Целые куски времени просто выпадают, и когда я пытаюсь на них сосредоточиться, мысли ускользают, будто им надоело, что за них цепляются.
Я наконец-то вернулся в свою квартиру.
Дома воняло чистящими средствами и чем-то отдаленно напоминающим едкое мыло — хлорка и средство для посуды, запах такой резкий, что першило в горле, — но, к счастью, никаких паразитов. Водитель Убера любезно помог мне подняться по лестнице; из-за бинтов на ногах ходить было тяжко. Было немного странно видеть на дверях нескольких соседей таблички «ДЕЗИНФЕКЦИЯ» и заклеенные проемы, но это мелочи по сравнению с тем, как я был счастлив наконец оказаться дома.
Мой диван выглядел просто мечтой из романтической мелодрамы по сравнению с жесткой больничной койкой, на которой я кантовался большую часть последних четырех дней. Я сдержал порыв плюхнуться на него с размаху, все еще немного опасаясь того, из-за чего мне вообще понадобились все эти бинты.
Под подушками ничего не было. Слава богу.
Я аккуратно опустился на свое привычное место, тихо шипя сквозь зубы, когда одна из ран на ноге неприятно натянулась. И все же — огромный прогресс. Укусы болели, но заживали, хоть и медленно. Они никак не хотели покрываться нормальными корками, но, по крайней мере, затягивались.
Пульт в руке, по телеку орет какая-то дешевая мелодрама с Нетфликса, любимая газировка. То, что доктор прописал — по крайней мере, пока не раздался стук в дверь.
Серьезно? Я знал, что страховка покрывает уход на дому, но я пробыл дома всего два часа. Бинты ведь не нужно менять еще как минимум сутки, так?
С тихим — ладно, может, и громким — стоном разочарования я отклеился от дивана. Раны на спине и ногах грозили снова разойтись, пока я ковылял к двери.
Я никого особо не ждал. Может, парня, только что закончившего колледж, или какую-нибудь женщину плотного телосложения. Кого угодно, но только не бодрую старушенцию, которая поприветствовала меня, вломившись внутрь в ту же секунду, как открылась дверь.
— Ох, батюшки! Какая чудесная квартирка! Ой, но убраться бы не мешало… Должно быть, тяжело в вашем состоянии, милок.
Этот певучий голосок действовал на нервы почти так же сильно, как то, что она бесцеремонно протиснулась мимо меня.
— Я могу вам помочь? — спросил я сухо, наполовину ожидая, что впустил торговку или какую-нибудь религиозную фанатичку.
— Ну что ты, дорогой, я здесь, чтобы помочь со… всем этим, — она пренебрежительно махнула рукой в мою сторону. — Ты в таком состоянии!
Значит, медсестра. Ладно.
— Слушайте, не хочу показаться грубым, но неделя выдалась тяжелая. Можем просто сделать то, что нужно?
Мама бы не одобрила такое плохое гостеприимство, но она все равно никогда об этом не узнает.
Женщина застыла на секунду, просто уставившись на меня с той же радостной улыбкой, какую печатают на жестяных банках с тестом для блинов.
— Присядь, дорогой, — спокойно. Все так же сладко.
Ну, против того, чтобы сесть, я ничего не имел — по крайней мере, не надо волноваться, что оступлюсь и сделаю себе больно. Она положила руку мне на спину, когда я наклонился вперед, мягко помогая принять нужное положение. Каким-то образом она не задела раны, а ее руки были удивительно теплыми.
— Так, сейчас я достану кое-что из своей сумки. У тебя есть чем запить? Оно горькое, но творит чудеса, — прощебетала она, с пугающей энергией метнувшись к двери за сумкой, которую там оставила.
Это была старая сумка — из чёрной искусственной кожи, а может, и натуральной, — с ярким цветочным ремешком и множеством карманов.
Я ожидал чего-то травяного, но вместо этого она достала стандартный оранжевый пузырек с таблетками. Открутила крышку и вытряхнула пару сине-розовых капсул на ладонь.
— Сегодня только две, милок. Позже, может, увеличим дозу.
Я не думал, что медсестры обычно раздают лекарства, но решил, что врачи, должно быть, прислали ее с ними. Я всегда слишком доверял людям, если считал их медиками. В конце концов, нас так воспитывали, верно? Мама всегда утешала нас во время уколов, приговаривая: «Врачу виднее».
