали с кем-то из моих друзей по передаче. Я глубоко вздохнул и рассказал ей все, что случилось за эти дни. Все эти дикие воспоминания, которые невесть откуда взялись и которых я не мог объяснить. Странный разговор с матерью, кассету, звонок Ли. Я говорил и говорил, не останавливаясь, а она сидела и слушала.

— Понимаю, как безумно это звучит. Я до сих пор думаю, что кассета — просто какой-то мерзкий прикол Ли.

Хелен помолчала.

— Но это не объясняет, почему твоя мама так себя ведет, — сказала она наконец.

— Ну, может, ей совестно? Не знаю. Ничего не знаю, может, я и правда схожу с ума, но чутье говорит мне, что там дело гораздо серьезнее. Если бы я только мог вспомнить…

— Мне и самой показалось странным, что ты про это забыл. Не так уж давно все было, да и такое ведь просто так не забывается, правда?

Я кивнул.

— Но больше всего меня напрягает этот твой звонок. Ты с человеком не разговаривал годами, и вдруг он тебе сообщает, что маленький он сам велел ему умереть? Что бы там ни случилось и что бы ни происходило, похоже, ему нужна помощь. Ты пробовал связаться с ним еще раз? — спросила она.

Я закусил губу. Не пробовал. Я, попросту говоря, зашвырнул телефон в угол и попытался обо всем забыть. Само собой, не получилось.

Я покачал головой.

— Надо было. Просто… после этой кассеты я вообще не мог соображать.

— Можно посмотреть? — спросила Хелен.

--

Показывать ей кассету было, пожалуй, еще страшнее, чем смотреть ее самому, но она выслушала все, что я говорил, и, кажется, поняла. Не заставила меня почувствовать себя ни виноватым, ни сумасшедшим — ничего такого. Я был рад, что открылся ей.

Хелен села на диван, а я вставил кассету обратно в магнитофон. Руки у меня задрожали; смотреть это безумие во второй раз я был не готов, поэтому повернулся не к телевизору, а к ней.

Дан-дан ду-ду-дан.

Прекрасного вам дня, искатели приключений и путешественники, добро-добро-добро пожаловать! Ну что, вы так же рады новому выпуску «Клуба приключений Уорли», как и мы?

— Ух. Доктор Уорли больше похож на доктора Растлея*, — сострила Хелен.

Я молчал и следил за ее лицом.

— Ой, гляди, какой хороший. А ты и не сказал, что был у них главным!

— А это Ли, да?

— Тот, который в зеленом, ага, — сказал я, не оборачиваясь к экрану.

— Да, классный. Немножко такой мрачный, — засмеялась она. — Хотя мы все в две тысячи девятом были такие.

— Ну ладно, теперь я вообще не понимаю. Это на какой возраст рассчитано? — спросила она и подняла бровь.

Вот, началось. Сейчас она видит эту жуткую сцену с убийством, подумал я. Только почему-то она была до странности спокойна.

Я наконец перевел взгляд на телевизор — и не узнал того, что там происходило. Это была не та сцена, которую я видел вчера. Мы вчетвером держали карту сокровищ и что-то исследовали. Картинка напоминала шоколадную фабрику Вилли Вонки. Ни крови, ни мертвого ребенка на полу — а кассета должна была быть та же самая, я ведь отмотал ровно к тому месту, откуда начинал.

— Ну то есть похоже на какую-то игру в поиски клада, но что это, черт возьми, за язык? — спросила Хелен.

Та же тарабарщина, которую я слышал в прошлый раз.

— Погоди, дай пульт. — Она отмотала кассету к самому началу. К тому месту, где доктор Уорли нас представляет. Придвинулась вплотную к экрану и сфотографировала мое лицо. Потом перескочила вперед, к поискам клада, и сделала то же самое.

— Какого черта, — пробормотала Хелен. — Это не похоже на твое лицо. Это вообще на лицо не похоже. Вас что, в масках снимали?

Она протянула мне телефон, и я стал листать снимки туда-сюда. Она была права. Я замечал то же самое еще вчера. Лицо у меня было странное, и это не грим. Пропорции слегка сдвинуты — будто кто-то налепил поверх моего лица второе. Но только на поздних кадрах. Мы проверили еще раз: с остальными лицами то же самое.

— Может быть, — пробормотал я. — Я, честное слово, ничего не помню про сами съемки.

— Странно было бы оставить вступление нормальным, а во всем остальном менять вам внешность. Или, может, вступление они просто всегда крутили одно и то же? А другие выпуски есть?

— Не знаю. Ли прислал мне только это, — ответил я.

— Это по-настоящему тревожно, — прошептала она. — Надо ему позвонить.

--

Дозвонились раза с шестого, но в конце концов Ли снял трубку. Я толком не знал, что говорить, но Хелен быстро взяла все в свои руки. Они какое-то время повспоминали старое, и Ли стал куда спокойнее, и — не знаю, как это еще описать — он казался нормальным? Я все еще немного не доверял, но слушать, как они болтают о самой обыкновенной жизни, было успокоительно.

Наконец она перешла к делу.

— Мы с Алексом посмотрели кассету. Там что, несколько записей? Потому что он увидел совсем не то, что я.

— Нет. Кассета одна. Видео одно. Есть только этот единственный выпуск. Наверное, не надо было его посылать, но меня от него уже, блядь, наизнанку выворачивает. Кошмары каждую ночь. И…

Он замолчал.

— Я об этом ни с кем не говорил, кроме психотерапевта. Хотел уничтожить кассету, а тут пришло письмо от… от Алекса. Я ведь про тебя почти забыл, старик.

— Да, я тоже, — сказал я. С начала разговора я не произнес ни слова, хотя телефон был на громкой связи.

— Только показывать ей это не надо было. Я же тебя предупреждал.

— Да все нормально, мне вообще не было страшно, это было даже мило, — вставила Хелен. — Слушай, может, это прозвучит странно, но почему бы нам не встретиться? Мы уже большие, у нас права есть, — предложила она.

Ли помолчал.

— Да ладно, к черту. Почему нет. Только можете приехать сюда? Мне тут не выбраться. Я за дедом присматриваю.

--

Все завертелось очень быстро — и вот мы едем в город, где я родился. В место, которое я почти забыл. Деревьев вокруг города оказалось гораздо больше, чем мне помнилось. Мы проехали указатель на Фериуэй. Я вспомнил, как мама все собиралась когда-нибудь туда съездить, а мы так и не съездили.

— Марден. Мерзковатое какое-то название, — сказала Хелен, когда мы проехали еще один указатель.

— Вообще-то там хорошо. Мы пару раз ездили туда на рынок. Ну, в те редкие разы, когда мама была дома.

Хелен сочувственно улыбнулась, и мы поехали дальше, лесом. И вот наконец он — большой щит: «Добро пожаловать в Уоттон». Живой, но серый городишко где-то в глуши.

--

Не знаю, чего я ждал. Какая-то часть меня все думала, что это чудовищная ловушка и мы идем прямо в объятия самого доктора Уорли. А вместо этого дверь открыл слегка постаревший мальчик в зеленом из того видео и застенчиво улыбнулся.

— Ты уже не блондин, — сказал он мне.

Вблизи я разглядел огромные мешки у него под глазами. Голос у него стал ниже — впрочем, у меня, наверное, тоже.

— Не блондин. Вырос, видимо.

Я секунду помедлил, а потом все-таки неловко его обнял.

— И приятно наконец увидеть тебя живьем, Хелен! Ты в Уоттоне первый раз?

Она кивнула.

— Да. Тут… мило, — сказала она с приветливой улыбкой.

— Можешь не любезничать. Городишко дрянной, я тут живу только из-за деда, — засмеялся Ли и пригласил нас войти.

--

— Я здесь уже был, — пробормотал я, когда мы вошли в дом.

Родители Ли умерли, когда он был совсем маленьким. Его растили дед с бабушкой, но бабушка, оказывается, тоже недавно умерла.

— Ну да, ты иногда приезжал сюда после съемок, когда твоя мама работала.

— Ты это помнишь? — спросил я.

Он покачал головой.

— Не особенно, но у нас есть фотографии. Я вообще мало что помню с тех лет.

— Да, знакомая история.

— А с кем-нибудь еще из тех актеров ты общался? С девочками? — вставила Хелен.

— С Джейни переписывался пару раз. Примерно тогда же, когда и с вами.

Я достал телефон и показал ему письмо, которое получил от нее на днях.

Он понимающе кивнул.

— Да, у меня последний разговор с ней выглядел примерно так же.

