Он просто появился, в одно влажное утро, примерно шесть недель назад. Я вышел из дома, повернул голову направо в сторону машины и увидел его. Чёрный квадрат посреди улицы. Подумал, что это странная коробка или что-то вроде того. Не придавая этому значения, я поехал за обедом.

Но когда вернулся, он всё ещё был там. Только теперь дети, которые обычно всей компанией играли на лужайке слева от моего дома, перебрались направо. Они стояли вокруг чёрного квадрата, смеялись и тыкали в него палками. Что-то в этой картине было не так. Выйдя из машины, я встал и начал наблюдать. Что именно меня тревожило?

Потом понял: они не тыкали в него, они тыкали внутрь него.

На крыльце за моей спиной сидел местный подросток, так что я знал, что за детьми присматривают. Если это был какой-то розыгрыш, мне так или иначе станет об этом известно. Я вернулся домой и продолжил писать рассказ, который начал утром.

Около восьми вечера кто-то начал настойчиво стучать в дверь нашего дома. Двое моих соседей по дому сидели в своих комнатах с открытыми дверями, мы как раз играли вместе в онлайн-игру. Мы решили не реагировать и надеялись, что парень, живущий этажом ниже, откроет сам. Но он то ли не слышал, то ли не хотел открывать, поэтому мы сидели, слушая стук почти пятнадцать минут, до тех пор пока один из парней выругался, и выйдя из игры пошёл вниз.

Я услышал, как он крикнул:

– Да что тебе, чёрт возьми, нужно?! Мы не паркуемся на твоём месте! Никогда не паркуемся!

Звучало нехорошо. Встав из-за компьютера, я прошёл по коридору. Ребята рассказывали мне истории про Билла. Про то, как он настаивал, что участок тротуара перед его домом «принадлежит» его фудтраку. Он мог стучать в любую дверь в любое время суток, пока не находил «виновника». Но на этот раз Билл искал не владельца машины, а того, кто устроил розыгрыш с чёрным квадратом.

После долгой перепалки он всё же пошёл дальше, к следующему дому, но мне не хотелось возвращаться в игру. Вечерний воздух стал тёпло-оранжевым, и я вышел пройтись.

Квадрат выглядел странно: будто он поворачивался, чтобы всегда быть ко мне лицом. Я несколько раз резко качнул головой, и да, с любого угла он оставался идеальным квадратом.

В открытом гараже сидел Антон, сосед через дом. Он передал какому-то мужчине пакет, получив в ответ деньги, покашлял и откинулся на спинку стула. Ничего необычного.

Я остановился у его подъездной дорожки, которая вела прямо на чёрный квадрат и дом Билла за ним.

– Привет, что это за штука? – спросил я.

– Без понятия, чувак, – ответил он. – Но у меня из-за неё мурашки. Она тут весь день стоит. Я думал, может, кто-то за мной следит, но ничего не происходит.

Я не хотел подходить слишком близко, поэтому поднял с земли палку.

– Дети же возились с ней утром? Что-нибудь случилось?

– Нет.

И все же было что-то неладное. Квадрат будто искажался, чем ближе я подходил, тем быстрее он рос, несоразмерно расстоянию. Издалека эффект был почти незаметен, но вблизи это вызывало жуткое ощущение. Казалось, чёрный квадрат нависает, готовый поглотить меня, и вот-вот прыгнет вперёд.

Очевидно, это был не розыгрыш. Стороны – идеально равные, поглощающие весь свет и ничего не отражающие. Однажды я видел материал Vantablack – «сверхчёрное» нанопокрытие, и чувство было схожим: словно смотришь в абсолютную пустоту. Правда был один нюанс – палка не встречала никакого сопротивления.

Я сделал шаг. Палка по-прежнему не встречала сопротивления.

Пересекла ли она границу? Невозможно было понять. Квадрат всегда был обращён ко мне, я не мог посмотреть на него сбоку. К тому же он увеличивался слишком быстро, и невозможно было определить, где именно он начинается и заканчивается. Никаких теней, никаких ориентиров. Казалось, будто я стою в телестудии, протягиваю руку в компьютерный фон: свет освещает палку, а то, во что она погружается, не существует.

Я помахал палкой из стороны в сторону. Никаких краев. Конец свободно проходил от чёрной пустоты к зелёной траве и обратно. И тут пришло осознание – у нас серьёзные проблемы.

– Эй, Антон?

– Что?

Он пытался держаться спокойно, но по выражению лица я понял: со стороны я выглядел ненормально – стоял напротив чистого ничто.

– Надо... – я подбирал слова. – Надо, чтобы никто к этому не подходил.

Он кивнул, нервно усмехнувшись.

Ассоциации жильцов у нас не было, так что оставалось передавать информацию друг другу. Билл всё ещё шёл по домам, и это невольно помогало: люди выходили и видели квадрат. С соседнего двора появилась Идиль, посмотрела издалека, поёжилась и поправила платок. Я машинально пригладил рубашку, когда она подошла ближе.

– Что это за квадрат? – спросила она.

Мы только покачали головами.

– Полицию вызывали? – обратилась она ко мне.

Антон откинулся на стуле и уставился на меня.

– Э-э… не думаю, – выдавил я.

Она нахмурилась.

– Почему нет?

Антон хмыкнул.

– Копы сюда не ездят.

– В смысле, не приезжают в этот район?

– Приезжают, но поверь, ты не хочешь, чтобы они приехали. Они не для того приезжают, чтобы помогать.

– Понятно, – сказала она и ушла домой, не оглядываясь.

Когда Билл обошёл весь квартал, на улицу вышло много людей. Мы только переглядывались – растерянно, недоверчиво. Я ненавидел этот квадрат, но ничего сделать было нельзя. Кто-то фотографировал его. Я пошёл домой зарядить телефон – хотел тоже сделать пару снимков.

На ночь мы заперли все двери и окна. Квадрат не было видно из наших окон, но само осознание, что он рядом, вызывало мурашки. Когда соседи легли, я тихо вытащил из подвала коробки с хламом и нагромоздил их у окон на всякий случай. Утром никто не сказал ни слова: не одобрили, но и не убрали.

Проснувшись, я вышел проверить. Аномалия была на месте, поэтому я ее сфотографировал.

Всем известны фильмы про «странные явления», но все становится иначе, когда одно из них возникает у тебя перед домом. Любопытство и страх – плохие союзники. Подойти близко нельзя, неизвестно, что произойдёт. Войти внутрь – тем более.

Так оно и стояло. Мы просто старались не думать об этом.

