Медная чаша
Джордж Филдинг Элиот
Мрачный психологический хоррор
Рассказ считается одной из самых мрачных и жестоких историй начала прошлого века. Его сюжет позже десятки раз перерабатывали в кино, играх, комиксах и интернет-страшилках, а отдельные сцены давно стали частью поп-культуры.
Правитель Юань Ли откинулся на спинку своего кресла из розового дерева.
— Сказано в писании, — негромко проговорил он, — что добрый слуга — это дар богов, тогда как дурной...
Высокий, мощного телосложения человек, смиренно замерший перед облаченной в халат фигурой, трижды поклонился — поспешно и подобострастно.
В его глазах блеснул страх, хотя он был вооружен и к тому же слыл храбрым воином. Он мог бы переломить этого маленького гладколицего правителя через колено, и все же...
— Десять тысяч извинений, — произнес он. — Я сделал все — учитывая ваш приказ не убивать человека и не причинять ему непоправимого вреда — я сделал все, что в моих силах. Но...
— Но он молчит! — пробормотал правитель. — И вы приходите ко мне с рассказом о неудаче? Я не люблю неудач, капитан Ван!
Правитель вертел в руках костяной ножик для бумаги, лежавший на низком столике рядом с ним. Ван содрогнулся.
— Что ж, на сей раз это неважно, — произнес Юань Ли спустя мгновение.
Ван испустил вздох глубочайшего облегчения, а правитель мягко и мимолетно улыбнулся.
— Тем не менее, — продолжал он, — наша задача все еще не выполнена. Человек у нас, у него есть нужные нам сведения; наверняка найдется какой-нибудь способ. Слуга потерпел неудачу; теперь за дело должен взяться господин. Приведите его ко мне.
Ван низко поклонился и поспешно удалился.
Юань Ли некоторое время сидел молча, глядя через просторную, залитую солнцем комнату, на пару певчих птиц в плетеной клетке, висевшей у дальнего окна. Наконец он удовлетворенно кивнул и ударил в маленький серебряный колокольчик, стоявший на его изящном инкрустированном столе.
Тут же вошел слуга в белом одеянии и, бесшумно ступая, замер с низко склоненной головой, ожидая распоряжений хозяина. Ему Юань Ли отдал несколько быстрых и четких приказов.
Слуга едва успел выйти, как в апартаменты снова вошел Ван, капитан охраны правителя.
— Пленного привели! — доложил он.
Правитель сделал легкое движение своей тонкой кистью. Ван рявкнул команду, и в комнату между двумя мускулистыми, полуобнаженными гвардейцами вошел невысокий, крепко сбитый человек. Он был бос, одет лишь в рваную рубаху и брюки цвета хаки, но из-под спутанных вихров светлых волос на Юань Ли смотрели бесстрашные голубые глаза.
— Достопочтенный лейтенант Фурне! — произнес Юань Ли на своем спокойном, безупречном французском. — Все еще упрямитесь?
Фурне принялся истово ругаться — на французском и трех разных китайских диалектах.
— Ты за это заплатишь, Юань Ли! — закончил он. — Не надейся, что твои грязные скоты могут пытать французского офицера и выйти сухими из воды!
Юань Ли улыбался, поигрывая ножом для бумаги.
— Вы угрожаете мне, лейтенант Фурне, — ответил он, — но ваши угрозы ничего не стоят ... если только вы не вернетесь на свой пост, чтобы подать рапорт.
— Черт бы тебя побрал! — отозвался пленник. — Можешь даже не пытаться, ты ведь сам знаешь, что убивать меня нельзя! Мой комендант в курсе всех моих передвижений — если утром меня не будет на месте, завтра же он будет стучать в твои двери, имея за спиной роту Легиона!
Юань Ли снова улыбнулся.
— Несомненно... и все же в нашем распоряжении большая часть дня. Многое можно успеть за один вечер.
Фурне снова выругался.