Ли достал чашки и кофе, и мы уселись у него за кухонным столом. Довольно скоро нам стало друг с другом легко, и чем дольше мы разговаривали, тем больше воспоминаний о прошлом ко мне возвращалось. И все равно — ничего о съемках.

— Знаешь, я ведь порядком нервничал, когда получил твое письмо. Думал, это какая-то ловушка. Смешно звучит, да? — сказал Ли, разливая кофе.

— Ловушка? — Хелен подняла бровь. — От кого?

— Не знаю. От доктора Уорли? — Ли нервно усмехнулся. — Или от продюсеров передачи, или от какого-нибудь свихнувшегося фаната? Хотя это вряд ли — передачи-то не существует.

— Как не существует? Кассета вот, у нас с собой, — возразила Хелен и кивнула на свой рюкзак.

— Да, я и говорю: есть одно это видео. И все. Они целый год каждый день крутили одну и ту же хренотень. Погодите-ка.

Он вышел, и мы услышали, как он поднимается наверх.

— Как думаешь, ему можно верить? — шепнул я Хелен, но она только пожала плечами.

— Ну вот, это все, что мне удалось собрать. Знаю, выглядит слегка помешанно, но… последние дни были тяжелые.

Ли вернулся с горой бумаг, фотографий и записок.

— Кассета, которую вы видели, — единственное, что мы вообще снимали. Только, по-моему, не все, кто ее смотрит, видят одно и то же. И вы, ребята, эту теорию как раз подтвердили. Хелен видела какие-то поиски клада, да? Вот и мой дед видел то же самое. А передача была у детей, блядь, страшно популярна. Я помню, в школе мне годами рассказывали, как от нее все с ума сходили.

— Тогда почему ее закрыли? — спросил я: хотелось проверить, подтвердит ли Ли то, на что намекала мать.

— Потому что с некоторыми детьми, которые ее смотрели, начало происходить что-то странное. Они пропадали, некоторые, говорят, начали убивать своих домашних животных и…

— Некоторые убили себя, — закончил я за него.

— Похоже на то. Не знаю.

— Это же полный пиздец, — пробормотала Хелен.

Мы просмотрели часть статей — и все так и было. Целая череда совершенно жутких событий. Какое-то время никто не связывал их с «Клубом приключений доктора Уорли», а потом все больше родителей стали находить записки от своих детей: они уходят исследовать новый мир — или что-то в этом духе. Вскоре после этого передачу закрыли.

— А это что? — спросила Хелен, поднимая фотографию. Мы вчетвером с доктором Уорли, снято в студии. Только лицо Милли замазано черным. А над нашими головами кто-то написал красным: УБИЙЦА, и стрелка указывала на меня и на Ли.

Ли какое-то время молчал. Похоже, тщательно подбирал слова.

— Это мне прислала Джейни, — сказал он наконец.

Эта фотография что-то во мне подняла. Не картинку — чувство. Ужасное чувство. И тут же в голове снова возник мотив, но на этот раз за ним последовал крик.

Руки у меня затряслись, меня прошиб пот.

— Ли. Милли умерла?

Он посмотрел мне прямо в глаза — и в его взгляде было то же, что и в моем.

— Не знаю, — прошептал он. — Я не могу найти о ней вообще ничего.

— Извини, Ли, но это уже совсем странно.

Хелен резко поднялась со стула. На лице у нее было и отвращение, и страх.

— Я в это не верю. Ты забыл, что играл в какой-то передаче про убийства, и случайно вспомнил об этом ровно тогда же, когда и Алекс?

Мне было тошно смотреть, как Хелен перепугана. И тошно, что я вообще ее сюда привез. Нам и в голову не приходило, что Ли может быть опасен, — но то, что он сказал дальше, объяснило мне многое, хотя страху от этого меньше не стало.

— Я понимаю, как жутко это звучит. Я сам, блядь, схожу с ума, и, если бы Алекс не написал, я не знаю, что… После этой кассеты, старик, я был совсем разбит. — Он глубоко вздохнул. — Воспоминания взялись не из воздуха. Я услышал эту проклятую песенку из заставки. Этот странный мотив.

— Дан-дан ду-ду-дан, — пробормотал я. — Где ты его услышал? — добавил я громче.

— По радио. Точнее, мы с дедом. У него слабоумие, он почти ничего не помнит, но, когда пошла эта реклама, он вдруг прошептал: «Доктор Уорли» — и мне улыбнулся. Я столько лет вообще об этом не думал, а потом перерыл наш подвал и нашел кассету.

Мы с Хелен переглянулись.

— Реклама? Это было про бургерную? — спросил я.

— Не уверен насчет бургеров, но, кажется, называлось что-то вроде «Ларриз вайн энд дайн»?

Я встал со стула, по телу шел адреналин.

— Я не думаю, что эта реклама — случайность, Ли. Не тогда, когда я услышал ее в совсем другом штате. Я думаю, доктор Уорли пытается с нами связаться.

* Dr. Molesty в оригинале, каламбур на слово molest — растлевать. Отсюда «доктор Растлей».

__________________________________

Оригинал: «I was the star of Dr. Warly’s adventure club: A children's show that doesn't exist [Part 2]», likeeyedid

Если вам понравилась эта история, у меня в телеграм-канале регулярно выходят переводы других жутких историй с Reddit. Буду рад видеть вас там.

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Из всех главных вопросов, какие мы задаем себе о жизни, и при всем, чего добилась наука за долгие годы, меня больше всего поражает, как мало мы знаем о собственном мозге. Нейробиология — область увлекательнейшая, но, сколько бы мы ни продвинулись, кое-что так и остается без ответа. Почему нам снятся сны? Бываем ли мы вообще в сознании? Владеем ли мы собственным разумом?

Я в этих делах отнюдь не специалист, но, пока учился на психологии, все-таки старался разобраться получше — уж очень во мне всегда сидела эта тяга к неизвестному. И вот что я узнал и что показалось мне особенно любопытным: в нашем мозгу и теле все каким-то образом связано. Чувства, память, эмоции. Они работают вместе — и работают поразительно. Если вы хоть раз шли по улице и вдруг ловили запах человека, который когда-то был в вашей жизни, вы понимаете, о чем я. Эта горько-сладкая ностальгия. Обоняние, похоже, особенно сильно поднимает чувства со дна, но и остальные чувства тут не слабее. У меня чаще всего так бывает с музыкой. Включи песню двухтысячных — и я снова там, в той сладкой подростковой хандре.

Только вот со звуком, который я услышал в тот день, воспоминания оказались вовсе не сладкими. Они лежали во мне так глубоко, что от них остался один ужас и оторопь, и, как я ни бился, я ничего не мог в них понять.

Дан-дан ду-ду-дан.

Этой музыкой начиналась передача. Я сидел в машине, ехал к матери — и вдруг услышал ее. Это была реклама какой-то местной забегаловки, ничего особенного; но меня напугала не реклама, а мелодия. Именно этот короткий мотив разбудил размытые воспоминания где-то на задворках моей памяти. Услышав этот типичный для начала нулевых напев, я доехал до ближайшей заправки и свернул на стоянку. Я разом перестал видеть дорогу, дышать стало тяжело, будто на грудь положили камень. Внутри меня что-то включилось. Что-то, о чем я целых десять лет даже не вспоминал.

Клуб приключений доктора Уорли.

Доктор Уорли всегда улыбался во все лицо. Даже когда говорил серьезно. Голос у него был визгливый и веселый — и одновременно низкий, с хрипотцой. И этот голос вдруг снова зазвучал у меня в ушах.

Прекрасного вам дня, искатели приключений и путешественники, добро-добро-добро пожаловать! Ну что, вы так же рады новому выпуску «Клуба приключений Уорли», как и мы?..

Вот что шло сразу за музыкой.

Я видел доктора Уорли: он стоял в середине. Волосы длинные, пушистые, а костюмы он носил чудные, самых несуразных расцветок.

Рядом с ним стояли дети. Я закрыл глаза и попробовал вспомнить их лица, хотя бы имена, — нет, слишком давно все это было. Я расхохотался в голос, потому что начал наконец успокаиваться. Просто не верилось, что я умудрился вычеркнуть такое из памяти.

Лет в десять-одиннадцать я больше всего на свете хотел стать актером. Я был мальчишкой одержимым: если мне чего-то хотелось, я готов был на все, чтобы этого добиться. Как именно все вышло, я толком не помню. Кажется, я где-то увидел объявление, что для новой передачи ищут детей-актеров; сам отбор из памяти выпал, но я твердо знал, что играл в этой передаче. И кончилось все, наверное, когда мне было тринадцать, — тогда мама получила новую работу, и мы переехали.