Но была и другая сторона происходящего – страх неизвестности и то, как он действует на людей. Каждое утро, проходя мимо, я ловил себя на мысли: а не наблюдает ли оно за мной? Или, что еще хуже, не портал ли это откуда-то из неизвестной вселенной, и может ли оттуда выйти нечто? Даже если бы это было просто дикое животное, вроде волка, медведя или типа того, мы бы уже звонили в службу спасения. А тут – возможность появления чего угодно.

Через неделю Идиль снова спросила, собираюсь ли я кому-нибудь сообщить. На этот раз я согласился.

Но кому?

Я нашёл телефоны двух местных телеканалов. Отправил фотографии. Там посмеялись и сказали, что снимки отфотошоплены. На все мои уверения, что реальный черный квадрат, они отреагировали просьбой перезвонить когда появится что-то «пострашнее».

Армия казалась очевидным вариантом, но как вообще «позвонить в армию»? У меня не было номера с названием «армия». Целую неделю я звонил по разным базам и ведомствам, повторяя одно и то же:

– У нас во дворе странная аномалия, нужно, чтобы кто-то приехал и разобрался.

Большинство секретарей вешали трубку сразу. Один посмеялся:

– «Секретные материалы» сегодня пересмотрел?

– Слушайте, я серьезно. Есть ли вообще отдел, который разбирается с такими случаями?

– Сейчас наберу «Зону 51», дружище, – ухмыльнулся он.

– Да хоть кого-нибудь! Должен же быть человек, который выслушивает странные звонки.

– Ладно-ладно, вот тебе номер.

Наконец-то я получил его. И уже на следующее утро на улице появился армейский джип. Приехал мужчина, чуть старше меня. Он стоял, глядя на квадрат с нескрываемым ужасом. Когда я подошёл ближе, он повернулся.

– Ну и хреновина!

– Ага, – сказал я. – Она так уже неделю с лишним стоит.

Он пошёл к джипу, достал штатив с камерой и поставил его напротив квадрата.

– Вы ведь вызовете подмогу? – спросил я.

Бросив на меня взгляд, он сел в джип и уехал, оставив аппаратуру включённой.

Я решил, что это хоть что-то. Теперь хотя бы кто-то знает.

Через пару дней один из соседей заколотил окна. За ним последовали остальные. Никто не спрашивал, видел ли он что-то страшное, просто делали то же самое. Мы сходили в хозяйственный магазин и тоже купили доски с гвоздями.

Повредив стену первым же ударом молотка, я решил, что депозит уже не спасти. Поэтому оставили занавески между стеклом и досками, чтобы хозяин дома ничего не заметил с улицы.

В тот вечер мы напились – впервые за много месяцев. Соседи делали то же самое, и постепенно это превратилось в своего рода уличную вечеринку. Странное чувство – объединённость перед угрозой, о которой нельзя говорить. Любое упоминание квадрата вслух считалось дурным тоном.

К вечеру кто-то развёл костёр во дворе. Меня потряхивало: ведь эта штука могла убить нас в любую минуту, а мы делали вид, будто её нет! Всё отрицание строилось на страхе. Люди начинали говорить, что квадрат безвреден, а потом, что его вообще никогда не было.

Раздражённый, я ушёл в бар.

Там, по чистой случайности, сидел тот самый военный. Уже порядком навеселе. Увидев меня, он усмехнулся.

– А, это ты.

– Рад видеть, что ты всё ещё в городе, – сказал я. – Ваши собираются что-нибудь делать с квадратом?

Он распрямился, посмотрев на меня мутными глазами.

– «Ваши»?

– Ну, твоя команда.

– Команда? – Он хрипло рассмеялся. – В ней только я.

– А начальство?

Он опрокинул рюмку.

– Начальства нет. Мой отдел «оптимизировали». Остался один я. Семь месяцев ни писем, ни звонков. Зарплата капает и всё. Думаю, обо мне просто забыли.

Это прозвучало не слишком обнадёживающе.

– И что нам делать?

Он громко расхохотался.

– Брат, в одном только Огайо сорок семь таких аномалий, а я один. Радуйся, что твоя хотя бы не сводит людей с ума и не превращает их мышцы в кислоту.

– Что?! И такое бывает?

Он сжал челюсти, глядя куда-то в зеркало за баром, потом хлопнул меня по спине.

– Да шучу я. – Заплатил и пошёл к выходу.

– Подожди! – крикнул я. – Что ты собираешься делать с квадратом?

– С квадратом? – обернулся он. – Теперь это твоя проблема, брат.

И ушёл в ночь.

Через три недели всё изменилось. Большинство соседей решили, что квадрат безопасен. Стоило мне просто посмотреть в его сторону, кто-то непременно одёргивал. Попробовал измерить рулеткой, и тут же за спиной слышал «хватит тратить время». К четвёртой неделе угрозы стали прямыми.

Билл встретил меня на тротуаре, когда я возвращался домой.

– Прекрати мутить воду, – сказал он.

– Что? Я просто не верю, что эта аномалия безопасна.

– Квадрат не делает никому зла. А ты – делаешь. Люди хотят спать спокойно.

– Если всё в порядке, почему твои окна заколочены?

Он сжал кулак.

– Так всегда было!

– С чего ты это взял? Всего месяц назад…

И тут же получил удар живот.

Я отступил. Спор окончен. Всё стало ясно.

Через два дня на улице раздались крики. Мы выбежали с бейсбольными битами, но поздно. В доме Эйтана было выбито окно, доски изнутри исцарапаны, повсюду пятна лазурной слизи.

Теперь-то никто не станет отрицать?

– Видите? – крикнул я. – Я говорил, это опасно!

Но Эйтан покачал головой.

– Конечно ты так скажешь. Это ты сделал?

– Что?

Билл шагнул вперёд.

– Похоже на то. Чем ты это сделал? И что за токсичная жижа, которой ты все измазал? Ты что, хочешь заразить детей?!

– Да вы с ума сошли! – крикнул я, пятясь.

Идиль вышла из дома, спросила что-то по-сомалийски. После чего люди замолкли.

Антон, сидя в гараже, тихо сказал, когда я проходил мимо:

– Загубишь себя, парень.

– Чем, тем что говорю правду?

– Тем, что говоришь. Люди страшнее этого квадрата. Смекаешь?

Мне не нужно было объяснять дважды.

Ночью периодически снова слышался шум. Билл начал ходить с автоматом наперевес, называя это «священным правом». Эйтан – тоже. Мы жили словно на пороховой бочке.

На пятой неделе, в четыре утра, раздался стук в дверь. Сначала я думал, что это опять Билл. Двадцать минут кто-то колотил и кричал. Потом сосед крикнул из своей комнаты.

