Я Риджи. Я сижу за мошенничество со страховкой. Особо распространяться не могу, но пара деталей тут важна. Во-первых, я никогда никому не причинял боли. Это не в моем духе. Во-вторых, я был чертовски хорош в своем деле. Если бы не нож в спину от одного знакомого, я бы сейчас купался в роскоши. А вместо этого я здесь. Все еще в тюрьме.
Но это, конечно, не всё. Я уже пару раз пытался это рассказать, да только желающих слушать особо нет. Просто выложу всё как есть. Может, вы что-то из этого вынесете. А может, вы и сами что-то знаете.
Я попал сюда пару лет назад. Всё прошло довольно буднично. И вот я уже стою с охапкой казенных вещей рядом с парнем по имени Марко, и нам говорят, что теперь мы сокамерники. Я был так напуган, что не знал, куда себя деть. Простоял столбом полчаса, пока Марко не отвернулся и не завалился спать. Не думаю, что он устал — просто ему было слишком неловко сказать мне прямо, что трогать он меня не собирается. Я не стоил лишней возни.
Тюрьма не такая пафосная, как в кино. Не переходи черту и не надейся на одолжения — вот тебе и весь залог успеха. К ритму привыкаешь быстро. Сидишь тихо, делаешь что велят и не задаешь лишних вопросов. Если надзиратель велит идти в камеру — идешь. Им здесь торчать столько же, сколько и тебе, так что враждовать с ними смысла нет.
И да, я кое-что видел. Но это было не мое дело. Кто-то шнырял с обмотанными скотчем свертками, кто-то светил заточкой, пока охрана не видит. В основном всё это было на публику.
Я старался не отсвечивать, но долго оставаться вне радаров сложно. Начинаешь прощупывать границы. Появляется уверенность, понимаете? Добавлять себе срок я не хотел, но рассудил, что если смогу сделать свое пребывание здесь чуть комфортнее, то почему бы и нет. Был тут один надзиратель, который вечно ходил в перчатках. Мы прозвали его Пузо. Я умудрился провернуть фокус: незаметно измазал его пальцы арахисовой пастой, и когда он пошел вводить четырехзначный код от кладовой, кнопки из-за липких пальцев стали залипать. Дальше — чистая математика. Я слил эту информацию Марко и его парням за полкоробки шоколадных батончиков из ларька. Невинная шалость.
Ну, охранник так не считал.
Никто не пострадал, но началось внутреннее расследование: как это зэки получили бесконтрольный доступ в кладовую? Кое-что утащили. Один придурок стащил средство для прочистки труб и задумал что-то совсем нехорошее. Охрана накрыла его раньше, чем он успел это провернуть. Пошли допросы, и хотя прямо на меня ничего не указывало, Пузо взял меня на карандаш. Улик у него не было, но они ему и не требовались. Он видел меня насквозь и с тех пор перестал носить перчатки.
Пару недель на этом всё и заканчивалось. Так, пара недобрых взглядов при встрече в коридоре. Я уже начал забывать об этом и пообещал себе больше так не рисковать. Но однажды в обед Пузо подошел ко мне. Я думал, сейчас по лицу съездит, а он просто похлопал меня по плечу.
— Спасибо за ту тему со скамейкой, — улыбнулся он.
Я уставился на него, вскинув бровь. Понятия не имел, о чем он. Он ушел, а Марко, сидевший напротив и уплетавший фасоль в томате, помрачнел. Он отложил ложку.
— С чего это он так? — спросил он. — Без понятия. — Что за тема со скамейкой? Что ты...
Марко покачал головой и наставил на меня палец.
— Ты сдал заначку? — Какую еще заначку? — Там... у скамейки. В глубине двора. Только не вздумай врать, что не в курсе.
Я действительно не знал и пытался ему это объяснить, но он уже завелся.
Видите ли, во дворе была заначка. Тайник, через который пацаны передавали товар. Выдолбленная дыра внизу скамейки, размером не больше кулака. Я о ней и слыхом не слыхивал, но внезапно все стали на меня коситься. Посыпались вопросы. А через пару часов я понял почему.
Охрана заделала дыру и что-то изъяла. Что-то настолько серьезное, что одного из парней упекли в изолятор, а его банда была в таком бешенстве, что перестала прятать заточки. И очень скоро многие из них стали поглядывать в мою сторону.