— Можешь пытать меня, сколько влезет, — бросил он. — Я знаю, и ты знаешь, что ты не посмеешь убить меня или покалечить так, чтобы я не смог добраться до форта Дешан. А в остальном — делай что хочешь, желтокожая тварь!
— Вызов принят! — воскликнул правитель. — И я, лейтенант Фурне, принимаю ваш вызов! Послушайте: мне нужно знать численность и расположение вашего аванпоста на реке Мепхонг. Итак...
— Чтобы твои проклятые бандиты, чьи грабежи и убийства позволяют тебе жить в этой роскоши, могли налететь на пост темной ночью и открыть речной путь для своих лодок? — перебил его Фурне. — Я знаю тебя, Юань Ли, и знаю твое ремесло — предводитель воров! Военный губернатор Тонкина прислал сюда батальон Иностранного легиона как раз для того, чтобы разобраться с такими, как ты, и восстановить порядок на границе, а не для того, чтобы поддаваться на детские угрозы! Легион так не поступает, и тебе ли этого не знать. Самое лучшее, что ты можешь сделать — это покориться, иначе я гарантирую, что через пару недель твоя голова будет гнить над северными воротами Ханоя в назидание всем, кто захочет последовать твоему дурному примеру.
Улыбка правителя не изменилась, хотя он прекрасно понимал, что это не пустая угроза. С тонкинскими стрелками или даже с колониальной пехотой он еще мог бы как-то сладить, но эти трижды проклятые легионеры были сущими дьяволами, выходцами из самой преисподней. Он — Юань Ли, правивший как король в долине Мепхонга, которому смиренно платили дань половина китайской провинции и многие мили французского Тонкина, — чувствовал, как трон под ним пошатнулся.
Оставалась лишь одна надежда: ниже по реке, за французскими заставами, стояли лодки, полные людей и добычи из дюжины деревень — результат самого успешного налета, который он когда-либо организовывал. Если эти лодки пройдут, если к нему вернутся его люди (а это были лучшие бойцы), если он получит в руки добычу... тогда, возможно, еще удастся что-то предпринять. Золото, драгоценности, нефрит... солдаты Франции ужасны, но в Ханое есть определенные чиновники, не вполне равнодушные к подобным вещам. Но на берегах Мепхонга, словно предугадав его надежды, Иностранный легион выставил заслон. Он должен точно знать, где именно и какими силами, иначе лодкам никогда до него не добраться.
И вот теперь в его руки попал лейтенант Фурне, офицер штаба коменданта. Всю ночь его палачи вразумляли упрямого молодого нормандца, и все утро они не отходили от него ни на минуту. Они не оставили на нем ни единого следа, не сломали ни одной кости, даже не поцарапали кожу... но есть ведь и другие способы! Фурне весь содрогнулся при мысли о том, через что ему пришлось пройти в эту бесконечную ночь и утро.
Для Фурне долг был превыше всего; для Юань Ли заставить Фурне говорить было вопросом жизни и смерти. И он принял меры, которые теперь должны были принести плоды.
Он не смел идти на крайности с Фурне; более того, французское правосудие не могло прямо связать правителя Юань Ли с бандитами Мепхонга.
Они могли подозревать, но не могли доказать; а такое преступление, как убийство или увечье французского офицера в собственном дворце, было выше того, на что Юань Ли мог отважиться. В те летние дни он шел по очень тонкому льду и шел осторожно.
И все же он принял меры.
— Моя голова пока еще при мне, — ответил он Фурне. — Не думаю, что она украсит колья на ваших воротах. Так вы не заговорите?
— Разумеется, нет! — Фурне ответил без колебаний.
— Заговорите. Рано или поздно. Ван!
— Слушаю!
— Еще четверых гвардейцев. Держите пленника крепко.
Ван хлопнул в ладоши.
Тут же в комнату влетели еще четверо полуобнаженных мужчин: двое, упав на колени, схватили Фурне за ноги; другой обхватил лейтенанта за талию своими жилистыми руками; еще один встал рядом с дубинкой наготове — на случай... на какой случай?
Двое первых гвардейцев по-прежнему железной хваткой держали Фурне за руки.