– Отвали, Билл! Мы не на твоём месте!

Стук оборвался.

– Впервые просто ушёл! – крикнул другой.

Я вскочил. В тот миг я знал. Что-то произошло. Возможно, погиб ребёнок.

Я схватил биту и кроссовки.

– Доставай пистолет, – прошептал я.

– Что?

– Быстрее, – зашипел я. – Они идут.

В этот момент послышался звон стекла, доски вырывались из стены. Один сосед в панике шарил по тумбочке.

– Это не за нами. Они пришли за тобой. – Прошептал другой сосед и захлопнул дверь в комнату.

Всё случилось быстро. Если бы окна не были заколочены, я бы сбежал, но выхода не было. Я двигался по скрипучему полу, максимально тихо, как мог, и когда за углом показалась фигура, я ударил со всей силы.

Бейсбольная бита сломалась о голову Билла. Он рухнул. Вырвав у него автомат, я вскрикнул и оттолкнул его. Но за ним стояло ещё семеро.

Эйтан схватил меня и вывел на улицу.

– Этот ублюдок напал на Билла! Он и есть тот, кто всё это устроил!

– Вы ворвались в мой дом с оружием! – заорал я.

Они волокли меня по улице. Двадцать соседей смотрели с лужаек.

– Он врёт! – кричал Эйтан. – Фейк-ньюс!

– Что вы несёте?! Вы вооружённая толпа среди ночи!

– Ложь!

Идиль выбежала, ударила Эйтана ногой.

– Не для того я покидала свою страну, чтобы видеть то же самое!

Её оттащили. Меня же поволокли к квадрату.

– Почему вы это делаете? – спросил я.

– Ты знаешь, чудовище, – прорычал Эйтан. – За то, что ты сделал с моей дочерью.

Я увидел сломанные доски на его окнах, красные пятна, смешанные с лазурными.

– Значит, ты хочешь убить меня, бросив туда? – крикнул я. – Но если это не опасно, то зачем?

– Заткнись! – крикнула соседка. – Избавимся от него и всё закончится!

Они сошли с ума. Страх превратился в ярость, ярость в насилие. И я стал удобной мишенью.

Меня подтолкнули вперёд, наставив оружие. Чёрный квадрат вырос перед глазами, заполняя половину мира. Я ждал перехода, границы, края, но не почувствовал ничего. Лишь странную асимметрию пространства.

И тогда я понял. Если есть проход, то только вниз.

Я опустился на колени и пополз, ощупывая край. Подо мной сиял свет – не отражённый, а исходящий изнутри. Это был не наш цвет, не цвет человеческого мира. Это был цвет боли – самой сущности боли.

Я рассмеялся. Без улыбки.

Встал и пошёл назад.

– Не подходи! – кричал Эйтан, наставив автомат.

Я качнул головой.

– Ты человек, Эйтан. Ты способен на добро, на сострадание. Ты не то, что там. Посмотри сам – поймёшь.

– Что ты видел? Что там? – его голос дрожал.

Я подошёл, прижав лоб к стволу его ружья.

– Ну же, стреляй.

Он отдёрнул дуло.

– Ты сумасшедший!

Я прошёл мимо и вернулся домой. Один сосед выглянул из комнаты и прошептал: «Извини».

Шесть дней я сидел, глядя в белые стены. Пустота стала лекарством. Мозг выжёг эмоции, чтобы выжить.

Теперь я ничего не чувствую. И это лучше, чем то, что я видел за краем.

Билл вернулся из больницы, извинялся. Мужчины дежурили вокруг квадрата, даже выстроили стену из кирпича. Полиции, армии, правительства не будет. Мы одни.

Идиль грустно сказала.

– В моей стране было так же.

– Мы все люди, – ответил я. – Иногда мы бываем лучше. Иногда – нет.

Она не успела ответить, подошёл Билл.

– Прости за то, что случилось.

– Не важно, – сказал я, глядя на стену вокруг квадрата.

– Важно. Мы могли убить тебя. Что ты видел там? Думаешь, наш район теперь обречен?

– «Теперь»? – Я усмехнулся. – Оно всегда было здесь, Билл. Просто шесть недель назад мы его заметили.

Больше мы не разговариваем. Район стал тише. Мы просто ждём. Чёрная бездна среди нас и однажды она выльется наружу.

Иногда мы бываем лучше.

Иногда – нет.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Дмитрий Березин специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Глава 10. Димка

Глава 11. Город которого нет

Глава 12. Эхо поверхности

Глава 13. Переход

Глава 14. Контролер

Глава 15. Узел

Глава 16. Сбой

Глава 17.Протокол

Глава 18.Несовпадение

Глава 19. Приглашение

Глава 20.Прибытие

Глава 21.Анна

Глава 22. Обьявление

После темноты станция выглядела так, словно ничего не произошло.

Свет вернулся ровным, белым, без малейших колебаний — таким, каким он бывает в местах, где не предполагается сомнений. Колонны стояли строго на своих местах, плитка на полу была сухой и чистой, без следов шагов, будто по ней давно никто не ходил или ходьба здесь не оставляла последствий. Даже воздух казался обновлённым: не свежим и не затхлым, а нейтральным, как в помещении, которое не принадлежит никому конкретному.

Табло над платформой по-прежнему показывало одно слово.

ОЖИДАНИЕ.

Оно не мигало, не пульсировало, не меняло яркость. Оно просто присутствовало — не как сообщение, а как характеристика среды, вроде температуры или уровня освещённости.

Артёму понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что именно это пугает сильнее всего. Не фантомы. Не голос. Не поезд, стоящий где-то в тоннеле, как навязчивая мысль, от которой нельзя отмахнуться. А то, что мир вернулся к «норме» слишком быстро, будто все предыдущие события были не нарушением, а допустимой фазой работы.

Он сел на лавку и упёр локти в колени. Тело было тяжёлым — не от усталости, а от напряжения, которое не нашло выхода. Мышцы будто всё ещё ждали команды напрячься или бежать, но команда не приходила, и это ожидание превращалось в тупую, вязкую нагрузку.

Анна сидела рядом.

Она выглядела спокойной. Не отстранённой, не собранной, не подавляющей эмоции — именно спокойной, как человек, который принял произошедшее не как катастрофу, а как закономерный этап. В этом спокойствии было что-то неуместное, как улыбка на фотографии, сделанной на долю секунды раньше, чем произошёл взрыв.

— Это место, — сказала она, — не враждебное.

Она говорила тихо, почти осторожно, словно не утверждала, а проверяла формулировку, примеряла её к реальности.

Артём поднял голову.