Вот зачем Пузо это сказал. Он не мог достать меня сам, так что зашел с другой стороны. Видно, начальство вставило ему по первое число.
За одну ночь я стал изгоем. Марко перестал со мной разговаривать, остальные обходили стороной. Что бы я ни говорил — на спине уже висела мишень. Из такого не выпутаешься словами. А жаловаться охране — значит копать себе могилу еще глубже и быстрее. Оставалось только забиться в угол, не высовываться и надеяться, что само рассосется.
Я пробовал разные варианты. Записался в группу самообразования, чтобы примелькаться. Большинство там держатся особняком, но если часто попадаться на глаза, людям сложнее решиться проломить тебе череп. Или, может, я мог бы прибиться к какой-нибудь нормальной банде. Мне нужна была защита.
Проблема в том, что я уже был в черном списке. Ни одна группировка не хотела ради меня нарушать хрупкий мир. Я для них был никто, с чего бы им впрягаться?
Последний звоночек прозвенел однажды вечером, прямо перед отбоем. Марко еще не вернулся. Я лежал на верхней шконке и читал дешевый детектив. Вдруг в дверном проеме нарисовался парень, прислонившись к косяку. За его спиной стояли еще двое. Он улыбался, но в этой улыбке не было ни капли радости. Пустота.
— Какая сторона тебе больше нравится? — спросил он. — Что? — Какая сторона любимая? Ты левша или правша?
Я держал книгу в правой руке. Прежде чем я успел ответить, он кивнул.
— Правша. Ладно, тогда я сделаю тебе одолжение.
Я промолчал, лишь чуть отодвинулся к стене.
— Мы не хотим, чтобы ты тут бегал, так что подрежем тебе легкое. Я решил дать тебе выбрать, какое оставить, а?
Я не проронил ни слова. Не задавай вопросов, сиди тихо. Любое действие только ухудшит положение.
— Проткнем левое, правое оставим тебе. Вот такой я добрый.
Он уже собирался переступить порог, когда кто-то сзади что-то буркнул. Человек с пустой улыбкой отвел взгляд, потом снова посмотрел на меня.
Он постучал по двери и ушел.
Надо было что-то делать. Я не мог просто сидеть и ждать, пока меня затыкают до смерти. Я начал искать выходы. Думал о переводе, но это не делается быстро. Можно было напроситься в карцер, но это лишь отсрочка — рано или поздно они всё равно меня достанут. Думал стать стукачом, но так врагов станет еще больше. Меня тогда вообще к насильникам засунут.
Не скажу, что мы с Марко были друзьями, но иногда перекидывались парой слов. Я не просил совета, но он всё равно его дал. Однажды, когда я уже начал проваливаться в сон, он пробормотал:
— Тебе бы Хейвуда поискать. — Кто такой Хейвуд? — Он вышел. — В смысле? — Вышел, и всё. Его тут нет. — Как он это провернул? — Никто не знает. Может, ты разберешься.
Побег в мои планы не входил, но других идей не было. Речь шла не столько о свободе, сколько о том, чтобы дожить до завтра. Может, я и не воспользуюсь этим знанием, но иметь такой козырь в рукаве — вопрос жизни и смерти.
Друзей у меня было немного, но нашлась пара человек, у которых можно было спросить про Хейвуда, не получив по зубам. Я поспрашивал, но большинство понятия не имели, о ком речь. Одно время я даже думал, что Марко меня разыгрывает. Один старик с кухни, который знал вообще всех, просто отмахнулся от меня. Может, он не знал Хейвуда, а может, просто не хотел говорить.
Кое-что я всё же выяснил. Хейвуд сидел на последнем этаже блока D. Сам из Южной Дакоты, сидел за убийство. Подробности были туманными, большинство считало, что он загнулся. Другие сомневались, и слухи о том, что он выбрался, не были плодом воображения Марко.
Но я топтался на месте, а по коридорам уже вовсю разгуливал парень с пустой улыбкой. Зная, что он охотится за мной, я старался держаться на виду. Это не спасало насовсем, и я видел, как он со своими шестерками кружит вокруг меня, словно акула, но это давало мне время. Но, черт возьми, я не знаю, что хуже — ждать боли или получать её.
Помню, как сидел в углу и выщипывал волосы на голове. Это у меня такая привычка на нервной почве — за ухом уже образовалась плешь. Дело было дрянь. Я похудел, ноги постоянно ходили ходуном. Я всё время старался забиться в угол, чтобы спина была прикрыта. Чаще всего это работало, но иногда они всё же подкрадывались и доводили меня до белого каления.