Зажатый в тиски этих мускулистых рук, он замер неподвижно, совершенно беспомощный, подобно живой статуе.
Юань Ли снова улыбнулся. Тот, кто не знал его, мог бы подумать, что в его улыбке сквозит бесконечная нежность и сострадание.
Он коснулся колокольчика у себя под рукой.
Мгновенно в дальнем дверном проеме появились двое слуг, ведущих фигуру под вуалью — женщину, покрытую темным покрывалом.
Юань Ли коротко приказал, и с девушки сорвали вуаль. Перед ними, поникнув между бесстрастными слугами, стояла сама красота — девушка едва ли старше двадцати лет, темноволосая, хрупкая, с большими карими глазами, как у олененка. Глаза эти внезапно расширились, когда они остановились на лейтенанте Фурне.
— Лили! — вскричал Фурне, и пятерым стражникам пришлось нелегко, удерживая его.
— Ты изверг! — выплюнул он в лицо Юань Ли. — Если с ее головы упадет хоть один волос, клянусь, я заживо сожгу тебя в пламени твоего собственного дворца! Боже мой, Лили, как...
— Совсем просто, дорогой лейтенант, — прервал его вкрадчивый голос правителя. — Мы знали о вашей связи с этой женщиной. В Северном Тонкине у меня хватает шпионов. Когда стало ясно, что вы слишком упрямы, я велел доставить девушку сюда. Бунгало ее отца далеко от поста — по правде говоря, оно находится на китайской, а не на французской территории, как вам известно — и задача оказалась несложной. А теперь...
— Андре! Андре! — кричала девушка, в свою очередь борясь со слугами. — Спаси меня, Андре... эти звери...
— Не бойся, Лили, — ответил Андре Фурне. — Они не посмеют причинить тебе вред, как не посмеют убить меня. Они блефуют...
— Но хорошо ли вы подумали, лейтенант? — мягко спросил правитель. — Вы, конечно, французский офицер. Рука Франции — а это длинная и мстительная рука — потянется, чтобы схватить ваших убийц. Упаси бог, чтобы эта рука потянулась ко мне и моим людям. Но эта девушка... ах, это совсем другое дело!
— Другое? Почему другое? Она французская гражданка...
— Я так не думаю, мой добрый лейтенант Фурне. Она на три четверти француженка по крови, верно; но ее отец наполовину китаец и является китайским подданным; сама она живет в Китае... Полагаю, вы убедитесь, что французское правосудие не будет готово мстить за ее смерть столь же охотно, как за вашу. Во всяком случае, это тот риск, на который я готов пойти.
Кровь Фурне, казалось, превратилась в лед. Улыбающийся дьявол был прав! Лили — его прекрасная Лили, единственным признаком восточной крови которой был лишь пикантный разрез ее огромных глаз — не имела права на защиту триколора.
Боже! Что за положение! Либо предать свой флаг, свой полк, предать товарищей на смерть — либо увидеть, как его Лили режут на его глазах!
— Итак, лейтенант Фурне, мы поняли друг друга, — продолжал Юань Ли после короткой паузы, дав ужасу ситуации полностью овладеть собеседником. — Думаю, теперь вы сможете вспомнить для меня расположение и численность того аванпоста?
Фурне смотрел на него в горьком молчании, но эти слова дали проницательной Лили ключ к ситуации, которую она поначалу плохо понимала.
— Нет, нет, Андре! — вскричала она. — Не говори ему. Лучше мне умереть, чем тебе стать предателем... Смотри, я готова.
Фурне вскинул голову; его колеблющаяся решимость вновь окрепла.
— Убей ее, если должен, Юань Ли... и если Франция не отомстит за нее, отомщу я! Но предателем я не стану! — произнес он.
— Не думаю, что это ваше последнее слово, лейтенант, — проворковал правитель. Если бы я собирался просто убить ее — возможно. Но сперва она должна позвать вас на помощь, и когда вы услышите, как она кричит в агонии... женщина, которую вы любите... возможно, тогда вы забудете об этих благородных порывах!