— После всего, что мы видели?

Анна пожала плечами.

— Мы видели не угрозу, — сказала она. — Мы видели процесс. А это не одно и то же.

Лера резко повернула голову.

— Процесс чего?

Анна задумалась, глядя куда-то поверх платформы, как будто пыталась поймать мысль не словами, а направлением.

— Выравнивания, — сказала она наконец. — Коррекции. Или… — она сделала паузу, — синхронизации.

Слово повисло в воздухе слишком легко, слишком уместно.

Сергей медленно прошёлся вдоль платформы, считая шаги. Он делал это уже не первый раз, и Артём понял: это не привычка, а попытка вернуть контроль хотя бы над чем-то измеримым — расстоянием, ритмом, телом.

— Коррекция предполагает цель, — сказал Сергей. — А я не вижу цели.

— Потому что ты смотришь на это как на систему, — ответила Анна. — А это может быть не системой. Потоком.

— Потоком куда? — спросила Лера.

— Не обязательно куда, — сказала Анна. — Скорее — зачем. Если ты идёшь против, становится больно. Если совпадаешь — легче.

Слово совпадаешь снова прозвучало слишком гладко, как будто давно было частью местного словаря.

Артём почувствовал раздражение — не на Анну, а на саму структуру этих фраз. Они были опасны не смыслом, а тем, как легко ложились.

— Ты говоришь так, будто поезд — это продолжение, — сказал он.

Анна посмотрела на него внимательно.

— А разве нет? — ответила она. — Он не выглядит угрозой. Он выглядит логичным.

Лера резко встала.

— Нет, — сказала она. — Логика — это когда есть последствия, которые можно проследить. А здесь… — она запнулась, — здесь последствия есть, но они не связаны с действиями напрямую.

— Тогда это фильтр, — сказал Сергей.

Все посмотрели на него.

— Фильтр чего? — спросил Артём.

— Поведения, — ответил Сергей. — Реакций. Способов жить. Поезд — не выход и не ловушка. Он — отсев. Те, кто подходит, проходят. Остальные…

Он не договорил.

— Возвращаются в зону ожидания, — тихо сказала Лера.

Фраза прозвучала слишком точно, словно была взята не из разговора, а из инструкции.

Над платформой щёлкнул громкоговоритель.

— Ожидание является частью маршрута.

Голос был нейтральным, без интонаций, но теперь Артём ясно слышал: это не объявление и не предупреждение. Это было подтверждение.

— Оно нас слышит, — сказала Лера.

— Оно учитывает, — ответил Артём. — Не нас. Наши версии.

Он поднялся и подошёл к краю платформы, глядя в тёмный тоннель. Поезда не было видно, но его присутствие ощущалось отчётливо — как давление в ушах перед сменой высоты, как ожидание толчка, которого всё нет.

— А если ни одна из этих версий не верна? — сказал он. — Если это не фильтр и не коррекция?

Анна повернулась к нему.

— Тогда что?

Артём медленно выдохнул.

— Тогда это фиксация. Не изменение и не отбор. Просто момент, когда внутреннее решение становится необратимым.

Сергей нахмурился.

— Ты говоришь так, будто поезд вообще ничего не делает.

— Он ничего не добавляет, — ответил Артём. — Он просто оформляет то, что уже произошло внутри человека.

Лера медленно села обратно.

— Это объясняет фантомов, — сказала она. — Не как людей. А как следы. Как версии, которые не дошли до конца.

Анна слушала слишком внимательно.

— А если вы ошибаетесь? — сказала она. — Если вы просто пытаетесь рационализировать то, что не обязано быть рациональным?

— Тогда почему оно говорит? — спросил Артём.

Как по команде, громкоговоритель ожил.

— Система не отражает. Система учитывает.

Лера вздрогнула.

— Оно… поддакивает.

— Именно, — сказал Сергей. — Оно не направляет. Оно подтверждает любые формулировки, в которых мы продолжаем оставаться внутри процесса.

Артём почувствовал, как в голове складывается схема. Ломкая, неполная, опасно простая. Слишком слабая, чтобы быть истиной — и слишком связная, чтобы быть случайной.

— Допустим, — сказал он медленно, — мир сейчас находится в состоянии рассинхронизации. Не катастрофы, а несовпадения. У каждого — свой излом. Это место — узел, где эти изломы сходятся. Поезд — механизм фиксации. Анна… — он сделал паузу, — Анна — маркер совпадения. Не причина и не цель.

Анна смотрела на него спокойно.

— И что дальше?

Артём покачал головой.

— Я не знаю. Эта модель объясняет процентов десять происходящего. Может, пятнадцать. Но она объясняет, почему здесь никто не даёт прямых ответов.

— Потому что ответ — это действие, — сказала Лера.

— А действие — это билет, — добавил Сергей.

Станция снова замолчала.

Поезд всё ещё находился в тоннеле. Они чувствовали это одинаково, хотя никто не говорил об этом вслух. Он не спешил и не задерживался — он просто ждал, как ждёт механизм, которому некуда торопиться.

— Самое страшное, — сказал Артём, — не то, что мы не понимаем, что происходит. А то, что каждая из этих версий делает поезд… допустимым.

Анна медленно кивнула.

— Логичное всегда страшнее непонятного.

Голос метро прозвучал в последний раз, почти мягко:

— Подтверждено.

И Артём понял: сколько бы версий они ни построили, система не станет их опровергать. Она будет ждать, пока одна из них перестанет быть мыслью и станет поступком.

Поезд всё ещё не приехал.

Но теперь они знали — он уже участвует.

Продолжение следует...

Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

Соседская квартира пустовала три года. Риелторы приходили и уходили, покупатели отказывались после первого просмотра. А потом оттуда стала доноситься колыбельная — каждую ночь, ровно в час. Нежный женский голос пел про месяц и звёзды, про сон и покой.

Сначала я решила, что это новые соседи. Позвонила в управляющую компанию — квартира по-прежнему числилась пустой. Может, бездомные забрались? Консьержка клялась, что никто не входил и не выходил.

На третью ночь я прижала ухо к стене. Голос был совсем рядом — словно женщина стояла по ту сторону, касаясь губами обоев. Колыбельная была старой, из тех, что пели наши прабабушки. «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...»

— Кто там? — спросила я громко.

Голос замолчал. А потом продолжил — тише, нежнее, будто не хотел пугать.

Я рассказала об этом подруге. Та посмеялась и предложила вместе послушать. В ту ночь мы сидели у стены, затаив дыхание. Час пробил. Тишина.

— Видишь? Тебе показалось, — сказала Лена.