Я снова завел двигатель и поехал прямо к маме. У меня вдруг появилась уйма вопросов.

--

Мамы дома еще не было, и я решил сначала поискать в интернете. Но дело в том, что я ничего не нашел. И до сих пор не нахожу. Передача была не из громких, может, даже совсем местная, если я правильно помню, — но хоть что-нибудь на ютубе, думал я, должно же остаться. Я даже засомневался на минуту, было ли это вообще. Воспоминания-то, повторяю, размытые: вполне могло оказаться, что мне это просто снилось. Если я был звездой передачи, рассуждал я, я бы ее так просто не забыл. Я бы хоть друзьям рассказал.

Все это было до крайности странно. Но если это неправда — то кто, черт возьми, такой доктор Уорли? И почему у меня вдруг никак не вылезает из головы этот мотив?

Дан-дан ду-ду-дан.

— Алекс?

Голос у мамы был испуганный. Я даже не слышал, как она вошла. Я обернулся: на лице у нее было удивление и страх.

— Э-э, привет, мам, я же тебе вчера говорил, что приеду, помнишь? — засмеялся я.

— Ах да. Конечно, милый! — Она улыбнулась и подошла меня обнять.

А потом взгляд ее упал на ноутбук.

— Уорли, — пробормотала она, и лицо у нее потемнело.

— Да, мам, я как раз хотел спросить. Это так дико, но… я правда играл в какой-то странной детской передаче?

Мне и спрашивать-то было неловко.

Мама прошла прямиком на кухню и налила себе вина. Предложила и мне, но я помотал головой.

— Я об этом уже сто лет не думала, — усмехнулась она, и, готов поклясться, глаз у нее при этих словах дернулся. — Понимаешь, милый, я тогда была вся в работе, а ты сидел один. Мне было совестно, а ты так любил играть, и другие дети к тебе так тянулись…

— Так это было? — перебил я.

Мама кивнула и сделала большой глоток.

— Ты был совсем маленький, когда все началось. А когда контракт кончился, ты уже становился подростком и, по-моему, начал об этом жалеть. Дети ведь в этом возрасте страшно меняются. Тебе стало казаться, что это детский сад, ты даже заставил меня уничтожить все кассеты.

Она вернулась в гостиную, а я не мог отделаться от чувства, что она чего-то не договаривает.

— Мам, извини, но это же полная дичь. Как я мог напрочь забыть несколько лет своей жизни?

Мама посмотрела на меня с беспокойством.

— А почему передачу закрыли? — спросил я.

— Ты не помнишь?

Я покачал головой.

— Послушай, Алекс. Тебе почти двадцать пять. У тебя была хорошая, нормальная жизнь, а мне ничего другого и не было нужно. Иногда есть причина, по которой мы не помним какие-то куски своей жизни. Иногда пусть лучше остается похороненным.

— Мам, ты меня пугаешь, — вырвалось у меня.

Она вздохнула.

— Мать я тогда была неважная. Слишком мало с тобой бывала и очень об этом жалею. Но потому-то я и не видела почти ничего из твоей передачи. Тебя забирал агент, и меня это устраивало. Кассеты, которые нам давали, я пробовала смотреть, но, знаешь, ничего не могла в них разобрать.

Это была правда. Мама, пока я росла, не особенно располагала временем. Меня растили в основном няньки и я сам, но это было давно. Не могло это быть единственной причиной, отчего мама так странно себя ведет.

— Ладно, мам, да мне и правда все равно. Я же ничего не помню. Просто скажи, почему ее закрыли, — попросил я слегка раздраженно.

Она долго молчала, но все-таки ответила.

— Передача какое-то время была очень популярна, а потом начались странные вещи. Дети стали пропадать и оставляли записки, что уходят навстречу приключениям. Дети, знаешь ли, пропадают все время, у нас об этом не любят говорить, но записки, судя по всему, были подозрительно похожи одна на другую. А потом были самоубийства.

Бокал у нее опустел, и она пошла на кухню налить еще.

— Самоубийства? О чем ты вообще?

У меня заколотилось сердце.

— Дети любят подражать. Может, услышали в новостях, что где-то другие так сделали, или уж я не знаю… Слушай, это было очень давно. Ясно же, что передача тут ни при чем, но людям всегда надо кого-нибудь обвинить, когда все идет к черту, верно? Вот ее и закрыли, и, честно говоря, слава богу. Ты для этих дел все равно уже вырос.

— Что? Как ты можешь говорить об этом так спокойно? — я перешел на крик.

Мама метнула на меня злой взгляд.

— Ты приехал ко мне, чтобы задавать вопросы и орать на меня? — прошипела она.

Я опустил глаза. Наверное, эти воспоминания напомнили ей время, когда у нас с ней все было не очень. Но она, кажется, не понимала, каково мне — вдруг вспомнить что-то настолько дикое о собственном прошлом. Мне нужно было больше, но я знал: от мамы я ничего не добьюсь. С друзьями детства я связь потерял, так что и этот путь был закрыт. Я написал кое-кому из школьных приятелей — никто и слыхом не слыхал ни о какой передаче с доктором Уорли.

--

Спал я в ту ночь плохо. Лежал в своей старой детской, в голове крутился этот навязчивый мотив, и понемногу возвращались новые воспоминания. Смех доктора Уорли. И палка, которую он всегда носил с собой, — с лиловой и желтой спиралью. Похожая на огромную карамельную трость. А мы все были каждый в своем цвете. В каждом выпуске одна и та же одежда. Был мальчик в зеленом, девочка в желтом, еще одна девочка в синем, а я — в лиловом. У меня были картинки и звуки, но не было содержания. Я совершенно не помнил, что это были за приключения, и самое странное: все мои воспоминания были о самой передаче. Ни одного — о том, как мы ее снимали. Неудивительно, что я решил, будто все это выдумал. Я бы и сейчас сомневался, если бы мама только что не подтвердила, что все было на самом деле.

Я вдруг открыл глаза и не мог не улыбнуться: меня осенило. Я встал, тихонько отворил дверь, чтобы не разбудить мать в соседней комнате. На цыпочках дошел до лестницы на чердак и полез наверх. Мама из тех, кто никогда ничего не выбрасывает, — тем более непонятно, почему не сохранилось ни одной кассеты, — но я твердо помнил, что она хранит целые ящики старых игрушек и всякой всячины из моего детства. Когда я уезжал учиться, мы затащили сюда еще часть моих вещей, и я видел множество коробок из нашего прежнего дома.

Прокопавшись в старом хламе, кажется, несколько часов, я вздохнул и сдался. Не верилось, что от этого странного отрезка моей жизни не осталось ни единого доказательства. Расстроенный, я пошел к себе — попробовать хоть немного поспать. Взглянул на телефон, и надежда вернулась.

Пришло сообщение от Хелен. Я писал ей раньше, спрашивал, помнит ли она передачу. Она жила по соседству и училась со мной в средней школе.

Как странно! Я как раз недавно об этом думала… Хотела тебе написать, но зверски занята на работе. Как ты, Алекс?

Она отправила это несколько минут назад. Хелен теперь медсестра, так что, наверное, шла на смену.

Хелен! Как я рад тебя слышать. Извини, знаю, это дико. Надо обязательно повидаться. Но расскажи, что ты помнишь про передачу? Любая мелочь уже поможет!!

Она ответила через несколько минут.

Мм, про передачу я вообще ничего не знаю. Твоя мама нам ее смотреть не разрешала, помнишь? И у нас ее не показывали. Ноооо я помню, как мы один раз болтали по видеосвязи с кем-то из твоих друзей по передаче. Наверное, еще во времена MSN, ха-ха.

Больше Хелен ничего не помнила, но мне хватило и этого. Оказалось, я до сих пор могу залезть в свои старые контакты в MSN. Одно из преимуществ того, что годами не менял почту на Hotmail. И, что интересно, там было несколько человек, чьих имен я не помнил. Я написал каждому, стараясь не выглядеть окончательно спятившим. Но был же шанс, что кто-то из них — из той моей актерской компании.

--

Прошло несколько дней, и ответили двое.

Первой была некто Джейни — по крайней мере, так значилось в адресе, — но письмо оказалось не слишком полезным. Там было только:

Никогда, блядь, больше мне не пиши.

Я все смотрел и смотрел на экран и думал: а может, дело было не в том, что происходило в кадре, а в том, что творилось за кадром? Мысль была жуткая, мерзкая, но вдруг доктор Уорли что-то делал? Что-то такое, из-за чего мне и захотелось забыть. Это объяснило бы и странное поведение матери, когда речь зашла о передаче. Может, она и придумала этих пропавших детей и самоубийства, чтобы отвлечь меня от чего-то настоящего? От одной мысли меня начало мутить.