Он снова хлопнул в ладоши, и снова в комнату скользнули безмолвные слуги. Один нес небольшую жаровню с тлеющими углями; у второго была клетка из толстой проволочной сетки, внутри которой что-то мерзко шевелилось; третий нес медную чашу с ручками по бокам, к которым была прикреплена стальная полоса, блестевшая на солнце.
Волосы на затылке Фурне встали дыбом. Что они собираются сделать? Глубоко внутри какой-то инстинкт подсказывал ему, что-то, что сейчас последует, будет неописуемо гнусным, за гранью человеческого понимания. Глаза правителя вдруг вспыхнули адским огнем. Был ли он на самом деле человеком или демоном?
Резкое слово на каком-то диалекте, незнакомом Фурне — и слуги швырнули девушку на спину на пол, раскинув ее руки и ноги на роскошном ковре.
Еще одно слово, сорвавшееся с тонких губ правителя, и они грубо сорвали одежду с верхней части тела девушки. Бледная и безмолвная, она лежала на этом ковре, не сводя глаз с Фурне — молча, чтобы ее слова не поколебали решимость любимого человека.
Фурне яростно боролся со своей стражей, но пятеро сильных мужчин крепко держали его.
— Помни, Юань Ли! — хрипел он. — Ты заплатишь за это! Будь ты проклят!
Правитель проигнорировал угрозу.
— Начинайте, — сказал он слугам. — Внимательно следите, месье лейтенант Фурне, за тем, что мы делаем. Сперва, заметьте, запястья и лодыжки девушки привязаны к столбам и тяжелым предметам мебели, расставленным так, чтобы она не могла пошевелиться. Вас удивляет крепость веревки и количество узлов, которыми мы удерживаем столь хрупкую девушку? Уверяю вас, все это понадобится. Я видел, как под медной чашей немощный старик вырывал руку из железной цепи.
Правитель сделал паузу; девушка была связана так туго, что едва могла шевельнуть хоть одним мускулом. Юань Ли проверил, все ли готово .
— Хорошо, — одобрил он. — Но если она освободит хоть одну конечность, тот, кто ее привязывал, проведет час под бамбуковыми палками. Теперь чашу! Дайте мне взглянуть.
Он протянул тонкую руку. Слуга почтительно подал ему чашу с болтающейся полосой из гибкой стали. Фурне, наблюдавший за этим полными ужаса глазами, увидел, что полоса оснащена замком, который можно фиксировать в разных положениях. Это было похоже на ремень, на пояс.
— Очень хорошо, — кивнул правитель, вертя предмет в пальцах, которые, казалось, почти ласкали его. — Но я забегаю вперед... возможно, лейтенант и юная леди не знакомы с этим устройством. Позвольте мне объяснить, или, скорее, продемонстрировать. Установи чашу на место, Кан-су. Нет, нет... на этот раз только чашу.
Другой слуга, было шагнувший вперед, отступил в свой угол. Человек по имени Кан-су взял чашу, опустился на колени подле девушки, пропустил стальную полосу под ее телом и поставил чашу дном вверх на ее обнаженный живот, затягивая пояс до тех пор, пока края чаши не врезались в мягкую плоть. Затем он защелкнул замок, плотно зафиксировав чашу с помощью стального ремня, прикрепленного к ручкам и обхватывающего талию девушки. Он встал и замер со скрещенными руками.
Фурне чувствовал, как по коже побежали мурашки — и все это время Лили не проронила ни слова, хотя тугой пояс и давление краев чаши, должно быть, причиняли ей жестокую боль. Но теперь она все-таки заговорила — твердо и спокойно
— Не сдавайся, Андре, — произнесла она. — Я выдержу... это... это не больно!
— Боже! — взревел Андре Фурне, все еще тщетно сражаясь с вцепившимися в него руками.
— «Это не больно», — эхом повторил правитель последние слова девушки. — Ну, возможно. Но мы все равно снимем ее. Мы должны быть милосердны...