Но когда она ушла, колыбельная вернулась. Только теперь голос звучал обиженно, с упрёком. «Придёт серенький волчок и укусит за бочок...»

Я начала плохо спать. Просыпалась в час ночи, даже когда ставила беруши. Тело само чувствовало, когда начиналось пение. Под эту колыбельную невозможно было бодрствовать — глаза слипались, мысли путались, и я проваливалась в тяжёлый, душный сон без сновидений.

Просыпалась всегда уставшей. На шее появились странные красные полосы — я списала их на аллергию. На запястьях — тоже. Врач пожал плечами и выписал мазь.

Через две недели я решилась войти в ту квартиру. Договорилась с управляющей компанией, сказала, что хочу купить. Молодой менеджер открыл дверь и остался в коридоре — внутрь заходить отказался.

— Посмотрите сами, — сказал он, не поднимая глаз. — Я подожду здесь.

Квартира была пустой. Голые стены, пыльный паркет, окна без штор. Я прошла в комнату, которая граничила с моей спальней. Ничего особенного — только в углу стояла детская кроватка. Старая, деревянная, с облупившейся белой краской.

В ней лежала кукла. Фарфоровая, с закрытыми глазами и потрескавшимся личиком. Одета в истлевшее кружевное платьице.

— Откуда это? — крикнула я менеджеру.

— Что именно? — Он заглянул в комнату и побледнел. — Тут ничего не было. Клянусь, в прошлый раз тут было пусто.

Я хотела взять куклу, но не смогла — пальцы словно натыкались на невидимую преграду. Воздух вокруг кроватки был ледяным.

Той ночью колыбельная звучала иначе. Голос был требовательным, злым. Он больше не пел — он звал. «Иди сюда. Иди ко мне. Мама ждёт».

Я лежала, вцепившись в одеяло, и чувствовала, как что-то давит на грудь. Что-то маленькое, но тяжёлое. Что-то, что гладило меня по волосам ледяными пальцами.

— Ты не моя мама, — прошептала я.

Давление исчезло. Наступила тишина — оглушительная, звенящая.

А потом голос произнёс прямо в моё ухо:

— Теперь моя.

Утром я обнаружила куклу на своей подушке. Её глаза были открыты — голубые, стеклянные, бездонные. На фарфоровых губах застыла улыбка.

Я пыталась выбросить её — она возвращалась. Сжечь — огонь гас. Отнести в церковь — ноги сами несли меня обратно.

Теперь каждую ночь я пою колыбельную. Сажусь у кроватки, которая появилась в моей спальне, и пою. Голос сам вырывается из горла — нежный, ласковый, совсем не мой.

А кукла слушает. Её глаза следят за мной, даже когда она лежит неподвижно. Иногда мне кажется, что её улыбка становится шире.

Вчера я заметила, что мои руки стали бледнее. Кожа — суше, будто пергамент. В зеркале моё лицо кажется восковым.

А сегодня я нашла трещину на своей щеке.

Маленькую.

Фарфоровую.

Петь осталось недолго. Скоро я сама лягу в эту кроватку. И тогда кукла пойдёт искать новую маму.

Может быть, она уже поёт за вашей стеной?

Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/kolybelnaya-dlya-pustoi-komnaty

Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф

В нашем доме всего девять этажей. Подвал — один. Лифт старый, с деревянными панелями внутри и зеркалом, которое кто-то исцарапал ключом ещё в девяностых. Я живу здесь четыре года и знаю каждую царапину, каждую выбоину на кнопках. Знаю, что лифт дёргается между третьим и четвёртым. Знаю, что зеркало отражает лицо чуть темнее, чем оно есть на самом деле.

Но вчера, когда я возвращался с ночной смены — было около часа ночи, — я вошёл в лифт и увидел кое-что новое. На панели, ниже кнопки подвала, мигала ещё одна. Жёлтая, потёртая, с выдавленной надписью «−3». Не «−1», не «−2» — сразу минус третий. Словно два промежуточных этажа были кем-то пропущены. Или вычеркнуты.

Я нажал свой седьмой и поднялся. Дома налил чай, сел у окна и подумал, что устал до галлюцинаций. Лёг спать.

Сегодня я снова вернулся поздно. Вошёл в лифт — и кнопка была на месте. «−3». Та же жёлтая, та же потёртая. Но теперь на ней блестел жирный отпечаток пальца. Я поднёс руку — и понял, что узор совпадает. Это был мой отпечаток. Мой палец уже нажимал эту кнопку.

Но я не нажимал.

Я стоял в лифте и смотрел на панель. Кабина не двигалась — я не нажал ни одной кнопки. Тишина. Только гудение ламп над головой, такое низкое, что чувствуешь его скорее грудью, чем ушами. В зеркале позади меня отражалась моя спина. Я повернулся — и на долю секунды мне показалось, что отражение повернулось чуть позже. Совсем чуть-чуть.

Я нажал семёрку. Лифт дёрнулся и пополз вверх. Между третьим и четвёртым привычно тряхнуло. Я вышел на своём этаже, зашёл в квартиру, запер дверь.

Сел на кухне и открыл ноутбук. Набрал в поисковике: «минус третий этаж жилой дом». Ничего полезного. Потом: «лишний этаж в лифте». Форумы, крипипасты, ерунда. Но одна тема на старом городском форуме зацепила. Пользователь с ником gost_84 писал в 2011 году:

«Если в лифте появилась кнопка, которой не было — не нажимай. Если нажал — не выходи. Если вышел — не оглядывайся. Лифт запоминает, кто спускался. И он позовёт снова».

Тема была закрыта. Единственный ответ: «Автор удалён. Причина: аккаунт неактивен более 10 лет».

Я закрыл ноутбук. За стеной что-то щёлкнуло — я вздрогнул, но это был холодильник. Просто холодильник. Я встал, налил воды, выпил. Руки не дрожали. Я в порядке.

Но потом я услышал лифт.

В час ночи лифт в нашем доме не ездит. Я знаю — четыре года живу, привык к каждому звуку. После полуночи дом замирает. Но сейчас за стеной гудели тросы. Лифт двигался. Вниз.

Я подошёл к входной двери и прижал ухо. Гудение стихло. Потом — далёкий металлический лязг, словно двери открылись где-то глубоко внизу. Глубже подвала. Гораздо глубже.

Тишина длилась минуту. Две. Три.

Потом лифт снова загудел. Он поднимался. Медленно, этаж за этажом. Я слышал, как кабина проходила мимо каждого уровня — лёгкий стук, пауза, снова стук. Она поднималась ко мне.

Лифт остановился на моём этаже.