Я почти решил все это оставить. Стал думать, что мама права: иногда лучше не ворошить воспоминания, которые мы старались забыть.

А потом пришло второе письмо.

Не думал, что когда-нибудь еще о тебе услышу. Кассета у меня есть, но не в цифре. Могу тебе прислать.

Мальчик в зеленом.

Кассета? Одна-единственная? Сперва я замялся. Понимаю же: посылать свой адрес незнакомому человеку — не самая умная затея, поэтому я дал адрес постамата, откуда мог бы забрать посылку, и свой номер телефона. Задал еще несколько вопросов, но получил в ответ только это:

Мы не виноваты, Алекс. Не слушай, что я говорю.

--

Через два дня кассета пришла.

Пока мама была на работе, я притащил с чердака старый видеомагнитофон. Руки у меня дрожали, когда я вставлял кассету.

Дан-дан ду-ду-дан.

Прекрасного вам дня, искатели приключений и путешественники, добро-добро-добро пожаловать! Ну что, вы так же рады новому выпуску «Клуба приключений Уорли», как и мы?

Голос звучал еще более искаженным, чем мне помнилось.

Позвольте представить вам нашего главного путешественника… Алекс!

Десятилетний я выскочил в кадр. Улыбался во все лицо и махал как заведенный.

— А это мои друзья — Ли, Джейни и Милли! — сказал маленький я.

Из-за спины появились остальные дети.

Какое у нас сегодня приключение?

— прокричали они в один голос.

Бодрости, пожалуй, было чересчур, но для старой детской передачи ничего особенного. По крайней мере, ничего пугающего. Вот только дальше все, что мы говорили, звучало какой-то тарабарщиной. Я подумал: может, так и задумано? — но было очень не по себе. Я слушал эту бессмыслицу и одновременно взял телефон. Хотел написать Ли, мальчику в зеленом, еще одно письмо.

— Ты счастлив?

— услышал я собственный голос. Я поднял глаза к экрану и с удивлением увидел, что камера наехала на мое лицо. Что-то в нем было не так — не только эта огромная улыбка, но и само строение лица казалось неправильным. Я решил, что это, наверное, просто слишком много грима: остальные дети тоже выглядели странновато.

Улыбка вдруг пропала, и маленький Алекс стал гораздо серьезнее.

— Ты же знаешь, она тебя все равно не любит? Никогда не любила и не будет.

Мне показалось, что я пропустил что-то важное, — но ведь ничего из сказанного раньше не имело никакого смысла. Это даже не походило на английский.

Маленький я захохотал.

Камера отъехала, и в кадре снова стали видны остальные дети. Ли, Милли и Джейни стояли позади и смеялись. А перед ними на земле кто-то лежал. Похоже, еще один ребенок, но одетый в обычную одежду. Разобрать, что там за мерзость творится, было трудно, пока камера не подъехала ближе. Глаза у мальчика были широко открыты, он не двигался. Огромная карамельная трость была всажена ему в живот, и одежда пропиталась красным.

Я задержал дыхание. Не может это быть настоящим. Это же детская передача.

Понятное дело, такое никогда бы не выпустили в эфир, и сперва я подумал, не подсунул ли мне Ли это в шутку. Может, какой-то жуткий закадровый прикол.

Мальчик — я — снова придвинулся к камере и заговорил прямо в объектив:

— Помнишь, как нам было весело, Алекс? Давай еще раз!

На этом кассета кончилась.

Я понял, что все еще не дышу. Это должна быть шутка — иначе почему я говорю сам с собой?

И все-таки почему-то я не смог заставить себя посмотреть запись еще раз.

Не знаю, сколько я так просидел, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь полезное, когда зазвонил телефон.

Номер был незнакомый.

— Посмотрел? — спросил мужской голос.

— Ли? — сказал я.

Он долго молчал.

— Это же была шутка, да? Ну, мы были маленькие и все такое, но, черт, это же полный пиздец, — добавил я и нервно засмеялся.

— Я эту кассету годами не видел. Совсем не помнил, что там происходит. Но, по-моему, это не шутка, — наконец сказал он.

— Да ну какого хера. Конечно, шутка, я же произношу свое имя прямо в камеру, — ответил я.

— Ты о чем вообще, Алекс? Ты в этом видео ничего не говорил, там говорил только я. И я, блядь, велел себе сдохнуть.

Тут замолчал уже я. Может, Ли меня разыгрывает — но зачем? Мы не разговаривали больше десяти лет.

— Мне надо идти. Больше никому это видео не показывай.

— Постой, Ли… — начал я, но он уже дал отбой.

__________________________________

Оригинал: «I was the star of Dr. Warly’s adventure club: A children's show that doesn't exist», likeeyedid

Если вам понравилась эта история, у меня в телеграм-канале регулярно выходят переводы других жутких историй с Reddit. Буду рад видеть вас там.

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

— Допуск получила? — спросил я, когда Ким подошла к моему рабочему месту.

— Позадавали вопросы про двоюродную сестру, у которой куча подписчиков в инстаграме, — вот и все, — ответила она. — Не самая обычная проверка на моей памяти. Только я не пойму, из-за чего сыр-бор. Меня же сами сюда привезли. Зачем мне еще какой-то допуск, чтобы попасть в это забавное местечко?

— Дело в секретности, — сказал я. — Никто не думает, что ты стащишь оборудование или военные секреты, хотя, видит бог, мои дроны кое для кого стоят немалых денег. — Я протянул руку и похлопал по гладкому черному корпусу батискафа величиной с легковушку, лежавшего передо мной на широком верстаке. — Их беспокоят утечки в социальные сети, вообще любые. То, что тут у них… мягко говоря, странно. Алекс тебя уже ввел в курс дела?

— Да, ввел, — отозвалась она. — Полагаю, это и есть…

Она кивнула на огромную барокамеру, занимавшую едва ли не всю комнату.

— Я, честно говоря, не поверила, когда Алекс мне рассказал, — продолжала она. — Речь ведь о том, что там, возможно, внутриматериковое море, отрезанное сто тысяч лет назад? Говорят, вода не замерзает из-за давления.

— Это официальная версия, но наверняка никто ничего не знает, — ответил я. — В отличие от озера Восток, про эту штуку вообще никто не подозревал, пока на нее случайно не наткнулись. Группа Алекса сидела здесь и занималась метеорологией, не более того.

— А как же они пробурили туннель до самого озера, если не знали, что оно там? — спросила Ким, проходя мимо меня к переборке камеры.

— Подозреваю, они занимались тем, чем заниматься не следовало, — сказал я, становясь рядом с ней и заглядывая в стекло. — Ты еще убедишься, что американское правительство тут вытворяет все что угодно, — потому-то они и держат это в тайне. То есть или так, или правда то, что рассказал мне Алекс, а это… ну, это попросту невозможно.

— А что он рассказал?

— Что дыра появилась сама собой. — Я пожал плечами. — А камеру построили уже потом, чтобы был доступ и чтобы вода не хлестала наверх под давлением.

Ким подалась вперед и стерла испарину с крошечного окошка в стальной двери.

— Может, поэтому они и не хотят, чтобы мы кому-нибудь об этом рассказывали, — сказала она. — Может, они сами еще не знают, что там внизу, и хотят узнать первыми, а уж потом трубить о научном открытии века.

Ким привстала на цыпочки, чтобы поглядеть сквозь стекло на воду внизу. За стеклом была небольшая комнатка, пол которой сплошь покрывала черная бурлящая вода, ни секунды не остававшаяся в покое. Это движение напоминало океан в миниатюре, с волнами, которые никогда не унимаются. Иногда, если засмотреться, у меня начиналось что-то вроде головокружения от искаженной перспективы — будто я гляжу с высоты в несколько сотен футов на какой-то исполинский древний океан. Я невольно гадал, отчего вода так ходит ходуном. Выходило, что ее движут силы и течения, рождающиеся в нескольких милях подо льдом, и это отрезвляюще напоминало: передо мной прямой ход в первозданную бездну, какой больше нет нигде на планете.

— Интересно все-таки, что там, внизу, — пробормотала Ким.

Я не ответил. Может быть, она говорила что-то еще, но если и говорила, до меня это не дошло. Весь мир сжался до еле различимого фонового гула, а вода завладела моим взглядом с завораживающей силой. Течения переменились… Утверждать не берусь, но на какое-то кратчайшее мгновение мне показалось, будто воду потревожило что-то снизу. Я готов был поклясться, что видел, как под волнами что-то скользнуло.