Что бы ни было в этих таблетках, сработало оно быстро. Боль исчезла за мгновения, сменившись расслабленностью и легким головокружением. Все это время медсестра держала руку у меня на плече и легонько сжимала его.
Помню, какой теплой она была.
Дальше все как в тумане. Знаю, что она намазала какой-то мазью несколько моих самых страшных ран. Мы немного поболтали — о всякой ерунде.
— Трудно не засыпать? — мягко спросила она.
Я сказал, что меня клонит в сон. Она лишь ухмыльнулась.
— Это нормально. Значит, действует, дорогой.
Той ночью я спал лучше, чем за последние несколько дней. Никаких пробуждений от того, что пошла свежая кровь там, где сорвалась корка. Никаких кошмаров о тварях, ползающих в моей постели. Просто черная пустота.
Утром я проснулся в крови.
Сначала мысли метнулись к худшему, но что-то притупило панику до того, как она успела по-настоящему охватить меня. Я никогда нормально не переносил вид собственной крови.
Это спокойствие мне не нравилось.
И все же оно помогло сосредоточиться. Бинты, которые она наложила вчера — пропитанные той мазью, — развязались. Моя левая рука была обнажена, раны сочились кровью сквозь полусформировавшиеся струпья.
Но я не мог не заметить: корки были на месте. Не крошились. Не отваливались. Держались.
Я осторожно вылез из кровати, скомкал простыни и бросил их на пол. Разберусь с ними позже.
Я только успел доковылять до кухоньки, как снова раздался стук.
Я глубоко вздохнул и оперся о столешницу. Действие лекарства явно закончилось; каждый шаг разрывал плоть, каждый бинт терся о открытые раны, которые казались совсем свежими.
Щелчок дверной ручки прервал меня.
Та же радостная улыбка. Тот же бежевый кардиган. Та же черная сумка с безвкусным цветочным ремнем.
— О… э-э, привет. Спасибо, что вернулись, — неловко сказал я, гадая, как она вошла. Я что, оставил дверь открытой вчера?
— И снова здравствуй, дорогой! Готов к лекарству?
Тот же тон. Та же энергия.
Было легко позволить ей взять все на себя. Я устал. Мне все болело. Я просто хотел, чтобы это закончилось.
— Конечно, — сказал я. — Только дайте я сделаю сэндвич или типа того.
Она ахнула, прикрыв рот рукой — шок, или, может, обида сменили ее обычное бодрое поведение.
— О нет, нет, нет! Тебе нужно отдыхать, милок. Позволь мне заняться этим.
Я попытался возразить, но она взяла меня за руку и потянула к дивану. Боль вспыхнула, напомнив, насколько сильно лекарство маскировало ощущения вчера.
Я почувствовал укол раздражения, когда она по-хозяйски полезла в мой холодильник, доставая холодную бутылку воды и вручая мне ее вместе с новой порцией тех сине-розовых таблеток. Впрочем, жаловаться я не мог. Они работали. Через несколько минут ломота утихла, и мир начал размываться по краям.
Должно быть, я почти задремал, когда меня ударил запах.
Я перевел взгляд с телевизора — который я в какой-то момент умудрился снова включить, там теперь шла документалка о природе, — на кухню. Она надела фартук и была занята нарезкой салата. Мысль сказать что-то, хоть что-нибудь, о том, что она берет мои продукты, была вытеснена идеей о горячей еде — не из больницы.
Она приготовила классический завтрак: идеально взбитый омлет, пышный и мягкий. Бекон — именно такой, как я люблю, немного тягучий, но с хрустом. Она даже сделала пару сэндвичей с беконом и салатом, аккуратно разложив их на блюде (не помню, чтобы она его приносила) рядом с высоким стаканом какого-то сока.
— Ну вот, дорогой, сначала будет немного горчить, но поверь мне — это поможет.
Она не врала. На вкус это напоминало апельсиновый сок, смешанный с лимоном, сахаром и чем-то отчетливо лекарственным. Чем бы это ни было, тепло разлилось из желудка, превращая тупую, безболезненную пульсацию в легкую, почти пьяную невесомость.