По его приказу слуга убрал чашу и пояс. На белой коже живота девушки остался багровый круг там, где давили края чаши.
— И все же я не думаю, что вы понимаете, мадемуазель и месье, — продолжал он. — Ибо сейчас мы снова вернем чашу... и когда мы это сделаем, под нее мы поместим вот это!
Быстрым движением руки он выхватил у стоявшего в углу слуги проволочную клетку и поднял ее на свет. Глаза Фурне и Лили в ужасе приковались к ней. Ибо внутри, теперь уже ясно видимая, шевелилась большая серая крыса — с глазами-бусинками, беспокойная, паршивая крыса, чьи белые зубы-резцы поблескивали сквозь сетку.
— Господи Иисусе! — прошептал Фурне. Его разум наотрез отказывался осознавать всю полноту ужасной участи, уготованной Лили; он мог только смотреть на мечущуюся крысу — смотреть и смотреть...
— Теперь вы понимаете, я уверен, — проворковал правитель. — Крыса под чашей... посмотрите на дно чаши, обратите внимание на этот небольшой выступ. Сюда мы кладем горячие угли... медь накаляется... жар становится невыносимым... у крысы остается лишь один путь к спасению: прогрызть себе дорогу сквозь тело дамы! Ну так как насчет того аванпоста, лейтенант Фурне?
— Нет... нет... НЕТ! — закричала Лили. — Они не сделают этого... они просто пытаются нас запугать... они ведь люди, люди не могут совершить такое... молчи, Андре, молчи, что бы ни случилось; не дай им сломить тебя! Не становись предателем!
По знаку правителя слуга с чашей снова приблизился к полураздетой девушке. Но на этот раз вперед шагнул и человек с клеткой. Ловко просунув руку внутрь и увернувшись от зубов, он выхватил извивающегося грызуна за шкирку.
Чаша была установлена. Фурне отчаянно боролся за свободу — если бы только он мог высвободить хотя бы одну руку, схватить какое-нибудь оружие!
Лили издала внезапный короткий удушливый вскрик. Крысу запихнули под чашу.
Щелк! Стальной пояс застегнут, и вот уже на перевернутое дно чаши кладут раскаленные угли, а Лили корчится в своих путах, чувствуя, как под чашей этих извергов по ее голой коже скребется и извивается живой ужас.
Один из слуг подал бесстрастному правителю крошечный предмет. Юань Ли поднял его в руке. Это был маленький ключик.
— Этот ключ, лейтенант Фурне, — сказал он, — отпирает стальной пояс, удерживающий чашу. Он станет вашим в награду за нужные мне сведения... Неужели вы не проявите благоразумие? Скоро будет слишком поздно!
Фурне посмотрел на Лили. Девушка теперь затихла, перестала бороться; глаза ее были открыты, иначе он подумал бы, что она в обмороке.
Угли на дне медной чаши раскалились докрасна. И под ее резной поверхностью Фурне представлял себе большую серую крысу, которая мечется в поисках выхода от нарастающего жара и, наконец, вонзает зубы в эту мягкую белую кожу, начиная свой страшный путь...
Боже!
Долг... флаг... полк... Франция! Молодой су-лейтенант Пьер Дежарден — весельчак Пьер и двадцать его парней — неужели их застигнут врасплох и вырежут, зверски, оставив немногих для пыток, в результате налета бандитских орд, ставшего возможным из-за его предательства? В глубине души он знал, что не сможет этого сделать.
Он должен быть сильным... должен быть твердым...
Если бы только он мог страдать вместо Лили... нежной, любящей Лили, храброй малышки Лили, которая в жизни не обидела и мухи...
Громкий и отчетливый, по комнате разнесся жуткий крик. Андре, повернувшись в ужасе, увидел, как тело Лили, выгибаясь дугой на ковре, едва не рвет путы, которыми оно было привязано. Он увидел то, чего не замечал раньше: от края чаши был отбит крошечный кусочек, и через этот скол по белой поверхности вздымающегося тела девушки бежала тонкая струйка крови!