Двери открылись. Я слышал это через стену — знакомый скрежет раздвигающихся створок. Потом — тишина. Никто не вышел. Никаких шагов.

Я стоял, прижавшись к двери, и не дышал. Секунды тянулись, как часы. Потом двери закрылись, и лифт уехал обратно вниз.

Я отошёл от двери и сел на пол прямо в коридоре. Сердце колотилось так, что я чувствовал пульс в зубах.

Через полчаса я заставил себя встать. Подошёл к глазку и посмотрел в коридор. Пусто. Тусклый свет, линолеум, стены цвета больничной тоски. Всё как обычно.

Кроме одного.

На полу перед лифтом стоял мокрый след. Один-единственный отпечаток ботинка. Он был направлен не от лифта наружу, а наоборот — внутрь. Кто-то стоял в коридоре и шагнул в кабину. Или вернулся обратно.

След был моего размера.

Я не спал до утра. Сидел в кресле, смотрел на дверь. Когда рассвело, я вышел в подъезд. Мокрый след высох. Я вызвал лифт — он приехал как обычно, дёрнулся, открылся. Внутри — деревянные панели, исцарапанное зеркало, знакомые кнопки.

Кнопки «−3» не было.

Но на панели, ниже подвальной кнопки, я заметил прямоугольный след — потемнение на металле, как от кнопки, которая была здесь очень долго, а потом исчезла.

Я провёл пальцем по этому месту. Металл был тёплым.

На работе я весь день думал о форумном посте. «Лифт запоминает, кто спускался». Но я не спускался. Я точно помню — я нажал семёрку. Свой этаж. Я не нажимал минус третий.

Или нажимал?

Вечером, вернувшись домой, я зашёл в лифт. Панель была обычной. Девять этажей, подвал. Никакого минус третьего. Я нажал семёрку, двери закрылись.

Между третьим и четвёртым лифт дёрнулся. Как всегда. Но на этот раз он не поехал дальше. Он остановился. Свет мигнул. И на панели — медленно, словно проступая изнутри металла, — загорелась кнопка «−3».

Она горела жёлтым. Ровным, спокойным светом. Будто ждала.

Я стоял и смотрел на неё. В зеркале за моей спиной я видел своё отражение — бледное лицо, тёмные круги под глазами. И ещё кое-что. В отражении моя рука была поднята. Указательный палец тянулся к панели. К кнопке.

Но моя настоящая рука висела вдоль тела.

Я посмотрел на свою руку — она не двигалась. Посмотрел в зеркало — отражение тянулось к кнопке. Палец в зеркале почти касался жёлтой кнопки.

Лифт ждал.

Я ударил кулаком по семёрке. Раз, другой, третий. Лифт вздрогнул и медленно пополз вверх. Кнопка «−3» погасла. Зеркало показывало меня — нормального, с прижатым к панели кулаком.

Я вышел на седьмом, не оглядываясь. Зашёл в квартиру. Запер дверь на оба замка.

Сейчас я сижу и пишу это. Час ночи. За стеной снова гудят тросы — лифт едет вниз. Глубже подвала. Гораздо глубже.

Мне не страшно. Мне должно быть страшно, но я чувствую что-то другое. Любопытство. Мягкое, настойчивое, как зуд. Мне хочется узнать, что там, на минус третьем. Хочется нажать эту кнопку. Хочется спуститься.

И я не уверен, что это моё желание.

Потому что я только что поймал себя на том, что стою у входной двери. В куртке и ботинках. Правая рука — на дверной ручке.

Я не помню, как оделся.

Лифт уже здесь. Я слышу, как открываются двери.

Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/lift-na-minus-tretii-fdda3fac-628b-43a5-8cb8-65efee814b28

- У выхода.

- Разворачивайся. Метро. Пятый класс. Сейчас.

В его голосе не было ни спешки, ни эмоций, только сухая команда, как в инструктаже: не отделяться, не импровизировать. Я посмотрел на мокрый асфальт и на свое отражение в стекле проходной - лицо усталое, глаза как после лестницы, а на шее болтается временный пропуск, будто ошейник. На обороте пропуска под пластиком еще виднелись мои каракули: "Переезд. 3П". Чернила были живые, как кровь. Я сунул пропуск под куртку и пошел обратно.

В гараже пахло резиной и металлом, и этот запах был почти спокойствием. Жанна стояла у фургона и смотрела в открытую дверь так, будто уже видела, что внутри. Она подняла на меня глаза и сказала одно слово:

- Быстро.

Леонид уже раскладывал на полу кейсы. Маленькие маяки, кабели, блоки питания, все аккуратно, как хирургический стол. Рядом стоял высокий мужик в тяжелой куртке с нашивкой без имени. Он проверял перчатки и крепления на запястьях, как будто собирался лезть в огонь. Артем сел за руль и даже не стал заводить разговор. Он просто кивнул мне на место рядом.

Мы выехали со двора Бюро так, будто нас выдернули из нормальной скорости и поставили на другую. Жанна говорила коротко, чтобы слова не успели стать лишними.

- Перегон. Поезд стоит в тоннеле. Люди пропадают. Метро орет про датчики и "межвагонный узел". Предварительно - 5Б+Г. Лезет через переход между вагонами.

Она сказала "плюс геометрия" так же, как в учебнике говорили "через плюс", и от этого стало хуже, потому что учебник вдруг оказался живым.

- Что по фиксации? - спросил Леонид, не поднимая головы.

- Камеры пляшут. Связь в зоне с провалами. У диспетчера голос машиниста дважды сказал "все штатно", - ответила Жанна. - Потом машинист перестал выходить.

Артем тихо выругался, без мата, как он это делал в подъезде.

- Значит, учится, - сказал он. - Не просто жрет.

Я открыл рот, чтобы спросить, почему именно метро, но понял, что это вопрос из другой жизни, где всему есть причина. Леонид протянул мне тонкие беруши.

- Надень. Маяк будет держать, но тебя может повести.

Я надел и почувствовал себя еще более чужим в этой машине. На станции нас встретили пустые турникеты и слишком яркий свет. Метро ночью должно быть темнее, а тут все горело, как в процедурной. У служебной двери стоял мужчина в форме метрополитена и пытался держать лицо. Получалось плохо.

- Они... - начал он, и голос у него сорвался. - Они идут в переход. Мы закрыли двери, а они все равно.

Жанна показала ему бумагу, которую я не видел, и он сразу перестал задавать вопросы. Это выглядело как магия, только магия была административной. Мы спустились в служебный коридор, где стены были мокрые и пахли пылью, электричеством и старым железом. Чем ниже, тем тише становилось. Шум станции оставался наверху, как память.