Так продолжалось, пока за мой стол не присел один из стариков.
У него были седые волосы до плеч и клочковатая борода, торчащая в разные стороны. Усталые зеленые глаза, казалось, видели меня насквозь. Он сел напротив, скрестил руки и замер. Мы сидели в тишине какое-то время. Я был на взводе и не выдержал первым.
— Тебе чего? — Ты про меня спрашивал, — сказал он. — Ну, вот он я. — Про кого — про тебя? — Хейвуд, — ответил он. — Я Хейвуд. Сижу за убийство. — Ты Хейвуд? — Он самый.
Я вскинул руки. Для человека, который «вышел», он выглядел слишком уж по-тюремному.
— Говорили, ты выбрался. — Ага, — он кивнул. — Лет шесть назад. — Что-то не похоже. — Я вернулся.
Я удивленно вскинул бровь, но он и бровью не повел.
— Я убил женщину, — сказал он. — Я же говорю: я убийца. Убийцы должны сидеть в тюрьме. — Слушай, мне плевать, что ты сделал. Ты знаешь, как отсюда выйти? — Знаю, но тебе это не понравится. Ты сделал кое-что плохое, так что тебе тоже место в тюрьме.
Я попытался объяснить свою ситуацию. Недопонимание с надзирателем, пара парней, которые всё не так поняли. Не думаю, что Хейвуду были интересны детали, но он видел, в каком я состоянии. Он смотрел на мою залысину, к которой то и дело тянулась моя рука. Может, он и не знал, заслужил я это или нет, но он точно знал одно: я в беде. Этого хватило, чтобы вызвать у него подобие сочувствия.
— Это непросто, — объяснил он. — Это будет стоить дорого. Может, даже жизни. Ты готов рискнуть всем ради призрачного шанса? — Не знаю, — признался я. — Но мне нужен этот вариант. Всё может обернуться очень хреново. — Это тебе не прогулка в парке, — продолжал Хейвуд. — Если решишься, назад дороги не будет. — Ты же вернулся. — Всё не так просто, — он покачал седой головой. — Если хочешь это сделать, придется идти до конца.
Я вздохнул и откинулся на спинку хлипкого пластикового стула. Хейвуд не сводил с меня глаз.
— Ладно, — сказал я. — Что ты хочешь взамен? — Если выберешься, доставишь кое-что для меня. По рукам? — По рукам.
Мы скрепили уговор рукопожатием. Договорились встретиться после ужина и обсудить детали. Место не назначали, он обещал сам меня найти.
Когда Хейвуд пришел за мной, я уже и думать о нем забыл. Он отвел меня в сторону, в свою камеру в блоке D. Сокамерника у него не было, а сама каморка была обставлена как маленькая квартирка. На тюремную камеру это было совсем не похоже: свои одеяла, пара картин, небольшая книжная полка... У него было гораздо больше вещей, чем обычно позволяют иметь.
— Ты что, с начальником тюрьмы в десна целуешься? — спросил я. — Они не задают вопросов, — ответил он. — Думаю, они вообще забыли, что я здесь.
У кровати стоял снежный шар, внутри которого большая пластиковая рука показывала средний палец. На шаре была подпись серебристым маркером. Кид Рок, что ли?
— Слыхал про Хиллтоп? — спросил Хейвуд. — Дыра в самой заднице мира. Паршивый городишко, паршивые люди, зато от радаров далеко.
— Я там часто бывал, — продолжал он. — Сам не знаю почему. Может, семья там была. — Ты не уверен, была ли у тебя семья?
Хейвуд достал с полки пачку бумаг. Какие-то наброски, портреты, фотографии. Полцеркви, букет синих подсолнухов, черно-белый снимок реки. Наконец, он выудил листок с нарисованным углем черным квадратом. Протянул его мне.
Он приклеил фото реки на стену. Рядом — рисунок подсолнухов. Одну за другой он развешивал бумаги, а я стоял и держал этот листок с черным квадратом. Хейвуд слегка подтолкнул меня, жестом веля отойти. В глубине камеры стоял стул, с которого открывался прямой вид на всё это творчество.