Крыса принялась за дело.
И тут в мозгу Андре что-то лопнуло. Он сошел с ума.
С силой, которая дается лишь безумцам, он вырвал правую руку из державшей ее хватки — вырвал и впечатал кулак в лицо стражника. Человек с дубинкой неосторожно бросился вперед, и в следующий миг Андре уже завладел оружием и принялся крушить всех вокруг с берсеркской яростью. Трое стражников пали прежде, чем Ван обнажил меч и вступил в схватку.
Ван был способным и опытным солдатом. Мгновение они обменивались ударами — сталь против дерева — а затем Ван, оттесненный этим ужасающим натиском, получил награду за свою стратегию. Двое оставшихся охранников, которым он подал знак, и пара слуг разом навалились на Фурне сзади и повалили его, ревущего, на пол.
Девушка закричала снова, перекрывая шум битвы. Фурне слышал ее, даже в своем безумии слышал. И в этот миг его рука нащупала рукоять ножа за поясом одного из слуг. Он схватил его и дико полоснул вверх; кто-то взвыл; тяжесть на спине Фурне уменьшилась; шею и плечи залило кровью. Он ударил снова, выкатился из клубка тел и увидел, как один человек захлебывается кровью из разорванного горла, а другой, прижав обе руки к паху, в немом оцепенении корчится на полу.
Андре Фурне, подобрав под себя колено, прыгнул подобно пантере прямо на Вана.
Оба рухнули, катаясь по полу. Оружие Вана с лязгом разлетелось... нож взметнулся и вонзился в цель...
С победным криком Андре Фурне вскочил на ноги: в одной руке окровавленный нож, в другой — меч Вана. С воплями уцелевшие слуги бежали прочь от этой страшной фигуры. Юань Ли остался один на один с обезумевшим Фурне.
— Ключ!
Хрипло выплюнул Фурне свое требование; в его затуманенном мозгу осталась лишь одна мысль:
— Ключ! Сейчас же!
Юань Ли сделал шаг назад, к оконному проему, через который все так же веял дневной бриз, пахнущий жасмином.
Дворец стоял на самом краю утеса; за подоконником обрыв отвесно падал на пятьдесят футов вниз, к скалам и мелководью верхнего Мепхонга.
Юань Ли улыбнулся еще раз, сохраняя полное спокойствие.
— Вы победили меня, Фурне, — произнес он, — и все же я тоже победил вас. Желаю вам радости от вашей победы. Вот ключ.
Он поднял его в руке; и когда Андре с криком бросился вперед, Юань Ли повернулся, шагнул на подоконник и без единого слова прыгнул в пустоту, унося ключ с собой.
Через мгновение внизу послышался глухой удар о камни, и воды бурного Мепхонга навсегда сомкнулись над ключом от медной чаши.
Андре бросился назад — к Лили. Кровь больше не текла из-под края чаши; Лили лежала очень тихо, очень холодная... Боже! Она была мертва!
Сердце в ее истерзанной груди молчало. Андре отчаянно пытался сорвать чашу и стальной пояс, впустую... Он не мог их сдвинуть.
И Лили была мертва.
Или нет? Что это? В ее боку забился пульс — сильнее, все сильнее... Неужели еще есть надежда? Обезумевший Фурне принялся растирать ее тело и руки. Сможет ли он вернуть ее к жизни? Конечно, она не умерла — не могла умереть! Пульс все еще бился — странно, он бился только в одном месте, в ее мягком белом боку, чуть ниже последнего ребра...
Он поцеловал ее холодные, не отвечающие губы. Когда он поднял голову, пульс перестал биться. Там, где он был сочилась кровь — темная венозная кровь медленно текла из раны.
И из этой раны, прямо из бока девушки, высунулась серая остроносая морда крысы; ее пасть была в крови, а черные глазки-бусинки сверкали, глядя на безумца, который лепетал и пускал пену.
Так, час спустя, товарищи нашли обезумевшего Фурне рядом с истерзанным трупом Лили.
А серую крысу так никогда и не нашли.