В тоннеле было темно и влажно. Рельсы блестели, как черные жилы. Где-то капала вода, и каждый капельный звук был слишком громким. Поезд стоял впереди, и окна у него светились неравномерно, будто свет внутри забыли настроить. Когда мы подошли ближе, я увидел лица в стеклах. Люди сидели, стояли, держались за поручни. Обычные позы. Только в этом "обычном" было что-то вырезанное, как кусок пленки.

Артем первым дернул дверь вагона. Она открылась легко, и меня ударило теплом и запахом чужих тел. Внутри было тесно, как в обычный час пик, но тихо. Люди не говорили. Они либо спали стоя, либо смотрели в телефоны с выключенными экранами. Я сделал шаг, и подошва прилипла. Не к грязи. К тонкой пленке, которой не должно было быть на полу.

Леонид опустился на колено и подсветил фонарем под сиденья. Там тянулись нити. Тонкие, полупрозрачные, блестящие, как слюна на свету. Они шли не хаосом, а направлениями, как сеть, которая уже знает, кого ловить. Одна нить дернулась и спряталась в щель между пластиковыми панелями, будто мы ее напугали.

- Био, - сказал Леонид. - И не слабое.

Жанна оглядела вагон и сказала тихо, но так, что мы все услышали:

- Смотрим на руки и на глаза. Если моргают не так - не подходить вплотную. Сущность любит брать управление через привычное.

Я понял, о чем она, когда увидел первую "не так". Женщина у тамбура улыбалась. Улыбка была слишком ровной, как на фотографии для пропуска. Она моргала по очереди, левым глазом, потом правым, с маленькой паузой, будто команды приходили отдельно. Она повернула голову к нам и сказала спокойным голосом:

- Проходите, там свободнее.

Слова были человеческие. Интонация была человеческая. От этого меня передернуло сильнее, чем от нитей. Артем подошел к ней боком, не глядя в лицо, и резко ударил рукой по поручню рядом. Металл звякнул, и женщина дернулась, как от тока. Улыбка не исчезла. Просто стала шире, будто ее натянули сильнее.

- Сидеть, - сказал Артем ей и не ей. - Не мешать.

Жанна даже не пыталась говорить с ней. Она прошла мимо, как мимо мебели. Мы продвигались по вагону медленно, потому что каждый шаг мог стать выбором. Под сиденьями что-то шевелилось. Не как животное. Как мышцы под кожей. В следующем вагоне было хуже. Там люди стояли плотнее, и у многих руки были опущены слишком ровно, как у манекенов.

Среди этих ровных лиц был кто-то слишком молодой для такого взгляда. Глаза у него были живые, и он моргнул сразу двумя, как человек. Я почему-то решил, что он держит это. Ошибся. Один мужчина шептал "помогите" без выражения, будто повторял слово, которое ему дали как пароль. Я увидел девочку с рюкзаком, прижатым к груди. Она смотрела в окно на темный тоннель и улыбалась той же чужой улыбкой. Ресницы у нее дрожали, а глаза закрывались по очереди. Я не знал ее имени. Я не хотел знать. Знание делает это личным.

Леонид поставил маяк на пол у двери между вагонами. Коробка щелкнула, и внутри загудело низко, почти неслышно. Гул прошел по зубам и по вискам, как давление в самолете. В желудке поднялась тошнота, знакомая по лестнице. И в этом гуле на секунду проступил другой ритм - неровный, живой, как сердце после бега. Он не совпадал с колесами. Нити под сиденьями натянулись, как струны, и на секунду замерли.

- Держит, - сказал Леонид. - Идем.

Мы дошли до межвагонного перехода между четвертым и пятым. Я узнал его по запаху еще до того, как увидел. Стерильность. Хлорка без хлорки. Железо и сладковатое, как в кабинете, где ставят скобы. Резина "гармошки" блестела. На ней лежала та самая пленка, тонкая, жирная на свету, и она не стекала вниз, будто держалась за материал как часть. Артем коснулся рамы перчаткой и сразу убрал руку.

- Теплый, - сказал он. - Живой.

Жанна посмотрела на дверь и кивнула тяжелому.

- Открывай.

Мужик в тяжелой куртке достал из сумки тонкий инструмент, похожий на ломик, и поддел фиксатор. Щелчок прозвучал слишком громко, и у меня в голове вспыхнуло: в пятой главе Никита слышал такой щелчок, как сигнал беды. Дверь поддалась.

Воздух за ней был не воздух. Он был густой, влажный, и шум вагона отодвинулся, как будто его накрыли мокрой тряпкой. Фонарь Леонида уперся в ткань. За переходом не было тоннеля между вагонами. Там была внутренняя камера. Я сделал шаг, потому что если стоять на пороге, тебя выберут за тебя.

Пол под ногами пружинил. Не как резина. Как живое нёбо, которое принимает и не отдает. Стены были из биоткани. Прожилки, нервные стволы. Все дергалось в такт центру. Тела висели рядами, как соты. Слишком плотно, как на складе.

Некоторые были мертвы.

Лицо было предметом.

Некоторые были живы. Это было хуже. Дыхания было много. Тихо, рвано. От каждого тела к центру тянулись нити. Там был узел - комок биоткани, как сердце не в ту сторону.

И в этом узле был человек. Подросток. Лицо серое, губы сухие. Глаза открыты. Нити - под челюсть, в позвоночник, в грудь. Одна - глубже, к сердцу. Камера пульсировала в такт его ударам. Ткань делала влажный вдох. У меня внутри тоже пыталось подстроиться.

Леонид шагнул ближе и поднял фонарь выше, как будто подсвечивал рану.

- Вот он, - сказал он. - Якорь.

Жанна не смотрела на тела. Она смотрела на парня.

- Жив? - спросила она.

Парень дернулся и попытался кивнуть. Нити дернули его назад, как поводок. Он открыл рот, и звук вышел не сразу. Слова как будто застряли в нитях.

- Пожалуйста, - выдавил он. - Я... я не могу...

В этот момент я увидел, что узел строит что-то рядом. Из частей. Из чужих деталей. Рука, пришитая к плечу нитями. Лицо, подшитое к груди, как маска. Артем сделал шаг, и нить с потолка дернулась к нему. Жанна подняла ладонь.

- Стоять. Не трогаем руками. Леонид?

Леонид сглотнул и сказал то, что я уже знал, но надеялся не услышать вслух.

- Пока якорь жив - разрыв жив. Держит узел сердцем.

Я посмотрел на парня и подумал о том, что у него дома наверняка есть мать, которая сейчас спит или не спит, и она не знает, что ее сын стал дверью.