— Это всё одно место, — сказал он. — Недалеко от Хиллтопа. Это впечатления от того места, на что оно похоже. Понимаешь? — Ты что, «карту желаний» составляешь? — Нет, я тебя учу, идиот неблагодарный. Понимаешь или нет? — Понимаю, — вздохнул я. — Карта желаний. — Называй хоть елкой новогодней, мне плевать. Теперь сядь и делай вот что. Смотри на квадрат. Потом на стену. Попытайся представить, как это выглядит. Не просто картинку перед собой, а со всех сторон. Снова, и снова, и снова. — А смысл? — Ты вопросы будешь задавать или дело делать?
Я закатил глаза. Хейвуд махнул рукой.
— Пойду за кофе, — бросил он. — Вернусь через час. — Ты меня тут на час оставишь? — Тебя здесь никто не найдет. Приступай.
Я попытался сделать то, что он велел. Смотрел на квадрат, потом на картинки. Пытался представить это место. Я видел качающиеся деревья, бурлящую реку, подсолнухи, танцующие на ветру. Но с квадратом ничего не выходило. Он не вписывался в картину. Каждый раз, когда я переводил на него взгляд, я хмурился. Он меня раздражал. Рука сама собой потянулась к голове, я снова начал выдирать волосы у уха.
Это был не просто рисунок. Это было ощущение — будто я чувствовал что-то через того, кто это нарисовал. Будто моя рука лежала на его руке, когда он вел карандашом. Я чувствовал холод, перетекающий из его ладоней в мои. Я чувствовал, что он был встревожен. Напуган. Я представил, как он смотрит вверх, и там, где должно быть что-то привычное, зияла... чернота. Такая черная, что никакой уголь не передаст.
Через какое-то время я перестал смотреть на стену. Я просто пялился на этот черный квадрат, представляя его пустотой, которая пожирает свет в моих глазах.
Вдруг кто-то щелкнул пальцами у меня перед носом. Я и не заметил, как Хейвуд вернулся.
— Прошло два часа, — сказал он. — Ты в порядке? — Что это за хрень вообще такая? — Это... штука такая. Если идти вдоль реки и смотреть в правильном направлении, её можно увидеть. — Да что это? — Черт его знает. Но я знаю, что оно там. Такое не забывается.
— Это я нарисовал, — продолжал он. — Хотел выкинуть это из головы хоть ненадолго, но... теперь оно просто живет в разных местах. — И ты не знаешь, что это? — Так и не выяснил.
Он забрал листок и спрятал его. Почему-то я почувствовал облегчение. Он тоже выдохнул.
— Если хочешь выйти, тебе придется узнать об этом больше. И ты должен быть готов действовать.
Он свернул мне несколько чистых листов и протянул кусок угля.
— Рисуй свои квадраты. Не думай слишком много. Делай это ночью, когда устанешь. Когда глаза будут слипаться. Вот тогда и надо думать.
Я взял бумагу и уголь. Я почти не понимал, что он несет, но по его тону стало ясно — лучше помалкивать. Он не шутил. Это внушило мне какую-то уверенность: может, это и сработает. Как-то. В конце концов, снежные шары в тюремном ларьке не продаются.
Вернувшись в камеру, я полночи рисовал эти квадраты. Через какое-то время я начал представлять их в объеме. Цвет и форма не менялись, но я будто... видел их. Не как физический объект, а как дыру в пространстве. Словно у самого неба выгорел пиксель.
Я изрисовал листы с обеих сторон, поверх старых рисунков малевал новые. Когда выключили свет, я продолжал рисовать в темноте. Мне не нужно было видеть бумагу, чтобы знать, что квадрат там. И чем больше я рисовал, тем четче он становился. Даже в кромешной тьме я видел эту черноту.
Я почувствовал запах летнего ветра в кустах. Услышал шелест листьев и шум воды в реке. Будто я был там и смотрел вверх на эту огромную... сущность.
Я не помню, как уснул. Это был не обычный сон. Мне начало сниться что-то еще до того, как я закрыл глаза.
Я проснулся с черными от угля руками. Листы валялись по всему полу. Сначала я не заметил, что Марко уже ушел. Оказалось, я проспал перекличку. Но как? Как меня не вытряхнули из койки? Я видел, как людей в карцер кидали и за меньшее.
Я пропустил завтрак. Время близилось к обеду. Почти все были во дворе, блок пустовал. Стоило мне выйти из камеры, как надзиратель перехватил меня и конвоировал на выход, позволив лишь быстро сполоснуть руки.