Я тряхнул головой и отогнал эту мысль.

— Пойдем, — сказал я ей. — У нас работа.

-

— Это что такое?

Алекс потянулся к стодюймовому монитору, на котором вроде бы ничего и не было. Последние двадцать минут он показывал нам одну лишь черную зернистую рябь: дрон погружался в то, что окрестили озером Сатурн. Комната замерла в ожидании, хотя вокруг меня толпилось человек двенадцать, а я стискивал джойстик так, что побелели костяшки.

— Я ничего не видел, — ответил я. — Скорее всего, помехи. Если что-нибудь подойдет близко, мы это поймем наверняка. Фары у этой штуки кирпич насквозь просветят.

— А что мы, собственно, рассчитываем там увидеть? — спросила Ким. — Я бы очень удивилась, если бы жизнь там оказалась многоклеточной. Оно же отрезано от внешнего мира сотни тысяч лет.

Мимо хлестнуло бледное тонкое щупальце — одновременно и томное, и молниеносное, будто размер и скорость у него как-то не сходились. Все разом отшатнулись от экранов, словно чудовище могло просунуться сквозь стекло и выхватить кого-нибудь из нас. Несколько секунд мы стояли остолбенев, потом напряжение спало, послышались изумленные вздохи и нервные смешки. Кто-то из ученых даже вскрикнул от восторга, а после кинулся к столику поменьше — мучительно внимательно изучать записанные кадры.

— Что ж… теперь мы знаем, — сказал я, совершенно ошарашенный. — Многоклеточная жизнь.

Мимо хлестнуло еще одно щупальце, и акселерометры дрона зафиксировали кинетический удар — хотя мы ни увидели, ни услышали ровным счетом ничего. Камера показывала только пикселизированную тьму.

— Оно просто нас изучает, — сказал я, пристально глядя на график ускорения в приборах дрона. Батискаф слегка покачивало из стороны в сторону, но ни о каком нападении речи не шло. Учитывая размеры дрона и того, кто его трогал, это можно было назвать разве что легким объятием. Встреча длилась самое большее несколько секунд, а потом кальмар ушел обратно в глубину так же быстро, как появился.

— Господи, — вскрикнула Ким, — по данным нижней камеры и лидара в нем тридцать футов длины!

— Мировой рекорд для подтвержденного экземпляра — двадцать два фута, — сказал я. — Стало быть, первый рекорд этой экспедиции побит.

Мы с Ким расхохотались, как расшалившиеся дети, и через несколько секунд к нам присоединились остальные.

— Никогда еще так не радовалась собственной ошибке. — Она сияла. — Жизнь. Взаправдашняя многоклеточная жизнь. Там внизу должна быть целая экосистема. Хищники. Жертвы. Какая-то основа. Бактерии, грибы, может, даже что-то вроде растений.

Аппарат продолжал спуск. Время от времени сонар выхватывал в пустоте проплывающие силуэты, но больше никто не подошел настолько близко, чтобы попасть в кадр. Честно говоря, от этого делалось не по себе. Я был в полной безопасности, и все же невольно представлял себя там, внизу, в этой немыслимо черной воде, где вокруг тебя в нескольких десятках метров бесшумно скользят невидимые тени.

Прошел еще час, прежде чем мы оказались в тридцати футах от дна; тут я замедлил спуск и стал высматривать в нижние камеры хоть какие-то признаки ложа озера. На маленьком экране в конце концов проступило хитросплетение странных, неправильной формы камней. Всюду были спиральные аммониты и мертвые раковины, из бесконечного, казалось, ковра белой, как кость, смерти торчали непонятные кости.

— Что за… — пробормотал я.

— Животных, должно быть, заперло в воде, когда она замерзла, — сказал Алекс. — При раскопках высохших озерных днищ такие кладбища попадаются сплошь и рядом.

— Это нормально? — спросил я.

— Нет. — Он покачал головой. — Не такое. Не… не в таком количестве.

— Вот уж не то слово, — сказал я, направляя дрон по расходящейся спирали. Все камеры показывали одно и то же. Бескрайняя равнина из наваленных вперемешку костей, уходящая во все стороны. Если под этими костями и было дно, в том месте мы его не увидели.

— А чем же тогда питается кальмар? — спросила Ким. — Если в озере все передохло?

Словно в ответ левая камера поймала вялое движение бледной белой морской звезды. Она медленно выползла из носовой кости древнего кита и стала ощупывать все вокруг.

— Тридцать футов в поперечнике, — сказал я, щурясь на показания одного из десятка экранов. — Морские звезды вообще такими бывают?

Большинство биологов были слишком заняты записями, чтобы отвечать, и я счел это за «нет», но Алекс оказался достаточно любезен, чтобы оторвать глаза от экрана.

— Ни в коем случае, — сказал он. — Она наверняка вырастает такой из-за отсутствия…

Мимо экрана пронеслась рыба крупнее дрона, и морская звезда исчезла. У меня мелькнуло впечатление стеклянных прозрачных зубов и безглазой морды, страшнее которой не сыщешь и в Бездне Челленджера. Сморщенная, насупленная — кошмар глубин, от которого меня затрясло прямо в кресле.

— Это что за хрень?.. — простонала Ким.

— Господи Иисусе, это было…

— Да не то, — сказала она, тронув меня за плечо и указывая на другой экран. — Там что-то странное, ярдах в ста к востоку. Надо посмотреть.

Она потянулась к пульту, и я ее остановил. Как ни хотелось мне встать и уйти, что-то заставляло меня довести дело до конца. Я взялся за джойстик и повел аппарат по указанному ею курсу, до того уставившись в цифровые показания, что оторвал взгляд от главного экрана.

— Мать честная!

Я поднял голову, испугавшись, что допустил роковую оплошность и угробил дрон, и от увиденного у меня все обмякло внутри. Перед нами было здание. Точнее сказать — храм. Разумеется, я не мог утверждать, что это молитвенное место. Но иначе описать это суровое сооружение с древними колоннами и украшениями, напоминавшими Древнюю Грецию, было невозможно. Совершенно сбитый с толку, я выпустил рычаги и откинулся назад, склонив голову набок, как недоумевающая собака. В конце концов я остановился на том, что казалось единственным разумным объяснением:

— Это розыгрыш?

Кое-кто из ученых со мной согласился: Ким и несколько биологов закивали и повернулись к Алексу, начальнику станции. Но по его лицу было ясно: если это и мистификация, то он в ней не участвует. Он побледнел, вытаращил глаза и был потрясен ничуть не меньше нашего.

— Зачем бы нам такое устраивать? — спросил он. — И как бы мы это вообще провернули?

— Эти ступени тридцати футов в высоту, — крикнул кто-то, прежде чем я успел настоять на своем. Я оторвался от экрана и увидел геолога, стоявшего у одного из десятков экранчиков, забитых сложными показаниями. — Можете подойти ближе? — спросил он меня.

Я взглянул в камеру дрона и приблизился к первой из двадцати ступеней, поднимавшихся от озерного дна к храму. Довольно скоро я убедился, что каждая ступень — исполинская каменная плита, громоздившаяся над аппаратом.

— Это по-настоящему? — спросил я Алекса, когда он подошел ко мне вплотную; голос у меня перешел в напряженный шепот.

Он кивнул.

Я снова взглянул на экран и увидел, что все еще веду дрон вверх и над ступенями. Наверху стало видно, до чего несоразмерен весь остальной храм. Дверной проем, огромный зияющий черный портал, был, должно быть, в несколько сот футов вышиной и нависал над батискафом, как человек над муравьем. Наши огни едва пробивали темноту с того места, где мы зависли, на самом пороге, но все же показали каменный пол, уходящий в пустоту, — весь в снежном налете мусора.

Вдалеке в свет ненадолго скользнуло еще одно щупальце и тут же уползло прочь. От его мертвенно-белого вида в этой утонувшей темноте у меня по коже пошли мурашки, а когда я поднял глаза на толпу, я увидел, что нервы сдают не у меня одного. Потные бледные лица смотрели на экран, не в силах отвернуться и совершенно раздавленные тем, что все это значило.

Вот оно, здание на дне мира, немыслимо высокое и немыслимо огромное, и дверь его манит нас войти глубже.