- Можно стабилизировать, - сказал я, и голос у меня прозвучал чужим, слишком тонким в этой влажной камере. - Можно вытащить его и потом закрыть...

Жанна посмотрела на меня не жестко и не мягко. Просто как на человека, который еще умеет задавать такие вопросы.

- Сколько людей еще в поезде? - спросила она, не отводя глаз от якоря.

Артем молча кивнул назад, туда, где за тканью и железом стояли вагоны, полные тел.

- Десятки, - сказал он. - И он уже делает марионеток.

Леонид опустил взгляд на маяк в своих руках.

- Я могу дать импульс, - сказал он. - Узел сгорит. Камера схлопнется.

- Якорь не переживет.

Парень в центре услышал. По его глазам было видно, как он понял быстрее, чем успел испугаться. Он дернулся, и нить в груди натянулась, как струна. Камера ответила влажным сокращением.

- Нет, - выдохнул он, но это было слово без силы.

Жанна молчала ровно секунду. Ровно столько, сколько нужно, чтобы решение стало не эмоцией, а приказом.

- Делаем, - сказала она.

Мне стало холодно, хотя вокруг было тепло и мокро.

Леонид подошел к узлу и поставил маяк на выступ ткани, как на операционный стол. Пальцы у него были белые, хотя он был в перчатках.

- Мне нужно держать частоту, - сказал он и повернулся ко мне. - Максим. Кнопка.

Он протянул мне маленький пульт с одной красной кнопкой. Простой, как игрушка. От этого было страшнее. Я взял пульт, и он оказался теплым, как металл в переходе. Артем встал рядом со мной так близко, что я чувствовал его плечо. Это было не для поддержки. Это было, чтобы я не отступил. Жанна подошла к якорю. Она присела так, чтобы быть на уровне его глаз, как Артем делал с Сашей на лестнице.

- Как зовут? - спросила она.

Парень сглотнул.

- Никита.

- Никита, - сказала Жанна. - Сейчас будет больно и быстро. Ты слышишь меня?

Он кивнул так, будто кивок мог что-то изменить. Я увидел, как у него дрожат губы. Он хотел сказать что-то важное, человеческое, чтобы зацепиться за жизнь. Он посмотрел не на Жанну. На меня. Почему-то на меня.

- Скажите маме... - выдохнул он.

Фраза оборвалась, потому что нить под челюстью дернула сильнее, и рот закрылся. Я понял, что если я сейчас не нажму, то за меня нажмет кто-то другой, и это не сделает мир лучше. Это только сделает меня слабее. Я нажал. Пальцы на пульте не разжались сразу. В груди на секунду щелкнуло и провалилось, будто вытащили что-то не у него, а у меня.

Импульс прошел не светом, а ощущением. Как если бы воздух вокруг на секунду стал твердым. Нити вспыхнули. Белым, сухим светом, не похожим на электричество. Скорее на медицинскую лампу, которую включили слишком близко к глазам. Узел дернулся, и вся камера дернулась вместе с ним. Ткань на стенах пошла волной, как от спазма. Собранное тело рядом распалось, как плохо прошитая кукла. Рука упала отдельно. Лицо соскользнуло, и глаза моргнули один раз, не в такт, а потом стали просто глазами. Никита выгнулся, будто его подняли за позвоночник, и замер.

Я услышал звук. Не крик. Не хлопок. Звук был как закрывающийся рот. Тепло исчезло. Влажность ушла. Воздух стал воздухом. Мы стояли в межвагонном переходе, обычном, грязном, с резиной и металлом. Пленка на резине потускнела, как высохшая слюна.

Сзади в вагоне кто-то упал. Потом еще кто-то. Как домино, которое перестало держаться. Артем выдохнул, и только тогда я понял, что сам не дышал. Мы вернулись в вагон, и меня ударило обычным людским запахом. Пот, парфюм, пластик, железо. Нормальная мерзость. На полу лежали люди. Некоторые без сознания. Некоторые с открытыми глазами, которые смотрели в потолок так, будто там было небо. Девочка с рюкзаком сидела, прислонившись к двери. Улыбки на лице уже не было. Губы дрожали.

- Ты меня слышишь? - спросил я, и она моргнула одновременно двумя глазами. Впервые правильно.

Она попыталась поднять руку и не смогла. Пальцы дернулись и остались. Я понял, что сознание в ней есть, а тело - как выключатель, который сломали. Это было похоже на то, как в подъезде звук отставал от шага. Только тут отставала жизнь.

- Не трогай, - сказал Леонид. - Сейчас зачистка и медики. Мы свою часть сделали.

Слова "свою часть" прозвучали так, будто речь шла о ремонте, а не о людях. Жанна уже говорила по рации. Голос у нее был спокойный, профессиональный.

- Периметр. Станцию закрыть. Тоннель держать. "Техническая неисправность". Пассажиров выводить по одному. Кого не вывести - маркировать и брать под протокол.

Она отдавала распоряжения так, будто у нее внутри тоже был узел, который держит ее за сердце, и единственный способ не упасть - работать. Тяжелый оперативник вытащил из сумки маркеры и начал ставить на поручнях маленькие наклейки. Красные, желтые, белые. Как сортировка. Я посмотрел на его руки и понял, что он делает это не потому, что ему все равно. А потому, что если остановиться, тогда придется думать.

Мы дошли до межвагонного перехода еще раз, уже с другой стороны, и увидели Никиту. Он лежал на полу тамбура, как обычный подросток в чужом месте. Только слишком тихий. На затылке у него была тонкая линия, едва заметная, как шов после операции. Не кровь. Не ожог. Просто след, который остается, когда что-то закрывают и не до конца. Я вспомнил слова мужика с тележкой в Бюро: "Это не разрыв. Это шов". Жанна посмотрела на этот след и сказала так же ровно, как ставят точку в отчете:

- Мы не лечим. Мы режем.

Большой палец дернулся, и я понял, что слово "режем" останется со мной дольше, чем его имя.

Через два часа это станет строкой в сводке.

Отчет Бюро (оперативная сводка)

- Дата: уточняется

- Время: уточняется

- Класс: 5

- Тип: Б+Г

- Погибшие оперативники: 0

- Погибшие гражданские: 1 (Никита, 16, якорь), прочие - уточняется

- Состояние спасенных: часть - тяжелое неврологическое поражение, уточняется

- Описание аномалии: биотканевая камера в межвагонном переходе, нити управления через челюсть/позвоночник, сборка тела из пассажиров

- Исход: узел разрушен импульсом, камера схлопнулась. Остаточный "шов" - под наблюдением, контроль зоны

- Родственники: уведомление через протокол.