Как только я оказался во дворе, я понял: что-то не так. Люди шарахались от меня. Парень с пустой улыбкой не сводил с меня глаз. Он постучал мизинцем по левой стороне груди, облизнул губы и кивнул. Другой постучал по запястью, показывая на несуществующие часы. Послание было ясным. Время вышло.
Когда мы выходили со двора, чья-то рука схватила меня за плечо и потянула в сторону. Первым порывом было ударить, но резкое «тихо!» заставило меня замереть. Я и не заметил, как Хейвуд подошел ко мне.
— Сработало? — спросил он. — Ты видел это? — Я без понятия, что я там видел. — Значит, сработало.
Он повел меня по коридору прямо мимо надзирателя. Тот даже не взглянул в нашу сторону. Почему-то люди просто не замечали Хейвуда. Будто его и не было вовсе. Мы добрались до его камеры, где он вручил мне холщовый мешочек с углем.
— Думал, у нас еще есть время, но я видел, как те уроды на тебя смотрят, — сказал он. — Делаем это прямо сейчас.
Он хлопнул ладонью по стене.
— Рисуй, — продолжал он. — Закрашивай всё и не останавливайся, пока уголь не кончится. — А потом что? — А потом выйдешь.
Он достал из-под подушки пожелтевший конверт. С маркой и адресом, но так и не отправленный. Моя часть сделки.
— Выберешься — доставишь это. И мы в расчете. — Да как это поможет мне выйти? — не унимался я. — Тебе объяснения нужны или свобода?
Спорить было некогда. Хейвуд повернулся, чтобы уйти, но замер в дверях. Достал из кармана какой-то чек, черканул на нем что-то и вложил в письмо. Я принялся за работу.
Весь день я закрашивал стену в черный цвет. Важен был не только цвет, но и текстура. Я растирал линии руками, стараясь превратить всё в единое монолитное пятно. В голове это не укладывалось, но я представлял себе это не просто как черную стену — это было отсутствие цвета. Я не красил стену в черный, я убирал свет.
Но я никак не мог понять, чем это должно стать. Легче было понять, чем оно НЕ было. Не место. Не реальный объект. Не видение. Это было нечто, имевшее форму, но при этом оно было... ничем. Нечто невозможное, застывшее у реки в глуши.
Я вошел в раж. Часы летели, меня никто не искал. И наконец, когда я окончательно ослеп от этого темного пятна, я что-то почувствовал. Я мог его... подтолкнуть. Не силой, а воображением, представляя его всё дальше и дальше. Будто пытался дотянуться до того места, где оно находилось на самом деле.
Я увидел, как камера вытягивается, превращаясь в туннель. Длинный, уходящий вдаль. Это было... жутко. Желудок скрутило, будто меня отталкивала какая-то мощная сила. Я согнулся пополам, и меня вырвало. Чуть не обмочился на месте. Когда я поднял взгляд — это была просто грязная стена.
Я вышел из камеры Хейвуда с дикой мигренью. Ноги подкашивались. Мне нужно было найти его, но в глазах всё двоилось, я путался в собственных шагах. В итоге я споткнулся и чуть не полетел вниз с галереи. К счастью, кто-то подставил плечо. Меня усадили на стул, прислонив к стене, и «добрый самаритянин» заглянул мне в глаза.
Это был человек с пустой улыбкой, и заточка была при нем.
— Черт, парень, во что ты вляпался? — спросил он. — Так сильно хочешь к медсестре попасть?
Я пытался сказать, что мне плохо. Глаза разъезжались, казалось, пространство в комнате расширяется. Мир заваливался на бок, и я цеплялся за него из последних сил.
— Мы доставим тебя к медсестре, — ухмыльнулся он. — Только нужен повод. Веский повод.
Кажется, это были душевые. Холодный пол, плитка. Люминесцентные лампы жгли, как фосфор, делая тени резче, длиннее и темнее. В каком-то смысле я был рад, что сижу. Так было легче держать равновесие. Чтобы не упасть... что бы это ни значило.
Тот парень вернулся с заточенной зубной щеткой. Двое его дружков ждали у двери, о чем-то болтая с кем-то снаружи. Это была работа для одного, и целью был я. Готов поставить левое яйцо, что за дверью они трепались с Пузом.