— Продолжать? — спросил я в надежде, что кто-нибудь найдет вескую причину остановиться. Неважно, что внизу был не я. Мне не хотелось гнать это путешествие еще дальше в безумие. Мне было страшно, и, сколько я ни напоминал себе о необозримом расстоянии между мной и источником этих картинок, я не мог отделаться от ужасающего факта: то, что я вижу, существует на самом деле. Где-то у меня под ногами лежала эта бездна, а в ней — храм, превосходящий всякие человеческие мерки, и от одной этой мысли у меня будто горел мозг.

— Продолжай, — сказала Ким, и я знал, что она права. Другого выбора не было. — Мы должны знать.

Волнуясь, я повел дрон вперед, с тревогой глядя, как боковые камеры показывают проплывающий мимо край портала. Как ни нелепо, мне казалось, будто я сам вхожу в храм и чувствую, как по коже тянет холодным сквозняком. Я поежился и постарался отогнать эту чушь.

Зал за порогом был громаден. Слишком велик, чтобы наши жалкие огоньки много в нем разглядели. Через несколько секунд томительной тишины я наконец собрался с духом и спросил:

— Приборы что-нибудь выхватывают? Мне бы направление.

— Э-э-э… мы что-то ловим чуть южнее вашего положения. Оно неподвижно, так что должно быть…

Вся комната вскрикнула: камеру дрона резко затрясло, изображение закрутилось так, будто аппарат швыряло из стороны в сторону. С десятка мониторов взвыли сигналы тревоги — все системы разом зафиксировали десяток отклонений от нормы. У меня застыли руки. Я не знал, что делать. Был короткий выброс адреналина — тело отозвалось так, словно напали лично на меня, — а потом сработала выучка: я отпустил рычаги и подождал несколько секунд, пока мимо объектива неслись вихри пузырей и странные силуэты.

— Дрон так просто не повредить, — сказал я всем. — Уж во всяком случае не животному. Надо просто набраться терпения.

Постепенно тревога стихла: разные члены команды принялись отключать сирены. Пристально следя за акселерометром, я видел, что тот, кто напал на дрон, сбавляет напор — вероятно, сообразил, что добыча несъедобна.

— Похоже, еще один кальмар, — крикнул кто-то, показывая на верхнюю камеру, где вокруг корпуса обвился склизкий отросток.

— Ждем, — сказал я. — От нас теперь ничего не зависит. Но если потерпим, оно само от нас отстанет.

Еще несколько минут дрон двигался сам собой, его таскала туда-сюда какая-то невидимая туша. Изредка мы улавливали то потолок над головой, покрытый подробными мозаиками с изображением горы, похожей на кусок плоти, то красивую каменную колонну, на которой стояла древняя жаровня, но рассмотреть все это толком возможности не было. Они мелькали расплывчатыми пятнами цвета и формы. Кто бы там ни возился с батискафом, он явно рассчитывал на обед, но я знал, что рано или поздно ему придется сдаться.

— Смотрите!

Тому, кто крикнул, можно было и не трудиться. То, что напало на дрон, обползло его гладкий корпус и оказалось прямо перед фронтальной камерой, впервые дав рассмотреть себя при полном свете. Оно возвышалось над нами на главном экране так, будто откуда-то знало, что мы находимся по ту сторону объектива; злилось ли оно, было ли враждебно или просто любопытствовало — сказать не берусь. Оно попросту глядело на нас безглазым конусом головы.

Медленно странное существо отступило из света. Но это не значило, что оно с нами покончило. Одно из самых длинных его щупалец так и осталось приклеенным к дрону, и им оно бережно поволокло нас обратно, к выходу из храма.

— Ну, дело принимает интересный оборот, — сказал я через несколько минут. — Оно выставляет нас из своего дома.

— Ты же не всерьез предполагаешь, что оно эту штуку построило? — спросила Ким.

— Нет, — сказал я. — Зачем строить ступени, если у тебя нет ног? По-моему, оно просто въехало. Убежище, надо думать, отличное.

Существо остановилось у самого проема. И вдруг переменило окраску: замигало из призрачно-белой в кроваво-оранжевую, снова и снова, а мы стояли и таращились на эту непонятную перемену.

— Может, угрожающая демонстрация? — спросила Ким.

Так же внезапно, как появился, кальмар шарахнулся прочь, выпустив дрон прямо у храмовых дверей. Беглый взгляд на кормовую камеру показал, что он удирает обратно во тьму. Я хотел было спросить, что случилось, как вдруг дверной проем залил странный лазурный свет.

Проем загородил глаз. Бледно-голубой шар без зрачка, светившийся во мраке злобой. Медленно его обладатель подался назад, и над нами навис чудовищный силуэт. Вокруг него, как ореол, висело слабое биолюминесцентное свечение, очертания едва проступали в бездне. Форма его была совершенно чужой. Не двигайся оно — я решил бы, что смотрю на растение или на причудливое нагромождение камней. Оно напоминало мне опухоли и осиные гнезда. Я не мог отличить его глаза от прочего замысловатого узора точек и оборок, покрывавшего вздувающуюся асимметричную голову величиной с многоквартирный дом.

С нарастающим ужасом я осознал, что уже мельком видел незамысловатые изображения именно этого существа на храмовых мозаиках, и то, что из этого следовало, жгло мне мозг, как раскаленный уголь. Эта тварь была больше всякого разума. Всякого смысла. Она грозно висела в темноте на самой границе света наших прожекторов. Остального ее тела видно не было, но я ее ненавидел. Ненавидел безотчетно, без всякой причины, даже говоря себе, что это научная находка века. От нее у меня ползли мурашки и обрывалось нутро, и все, чего мне хотелось, — ударить ее и убраться ко всем чертям.

Медленно она подняла к дрону ветвящийся, извивающийся отросток.

И тут связь оборвалась.

-

Ветер снаружи был свирепый. Станция, где мы жили, стояла на материковой равнине, неподалеку от гряды внутренних гор, откуда ветер скатывался по склонам и разгонялся, не встречая преград, до сотен миль в час. Снег в Антарктиде не идет никогда, но это не мешает ураганам подхватывать мельчайшие ледяные крупинки и швырять их в тебя с устрашающей скоростью. Получалась белая мгла. Серая угрюмая пустота за каждым окном, в которой не различить ничего. Ни неба. Ни солнца. Ни даже ледяного пола под приподнятым фундаментом главного корпуса.

— Это уже как-то чересчур, — сказала Ким погодя. — Если бы мы просто нашли медузу — и то было бы невероятно, но люди бы нам поверили. А это… это как из скверного фильма. Как я, по-вашему, встану на конференции и покажу людям такую запись?

Мы с Ким и Алексом сидели в столовой. Остальные ученые разбрелись по своим комнатам и приступили к пожизненному труду — разбору каждого нашего показания. Каждый импульс сонара, каждая крупица инфракрасных данных, каждое ничтожное колебание температуры и давления — все надо было понять. Внести в каталог. Осмыслить. В каком-то смысле это, наверное, было им утешением: спрятаться от безумия, уйдя с головой в мелочи.

— Знаете, что я думаю? — сказала Ким. — Плевать на результаты. Я хочу уехать. Пускай слава достанется кому-нибудь другому.

— Даже если бы мы захотели, — сказал Алекс, — из-за бури полеты запрещены еще как минимум на неделю.

— Лишь бы мне попасть на первый же борт, — отозвалась она.

— Может, когда буря уляжется, обсудим, кто уезжает, — сказал я. — А пока у нас данных на всю оставшуюся жизнь и оборудования, чтобы их обраба…

— Сэр!

В комнату ворвался молодой человек. Я сразу узнал в нем одного из группы охраны, прилетевшей вместе со мной. До сих пор эти пятеро или шестеро вооруженных людей держались отдельно от ученых, и, не появись он так внезапно, я бы легко забыл, что на станции живет кто-то, кроме исследователей. Работа у них, должно быть, была невыносимо скучная… по крайней мере, при обычных обстоятельствах. Впрочем, стоявший передо мной человек скучающим не выглядел. Он выглядел встревоженным и растерянным.

«Сэром» он явно называл Алекса; тот немедленно поднялся и обратился к нему:

— Что происходит?

— Прорыв, сэр, — сказал он. — Что-то проникло в камеру.

— Откуда вы вообще это знаете? — вскричал Алекс.

— Мы его слышим, сэр.

-

Мы вошли в наземный корпус и обнаружили, что у нас две неотложные беды.

Первая: барокамера испытывала колоссальную нагрузку. По внутренним показаниям, помещение затопило и вода давила на укрепленные стены с чудовищной силой. Пока они держались, но давление неуклонно росло, и мы понимали, что рано или поздно что-нибудь да сдаст.

Второй бедой был звук, доносившийся изнутри.