Следующий час она занималась моими ранами, рассказывая о своем саде и о том, как «Реджинальд» снова капризничал. Судя по всему, она давала имена своим растениям, что мне показалось даже милым. Она говорила об уходе за ними так же, как обо мне. Будто они тоже пациенты.
Эти таблетки и правда творили чудеса. Я ничего не чувствовал — ни когда она отдирала ржаво-красные, засохшие бинты и заменяла их чистыми, ни когда вдавливала пальцы в мази в открытые раны.
Корки с прошлого сеанса держались, но кожа вокруг них приобрела странный оттенок.
Я посмотрел на нее, зрение плыло, мир стал мягким.
— Эй… а оно должно быть желтым?
Она посмотрела на меня, на секунду приподняв бровь, переваривая вопрос. Затем та же успокаивающая улыбка расплылась по ее лицу.
— Ну конечно, золотце! Это просто значит, что лекарство избавляется от всех этих гадких токсинов в твоих… ну, это уже не столько укусы, сколько… отверстия.
Она замолчала, поглаживая одну из моих ран, пожалуй, слишком долго. Это было странно — она выглядела почти… любящей, когда наносила мазь, но любовь эта была не ко мне. А к ране.
Впрочем, я был не в том состоянии, чтобы рассуждать здраво. Боль, может, и ушла, но я смертельно устал, проваливаясь в сон и выныривая обратно, пока она ухаживала за мной.
Когда я повернулся, чтобы взглянуть на нее, она подняла голову и встретилась со мной взглядом. Все так же улыбаясь.
Я проснулся в своей кровати. Новые бинты. Чистые простыни. На улице темно. Должно быть, я проспал весь день.
Мысль о том, чтобы встать, казалась бессмысленной, но я все же попытался.
Без шансов. Тело казалось невыносимо тяжелым, и я позволил сну снова забрать меня.
Я моргнул — и сцена сменилась. Дневной свет. Слабость отступала, разум все еще был в тумане, но медленно прояснялся.
Я все еще не мог встать. Я опустил голову, чтобы посмотреть на свое тело, замотанное в бинты — но что-то было не так.
Моча. И что-то еще. Кислое. Затхлое.
Я этого не чувствовал. Я смутно ощущал сырость, но осязание казалось далеким — будто мое тело принадлежало кому-то другому.
Дверь скрипнула. Я бы сказал, что напрягся, сжался; страх был, но он просто не цеплялся. Будто что-то в мозгу не срабатывало, не давая страху включиться на полную.
Пальцы — пальцы, которые я узнал, старые, морщинистые — обхватили дверь и медленно толкнули ее, позволяя моей «медсестре» просунуть голову в комнату.
— Ох, милый, прости, я не должна была оставлять тебя так надолго! У меня были другие пациенты, понимаешь. Реджинальд сегодня совсем разбушевался! Не хотел принимать лекарство, видишь ли… — начала она тараторить, подходя ко мне и переворачивая меня так, будто делала это уже дюжину раз.
Она помыла меня. Сменила простыни. Сделала какой-то укол, который я почти не почувствовал.
— К сожалению, пить в таком состоянии тебе нельзя.
Она замолчала, выглядя почти виноватой. Или, может, просто озабоченной.
Она взяла мою вялую руку в свою. Это заставило меня осознать, насколько я холодный.
Она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза, бодрость вернулась к ней.
— Но не волнуйся, дорогой! Я с тобой.
Так продолжается уже несколько дней.
Осязание возвращается ко мне время от времени. Я пишу это по кускам.
Она говорит, что я слишком напрягаюсь, но она просто добра ко мне.
Я на самом деле не хочу, чтобы она уходила. Она такая милая, но… что-то не так.
Что-то не так. Я не знаю что, но это неправильно.
Мне пришла смс, что моя страховка не покрывает уход на дому.
Как мило с ее стороны делать это в свободное время. Она, должно быть, волонтер — иначе как бы она узнала, что нужно прийти?
Она упомянула, что Реджинальду стало лучше за последние пару дней. Что-то о том, что я помогаю ему поправиться.
Она говорит, это все часть процесса.
Все это часть того, как она помогает нам стать лучше.
Новые истории выходят каждый день
Озвучки самых популярных историй слушай