— Не верится, что тебя заставили стучать, — сказал улыбчивый. — Это место будет моим домом ближайшие восемь лет. Я хочу, чтобы здесь было чисто, понимаешь? А если мы хотим чистоты, нам не нужны гребаные крысы, сечешь?
Я хотел заговорить. Хотел как-то оправдаться. Но мог только вращать глазами, пытаясь найти угол, при котором свет не выжигал бы мне мозг.
Когда он осторожно прижал заточенный кончик щетки к моим ребрам, я почувствовал что-то странное. Я сдался. Я вцепился в этого человека, чтобы не упасть, не обращая внимания на то, что он собирался сделать. Он был моей опорой — а потом я потерял равновесие. Несмотря на то что я опирался на твердую стену, я повалился назад.
Мир перевернулся, и я утянул этого парня за собой. Я приложился затылком о бетонный пол, свет изменился — вместо ламп появилось далекое сияние луны. Я словно прислушался. Почувствовал это. Прикосновение черной стены было близко как никогда. Я услышал хриплый голос рядом с собой и отпустил человека с заточкой.
Он бормотал «какого хрена», снова и снова. Я повернул голову в его сторону, чувствуя облегчение от того, что давление в затылке исчезло. Может, я просто истекал кровью. Пожар в голове утихал, окутывая душу чем-то успокаивающим.
Я сел. Мы были в длинном бетонном коридоре, будто тюремная стена превратилась в туннель. Он тянулся до горизонта, и там, в самом конце, я видел черную точку. То самое, что видел на рисунках.
— Туда, — пробормотал я, сглатывая кислую желчь. — Надо идти туда.
Я протянул руку. Представил, как провожу ладонью по поверхности черной стены. И чем больше я об этом думал, тем ближе она становилась. Не я двигался к ней — наши координаты схлопывались. Она сокращала расстояние, подстраиваясь под мое сознание. Я пытался коснуться её, и она позволяла. От горизонта до самой ладони.
И вот я стою прямо перед ней.
Помню, как положил на неё руку. Она была такой холодной, что обжигала, но в то же время я ничего не чувствовал. Было не больно.
Человек с заточкой тоже прикоснулся к ней. Я видел, как его взгляд остекленел — он пытался осознать происходящее.
— Это не сон, — бормотал он. — Не кошмар. Это не...
Он заикался, подбирая слова. Посмотрев вниз, я вспомнил про письмо, которое дал мне Хейвуд. На мгновение я отпустил стену. В мгновение ока мир вокруг преобразился. Я стоял по колено в тихой реке, окруженный густым лесом. У берега росли те самые синие подсолнухи.
Чек выпал из письма прямо мне в руки. Я чуть не выронил его.
«Ты — Риджи, — было написано там, — ты сидел в тюрьме за мошенничество со страховкой. Ты доставляешь письмо».
Я прочитал это вслух, потом еще раз. Это была правда. У человека с заточкой такой правды не было, он ничего не знал. Стена будто вытряхнула всё из его головы, заставляя его прокручивать одни и те же слова. Повторять то, чего НЕ происходит, пытаясь найти ответ на то, что случилось.
Он не мог отойти, а я смог. Он остался стоять там, вслух перечисляя всё, чем это место не являлось. Не то, не это. Его заточку унесло течением.
Я прижал письмо к груди и заставил себя уйти. Я бродил как в тумане, пока не наткнулся на тропинку, которая вывела меня к дороге. Машины сигналили мне. Наверное, из-за тюремной робы. Иногда я замирал, забывая, какого черта я тут делаю. Тогда я смотрел на записку и читал её вслух.
Я Риджи. Я сидел за мошенничество. Я доставляю письмо.
Через какое-то время машины перестали сигналить. Будто они меня больше не видели. Я сверял адрес на письме с названиями улиц. Пытался спросить дорогу у прохожих, но они просто смотрели сквозь меня и шли дальше.
Кажется, через какое-то время я нашел нужное место. Дом был заброшен уже много лет. Но я сделал, как велели, и оставил желтый конверт на пороге.
Я не знал, что делать дальше. Я был на свободе. Пытался вспомнить, как я оказался в тюрьме, но всё ускользало. Какие-то обрывки: кто-то кинул меня на сделке, и я сел. Лица, которые я видел миллион раз, но имен не вспомнить. Может, это были мать или отец, а может, дядя или старшая сестра. Не знаю. Я растворялся во тьме, как та штука у реки.
Я попытался заговорить с парнем в супермаркете. Спросил, где я нахожусь. Он посмотрел мне в глаза, извинился и вернулся к своим делам. Будто видел меня насквозь. В итоге я просто взял пачку «Читос» и вышел. Одну пачку выронил у двери. Оглянувшись, увидел, как он поднял её и положил обратно на полку — он даже не посмотрел в мою сторону.
Мне приходилось постоянно перечитывать записку, напоминая себе: я Риджи. Я сидел за мошенничество. В записке говорилось про письмо, но я его уже доставил. Но и это я начал забывать. Нужно было что-то предпринять, и я разорвал записку пополам. Может, там было написано что-то еще — не знаю.
Теперь осталось только: я Риджи. Я сижу за мошенничество. И всё.
Чем больше я об этом думал, тем больше это становилось правдой. Кажется, я долго бродил. Выпил где-то бокал вина. Потом снова почувствовал это давление в голове, и снова коридор, и... того парня я тоже помню. Он всё еще стоял там. Рука у него выглядела странно, а речь превратилась в невнятное бормотание. Знаете, когда повторяешь слово так долго, что оно превращается в бессмысленный шум.
Я цеплялся за эту записку, как за последний глоток воздуха перед прыжком в бездну. Я шел, пока не увидел ту темную громаду у реки. Но я читал записку, снова и снова, и повернулся к ней спиной. Я Риджи. Я сижу за мошенничество.
В какой-то момент я прошел через ворота. Потом через пункт охраны. Никто не обыскал мои карманы. Черт, я всё еще сжимал в руке пачку «Читос». Ноги подкосились, и когда я пришел в себя, я сидел за обедом. Прямо напротив сидел Хейвуд и смотрел мне в глаза. На этот раз он был другим. Я видел, что он не просто устал — он был пуст. Он посмотрел на залысину у меня на голове. Я не стал её трогать. С тех пор вообще не трогаю. Даже немного скучаю по этой привычке.
— Я Хейвуд, я сижу за убийство, — сказал он. — Я Риджи. Я сижу за мошенничество, — ответил я.
Это не было знакомством. Мы подтверждали друг друга. Напоминали. Мы были там, у той штуки, и она выжгла в нас то, что мы считали само собой разумеющимся. Если бы мы знали друг друга раньше, может, удалось бы сохранить больше. Но нет — у меня есть имя, статья и место. Это просто, но это всё, что у меня есть. У него так же.
Я хожу по этим коридорам и делаю что хочу. Может, я и мог бы назваться кем-то другим, но нельзя рисковать. Нельзя потерять себя, как тот... улыбчивый парень. Не хочу так застрять. Кажется, я знал его имя. Наверное, он его забыл.
Я стараюсь не забываться, но чувствую, как что-то ускользает, стоит мне перестать повторять свою мантру. Столько всего я отпустил, что даже не помню, почему мне порой так грустно. Но когда всё просто и ясно, становится легче. Я Риджи — это просто. Я в тюрьме — это ясно.
Про нас с Хейвудом забывают. Мы иногда говорим с людьми, но они тут же об этом забывают. Иногда, если записать, их внимание держится чуть дольше, но потом всё равно гаснет. Однажды я прямо приложил Пузо ладонью по лицу. Он меня ударил и толкнул, а потом просто пошел дальше, будто ничего не случилось. Синяк у него держался всю неделю.
Мы с Хейвудом играем в игры, обсуждаем детали, которые еще помним. Я записываю то, в чем уверен, или что он мне рассказывает. Так я всё это и написал. Хотя уверен, что в каких-то деталях я напутал.
Я стараюсь об этом не думать. Стоит начать — и я чувствую, как сознание уплывает. Дело не в расстоянии, а в осознании. Чем больше ты об этом думаешь, тем яснее ты это видишь. И если всмотреться достаточно пристально, думаю, там всё еще можно увидеть человека, который стоит и перечисляет всё то, чем он не является.
А может, его там уже нет. Я не хочу проверять.
Не знаю, правда ли всё, что я рассказал. Желудок сводит, когда я думаю, сколько здесь может быть ошибок или ложных воспоминаний. Не хочу об этом думать. Я просто читаю свою записку и позволяю этому БЫТЬ мной. Даже если это не так. Всё должно быть просто. Всё должно быть ясно.
Я Риджи. Я сижу за мошенничество со страховкой.
Новые истории выходят каждый день
Озвучки самых популярных историй слушай