Бух.

Бух.

Бух.

Я вздрагивал при каждом ударе, физически отшатываясь от переборки. Я старался этого не показывать, но, оглядевшись, понял, что незачем. Алекс, Ким и охранник были напуганы ничуть не меньше.

В той комнате что-то было. Что-то, поднявшееся из озера внизу и терпеливо выбивавшее дробь по стенам с пугающей размеренностью. «Я здесь, — как будто говорил этот звук. — Я здесь, и я хочу с вами познакомиться».

— Надо стравить давление, — сказал Алекс. Голос у него дрожал, лицо было белое. — Надо… надо…

— Я эту дверь не открою! — отрезала Ким.

Я взглянул на показания давления и скривился.

— Оно не оставляет нам выбора, — сказал я. — Если конструкция не выдержит, будет хуже, чем взрыв бомбы.

— Тем более незачем открывать! — крикнула Ким. — Ты вдумайся в свои же слова. Оно не оставляет нам выбора! Ты хочешь играть в эту игру?

— Мы не знаем, чего оно хочет, — возразил Алекс. — Мы не знаем, что это такое. Может быть…

— Что «может быть»? — перебила она. — Может, оно пришло сыграть в шахматы? Подружиться? Мы это всерьез обсуждаем?

— Если камеру разнесет, — сказал я, — мы получим ответы на эти вопросы, хотим мы того или нет. Отступить в безопасное место мы, конечно, можем, но проблемы наши от этого никуда не денутся. И потом, вовсе не обязательно открывать дверь. Есть специальные клапаны для сброса давления — ими и воспользуемся, чтобы не рвануло.

Бух.

Бух.

Бух.

Если у Ким и были возражения, они забылись. Стены камеры содрогнулись, и что-то — не то винт, не то болт — вылетело, ударило в потолок и пробило его насквозь.

— Алекс, — сказал я. — Помоги открыть клапаны.

— Это безумие! — крикнула Ким, когда я двинулся к ближайшему клапану.

Бух.

Бух.

Стук прекратился ровно в ту секунду, когда моя рука легла на маховик. Я взглянул на Алекса: он весь взмок, несмотря на холод. Подойти он не решался, топтался в паре шагов от меня и от камеры.

— Мне нужна помощь, — сказал я ему.

— Хорошо, — сказал он и кивнул так рассеянно, что я подумал, не в шоке ли он.

— Ну же! — крикнул я, показывая на противоположную сторону маховика. Алекс вздрогнул от моего окрика, но наконец пошел ко мне.

— Алекс, нам вовсе не обязательно… — начала Ким, и тут ее оборвали.

Бух.

Последний удар молота был громче всех предыдущих. Как будто прямо у моего уха грянул раскат грома. Взрывной толчок, нанесенный с безупречным расчетом времени и — как я вскоре понял — в очень точно выбранном месте.

Клапан лопнул как раз тогда, когда Алекс проходил мимо отверстия. Вода хлынула с такой силой, что сбила его с ног. Внутренние механизмы были рассчитаны на то, чтобы сдерживать поток, и удар не оказался смертельным, но он все равно был зверский: Алекса отбросило и протащило по полу, а вода била бешеным фонтаном. Я видел, как он барахтается под черным рассолом, отчаянно борясь, и благодарил бога, что он жив.

Я тут же кинулся оттащить Алекса от бурлящей воды, а в голове стучало страшное понимание: то, что напало на камеру, действовало с немыслимой прозорливостью. Где-то в глубине души я знал: оно нас изучает, — и одного мужества остаться в этой комнате мне хватило впритык.

Алекс отбивался, когда я схватил его за ногу и попытался вытянуть из-под воды. Я на это не обращал внимания и тащил его прочь от потока, желая одного — помочь, но, увидев блестящее черное щупальце, обвившее его голову, я отпрянул и закричал. Я плюхнулся на задницу и услышал хор отвращения и ужаса: Ким и кто-то из подоспевших заметили странный нарост, поглотивший голову человека. Это была омерзительная гроздь чужеродных мышц, приросшая к склизкому черному отростку, который тянулся обратно, в открытый клапан.

— Снимите это! — заорал я в пространство, отчаянно надеясь, что хоть кто-нибудь сообразит, что делать. Алекс уже почти перестал биться.

Бух.

Бух.

Бух.

Не успел никто из нас перевести дух, как раздался короткий звук натянувшихся волокон, и щупальце хлестнуло обратно в камеру. Оно прошло сквозь шестидюймовое отверстие без малейшего труда, не замедлившись и не показав ни намека на усилие.

Даже когда со звуком рвущегося шелка утащило с собой большую часть Алекса.

-

Я принял решение выйти из исследования и вообще уехать со станции. Ким явно испытала облегчение, и я тоже. Каким бы восторгом ни отзывалась в нас находка, его затмевало воспоминание о том, как мы убирали то, что осталось от Алекса. Я знал, что никогда не забуду, как поднимал мешок с телом и понял, что он весит немногим больше двадцати килограммов. Мы нашли в этом озере нечто кошмарное, и тех мелких стычек, которые мы уже пережили, с лихвой хватило бы, чтобы лишить меня сна на годы вперед.

К несчастью, буря снаружи все еще бушевала, и надежды на эвакуацию по воздуху не было по меньшей мере трое суток. Мы с Ким были заняты упаковкой оборудования, но Ким специализировалась на анализе данных, а не на технике, так что временами работа целиком ложилась на меня. На вторую ночь я велел ей идти спать пораньше, а сам остался доделать последние полчаса работы. Но всего через несколько минут после ее ухода я обнаружил, что стою и смотрю на камеру, возвышавшуюся посреди комнаты, как странный обелиск. Ко мне вернулся образ той твари, глядевшей на нас с экрана, и я, поежившись, решил, что доупакую остальное утром. Оставаться в этом месте одному хотя бы минуту-другую было глупостью.

— Стивен.

Звук был электрическим шепотом, от которого у меня ослабли ноги и дрогнули руки. Оборудование грохнулось на пол, а я едва расслышал грохот. Все мое внимание было приковано к одному из динамиков у стойки возле дальней стены. Стойка принадлежала одному из геологов: тот при первом погружении спустил вниз микрофоны и записывал по ним звуковой профиль озера. За всей этой кутерьмой мы про них совершенно забыли, но, глядя на светящийся зеленым монитор, я сообразил, что микрофон, вероятно, — последнее наше оборудование, оставшееся в воде.

Так почему же я только что слышал, как Алекс произнес в него мое имя?

Я убеждал себя, что мне послышалось, — и одновременно решал, что весь путь до своей комнаты проделаю бегом.

— Стивен, — сказал голос прежде, чем я успел сделать хоть шаг. — Стивен, тут внизу холодно.

— Это не по-настоящему, — пробормотал я.

— Я знаю, для чего построили храм.

Голос Алекса был влажным клекотом больного пневмонией в последние дни. Он наводил на мысль о человеке, захлебывающемся слизью, о душе, изнемогающей от боли и отчаяния.

— Стивен, — простонал он, — оно не дает мне умереть!

Эти слова обрушились на меня, как кувалда. На секунду мне показалось, что во всем мире нет ничего, что напугало бы меня сильнее…

И тут дверь барокамеры распахнулась.

-

Я стоял как вкопанный, и ужас нарастал во мне, пока рассудок переваривал невозможное. Громадная титановая переборка, которую нельзя было сдвинуть ничем, кроме мощной гидравлики, отворилась плавно, как скрипучая дверь в старом особняке. Тотчас забурлила черная вода, наполнив воздух клубящимся паром и приторной вонью, какой я в жизни не нюхал. Это было чудовищно. Мерзкая смесь гниющего мяса, аммиака и затхлости, которой поистине не было равных. Вместе с водой вынесло какой-то плавучий сор — бледные обрывки странных растений и неопознаваемое биологическое вещество. Комната, где я находился, была велика, но, когда я наконец опустил глаза, ботинки у меня уже промокли, и времени не оставалось.

Я развернулся и побежал, отчаянно стараясь опередить воду, которая уже неслась мимо моих ног к двери и грозила сбить меня с ног. Вокруг заваливалось оборудование, столы ползли по полу с душераздирающим визгом, компьютеры коротило и опрокидывало. При других обстоятельствах я бы разрыдался от потери данных и дорогой, единственной в своем роде техники, но сейчас я был готов пожертвовать чем угодно, лишь бы выбраться отсюда поскорее. Я рвался вперед, все яснее понимая, что вода вот-вот затопит все помещение и не думает униматься. Еще немного — и брести придется по колено.

Эта мысль заставила меня прибавить шагу, но я одолел лишь полпути до двери, как погас свет. Тут же моя нога наткнулась на что-то невидимое, что-то, что шевелилось. Меня швырнуло вперед, я ослеп и зашарил в темноте. Несмотря на воду, я крепко приложился о бетон, кисть подвернулась, и я нырнул лицом в прибывающий поток. От ощущения воды, сомкнувшейся над головой, сердце заколотилось в истерической панике, и на короткий миг я подумал: а вдруг я уже мертв и заперт в собственном худшем кошмаре?

Наконец паника отпустила, я уперся здоровой рукой в пол, поднялся и жадно глотнул воздуха. Как по заказу, включилось наконец аварийное освещение, и комнату залил тусклый бледный свет редко включаемых ламп. Меня отбросило почти через всю комнату, я оказался дальше от двери, чем прежде, но вода перестала прибывать и стояла жутковато-неподвижно. Все рабочие столы течением снесло на новые места, но теперь они замерли, а оборудование валялось по ним как попало или пропало где-то в воде.

Когда я встал, единственными звуками были редкий плеск воды да всепроникающее кап-кап-кап.

Тихонько, в страхе, что движение привлечет внимание, я поднял ногу и шагнул назад. Над поверхностью ничего не изменилось, но, почем знать, может, ко мне уже сходился десяток невидимых тварей, и я не мог их остановить и даже не знал, сколько мне осталось жить. Единственное, что мне оставалось, — держаться плана и шагать по одной ноге за раз. Я сделал еще три шага, когда один из столов проехал по полу на несколько дюймов. Это было тошнотворным напоминанием: под водой что-то живо. Не легче было и оттого, что вокруг плавала всякая всячина — от офисной мебели до неразличимых комьев гниющих растений-альбиносов. Иногда что-то скользило мимо моей ноги, задевая голые лодыжки, и я не мог знать, живое это существо или просто мертвый обломок, бесцельно дрейфующий под поверхностью.

Когда позади меня отворилась дверь, это было внезапным напоминанием, что за пределами этой комнаты существует мир. С той минуты, как я услышал Алекса, прошло от силы десять минут, но все это время я был так напуган, что мое восприятие сузилось до одного лишь необходимого для выживания. Я совершенно забыл, что отключение электричества должно было поднять тревогу. Я так был поглощен тем, что делило со мной эту воду, что даже не обернулся к своим спасителям и не отозвался на их крики. Ничему, кроме выживания, в моей одуревшей от адреналина голове места не было.

Только услышав, как мимо шлепают ноги, и увидев, как несколько человек с поднятыми стволами прошли вперед, я поднял голову и заметил Ким, потянувшуюся тронуть меня за плечо.

— Что случилось?! — спросила она. — Это ты открыл переборку?

Я, наверное, был бледен как полотно, потому что, взглянув на нее, я увидел, как она чуть оцепенела, будто мой страх был заразен.

— Закройте ее, — прошипел я сквозь стиснутые зубы, поднимая ногу, чтобы продолжить свой мучительный ход задом наперед. — Взрывчатка. Гранаты. Что угодно. Закройте ее.

— Оно и само замерзнет, — ответила она. — Нагревательные стержни отключились. Наверное, поэтому вся комната еще не залита до потолка. Зачем ты открыл дверь? — повторила она.

— Ни хрена я не открывал! — прошептал я. — Ким, мы здесь не одни.

— Что?

— Он сказал: вы там наверху не одни.

Глаза у Ким стали как блюдца от звука голоса Алекса, идущего из динамиков.

— К черту все, — крикнул я, схватил ее за руку и повернулся, чтобы пробежать последние несколько метров до двери. Когда я отвернулся, один из бойцов в комнате вскрикнул и упал, но я не оглянулся. Даже когда загремели выстрелы и рикошеты защелкали по стене возле самой моей головы. Я просто гнал свои свинцовые ноги сквозь грязную воду, волоча за собой Ким, и изо всех сил старался не слушать крики.

Добравшись до двери, я вытолкнул нас обоих на металлические мостки и попытался захлопнуть ее, но не мог совладать с водой, которая все лилась и лилась наружу.

— Помоги! — крикнул я, протягивая руку упавшей Ким.

— А как же те, внутри?

Она заглянула внутрь в ту же секунду, как задала вопрос. Стрельба к этому времени стихла, но все еще слышались топот, вопли и грохот падающей мебели. Со звуком, похожим на щелчок бича, один из бойцов страшно закричал, и Ким отшатнулась от дверного проема с залитым кровью лицом.

— Закрывай эту чертову дверь! — вдруг завизжала она. Что бы она ни увидела, это явно переменило ее мнение, и я был рад, что не увидел этого сам.

Я был благодарен уже за то, что она стала толкать дверь вместе со мной.

-

— Ты уверена, что там все кончено? — спросил я. — Вода вся замерзла?

Ким кивнула. Мы стояли у входа в наземный корпус. Прошло два дня; все это время мы жили на базе в паре сотен метров оттуда, не отвечая ни на какие вопросы других ученых и суля адские кары всякому, кто сунется поглядеть сам. Друзей нам это, разумеется, не прибавило, но нам было все равно. До эвакуации оставался час, и мы больше чем готовы были покинуть этот богом забытый материк.

Но оставалось еще одно, последнее дело.

Ломом я выломал дверь из проема. Ким мимоходом заметила, что то, что живет внизу, легко вышло бы и само, если бы захотело, но я пропустил это мимо ушей. Я никак не мог знать, на что эта тварь способна, а на что нет, и на сей раз неведения мне было довольно. Каковы бы ни были ее побуждения и решения, она удовольствовалась теми людьми, которых мы там бросили, и никем больше. К стыду своему, я чувствовал по этому поводу лишь облегчение.

— Сти-и-ивен!

— Мне так холодно!

— Мой разум распадается. Я чувствую, как куски меня отслаива…

— Ты кто? Я тебя не вижу. Где я?

— Что это было?

— Что-то идет.

— Господи боже, ну почему я никак не умру?!

От их голосов Ким запнулась. Она посмотрела на меня с ужасом, и я знал, что на моем лице она прочла то же самое.

— Ты был прав, — сказала она. — Они все еще…

Я кивнул.

— Я слышал их, когда в первую ночь выходил проверить дверь.

— Я не… как они? Они там, внизу? — вскрикнула она.

— Не знаю. — Я покачал головой. — Но сюда скоро прибудет группа. Они найдут замерзший туннель, разрушенную станцию, погубленные хранилища данных. А вот это…

Я обвел рукой комнату и звучавшие в ней голоса.

— Это потребует дальнейшего расследования, — сказала она. — Как нам заставить их замолчать? У тебя есть план, как им помочь?

Чтобы войти в комнату, пришлось взобраться на добрый фут намерзшего льда. Аварийное освещение к этому времени отказало вовсе, но дневного света хватало, чтобы разглядеть сумрачное помещение.

— Их головы… — заикаясь, проговорила Ким, глядя на ряд трупов. — Их нет. Как же они… я не…

— Я тоже не понимаю, — сказал я, осторожно пробираясь к самой дальней стойке. Именно оттуда, из опрокинутого динамика, кричали голоса. — Но помочь им мы не можем.

Я на мгновение замешкался, доставая кусачки и отыскивая провод, ведущий к разрушенной барокамере. Люди даже теперь не унимались, воя нестройным хором обреченных душ. Были мольбы о помощи и отчаянная брань, рожденная безысходностью. На секунду я подумал: а вдруг все-таки можно что-то сделать? Но для этого пришлось бы снова бурить до озера и начинать этот кошмар заново. Мы имели дело не с каким-то заблудшим зверем. Оно было разумным, и жестоким, и древнее, чем мы способны вообразить. Хуже того: оно умело играть с мертвецами и удерживать их в живых, чтобы продлить их муки.

Там, внизу, был забытый бог. Пусть он и остается забытым.

Я перекусил провод, и голоса умолкли мгновенно.

— Но они ведь все еще там, внизу, — сказала Ким сдавленным шепотом.

Нарочито медленно провод выдернуло у меня из руки обратно в камеру, и он исчез в крохотном, с булавочную головку, отверстии во льду.

— И не только они, — сказал я. — Пусть так и остается.

__________________________________

Оригинал: «My research team discovered a lake of water trapped miles beneath the Antarctic ice. It all went wrong after we lowered the first drone», ChristianWallis

Если вам понравилась эта история, у меня в телеграм-канале регулярно выходят переводы других жутких историй с Reddit. Буду рад видеть вас там.

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу