По коридору отдела сквозняком разносился шорох бумаги, шарканье ботинок и перезвякивание кружек. Плавающая в воздухе пыль несла в себе запахи архивов, кофе и несвежих рубашек. К привычному набору ругательств и пересудов, сопровождающих рабочую суету, примешалось что-то новое, будоражащее воображение и умы трудяг. Слухи.
Слухи в Отделе всегда были хорошей валютой — их можно было обменять на нужную информацию, услугу или подпись в обход протоколов. Но эти шепотки были другими. Ими делились не из выгоды, азарта или будничной скуки. Ими делились потому, что слова сами просились наружу. Их было жизненно важно разделить хоть с кем-то.
Гриф шел не торопясь. Он наслаждался каждым шагом, как первым глотком горячего кофе с похмелья или случайной сигареткой после очередного говеного дня. Он ловил неловкие паузы в разговорах, взгляды, которые незадачливые конспирологи не успевали спрятать вовремя, и редкие уважительные кивки.
Его уважали. Его боялись. И он не сомневался, что где-то между страхом и завистью рождалось нечто очень похожее на обожание. Гриф чувствовал, что для такого отношения он и был рожден. Это было неприличное, почти греховное удовольствие — чувствовать себя самым обсуждаемым человеком в здании.
Кожаное пальто тихо поскрипывало при движении и пахло дорогим салоном дорогой машины. Рубашка не топорщилась, не была грязной и сидела так, что нигде не тянуло и не давило — редкая роскошь для того, кто чаще спит в лесу, чем в кровати. Ботинки вызывающе блестели свеженькими, без единой царапинки боками. Обшарпанные Отдельские полы не стоили и подошвы этих ботинок.
Темные очки в помещении были лишними, но Грифу чертовски нравилось, как они сидят. В очках он выглядел солидным человеком, у которого есть власть и право задавать вопросы.
Гриф едва заметно улыбнулся. Ровно настолько, чтобы не разрушить образ крутого парня, который он так тщательно собирал.
— …говорю тебе, он ему реально челюсть рукой вывернул.
— Рукой он мне тут много чего…
— Так в рапорте написано, я сам видел. «Приложил физическое воздействие без использования…»
— Ой, да в рапортах понапишут… Но я слышал…
Голоса стихали, когда он проходил мимо, а потом поднимались опять, только тише.
— Ты видел, во что он одет?
— Ну а что, людей изувечил и празднует.
— Говорят, они их впятером разложили.
— Это как?
— Каком к верху. Я свечку не держал.
Девочка из канцелярии, та, что всегда пряталась за стопкой папок, сегодня в первый раз умудрилась посмотреть ему в лицо. Цвет щек подходил почти под цвет штампов на бумагах.
— Здравствуйте, начальник… э… — начала она и запнулась.
Гриф кивнул и прошел мимо, не останавливаясь. Начальник у них был один, сидел за той самой дверью впереди и явно не собирался принимать никого, кроме Грифа, в ближайшие часы.
В сознании вспыхнули неприятные воспоминания. Залитый кровью коврик в квартире Кисы. Один из военных с шальными глазами. И нечто, что было Олесей в худших ее проявлениях и моментах жизни.
Он отбросил эту картинку в сторону и вернулся к более приятным кадрам.
Они нашли военных в бывшей учебке, которую временно отжали «под размещение личного состава».
На входе сидели двое с автоматами и хмурым выражением лица. Гриф показал пропуск, Шалом добавил сверху взгляд «поспорь со мной, и у тебя будет очень плохой день». Этого хватило: охрана переглянулась и коротко кивнула.
Часть вояк толпилась на втором этаже, в широком коридоре у бывшего актового зала. Кто-то кинул матрас кое-как прикрытый пледом. Кто-то сидел на подоконнике. Кто-то использовал стол как барную стойку — пластиковые стаканчики, водка в безымянных бутылках, миски с салатом, который уже начинал подозрительно попахивать и лосниться.
Над всей этой красотой, на голой стене, висел венок. Внутрь изолентой были приклеены две фотографии.
— Корнилов… Кравцов… — вслух прочитал кто-то из своих, проходя мимо. — Ну, земля им, че.
Когда спецгруппа показалась в проеме коридора, смех съежился, разговоры пошли тише, кто-то сделал вид, что очень занят телефоном, которого у него нет.
— О, набор особо одаренных подъехал, — протянул голос с подоконника.
Там устроился моложавый, но потрепанный парень со стаканом в руке. Волосы торчат, под глазами синяки, рубашка наполовину расстегнута.
— Рыжий, не начинай, — лениво протянули из-за стола. — Батя ж сказал — сегодня тихо.
Рыжий, Батя, — механически отметил Гриф. С кличками стало проще.
— А че? — не отступил Рыжий, оценивая их взглядом. — Хуль они приперлись. Видно же, что не наши.
— Мы ищем Шута, — спокойно сказал Гриф.
Слово «Шут» прокатилось по коридору с глухим стуком.
— Шута они ищут, — передразнил Рыжий, уже громче, для всех. — Слышали, мужики? Скомороха им подавай!
— Он из ваших, — отрезал тот, которого только что назвали Батей. Здоровый, широкоплечий, старой закалки. — Не здесь он.
— В отделе его тоже нет, — сказал Гриф. — Мы проверяли.
— Ну, может, он, наконец, нашел себе бабу, — ухмыльнулся кто-то со стола. — Не все же мелочь трахать.
Несколько человек хохотнули. Смех вышел рваный.
— Нам с ним поговорить надо, — продолжил Гриф. — По-хорошему.
— По-хорошему они, — Рыжий сделал большой глоток. — Слышали, да? Любезные какие. Съебали бы, пока целы.
— Тебя кто так учил с женщинами разговаривать, пятнистый? — Киса неодобрительно покачала головой.
Она лениво перехватила биту поудобнее. Хорошая, утяжеленная, с обмотанной изолентой рукоятью. «Это весомый аргумент в любом разговоре, дорогой», — сказала она Грифу, когда тот попросил взять что-то менее выдающееся.
— Ты там поаккуратнее на поворотах, красавица, — Рыжий осмотрел ее с ног до головы. — А то не посмотрю, что телка.
— Милый, так мы поэтому и хотим поговорить, что вы за одной барышней уже не доглядели.
— Да пошла ты, — вклинился другой, совсем молоденький. Вовка, если Гриф правильно уловил обращение. — Тоже мне, защитнички. Если б не ваша эта… штопанная, у нас бы сейчас Шнур живой был! И Монах! И Корень! Все из-за нее, суки.
Гриф коротко вдохнул, во рту почему-то стало больше слюны, а челюсть заломило.
Мир вокруг расслоился. Звук шагов, шорох формы, плеск в стаканчиках, глотки. Запахи — спирт, пот, табак, кислятина от несвежей еды и что-то новое, чего он раньше не чувствовал.
— Так, — произнес Батя, опираясь рукой на стол. — Не начинай, Сомов. Не сегодня.
«Сомов», — отметил про себя Гриф. — «На Кешу похож. Молодой и тупой».
— Я только сказал, — не унимался тот. — Они пришли тут… вопросы задавать. Пусть сначала ответят, как так вышло, что мы теперь своих по стенам вешаем.
— Ты очень хочешь, чтобы у нас список, пополнился? — взбеленилась Мышь, которая до этого только попеременно белела и краснела от злости — Вот прямо сейчас. С твоей фамилии, сученыш.
— Мышка, — негромко сказал Гриф. — Не спеши, мы еще не начали.
— А че, — Рыжий ухмыльнулся. — Начинай, начальник. Ты ж сюда явно не из профсоюза пришел за права наши говорить.
— Я пришел узнать, где Шут, — повторил Гриф. — Вчера он сделал выбор, который мне не понравился.
— Ты кто такой вообще, чтобы его спрашивать? — вскинулся Вовка. — Он нам командир, а вы…
Кто-то левее сделал резкое движение к ремню, к кобуре, к чему-то. Может, за сигаретами полез, может, за оружием — было уже не важно.
Шалом отреагировал первым. Он шагнул вперед. Там, где секунду назад было пусто, вдруг оказался его увесистый кулак.
Удар вышел простой, без изящества. Военного просто выбило из кадра — он отлетел назад, сшибая стул и переворачивая стол. Стаканчики полетели вниз, глухо встретившись с полом, водка пролилась пахучими лужицами.
— Эй! — кто-то взревел. — Ты охуел?!
Этого хватило, чтобы все сорвалось.
Гриф шагнул навстречу первому, кто рванул именно на него. Тот шел правильно, по учебнику. Все чинно, аккуратно.
Тело Грифа действовало быстрее головы.
Он сместился чуть вбок, ломая линию атаки, плечом врезался в грудь, перехватывая локоть. Противник оказался слишком близко. Настолько, что уже не видно было глаз, только шею, натянутую под воротником.
Зубы нашли кожу чуть ниже кадыка, в мягком месте. Укус получился короткий и злой. Рот заполнил металлический вкус.
— Блять! — заорал кто-то. — Он его укусил!
— Надеюсь, у вас есть прививки от бешенства? — участливо поинтересовалась Киса.
И тут же, почти лениво, заехала битой по колену тому, кто пытался на нее наехать с криком «сука выебистая».
Хруст был честный, с отдачей. Мужик сложился и сел.
— Ты че, бля?! — взвыл еще один, подскакивая к ней.
Он замахнулся кулаком, но Киса посмотрела на него по особому — тем редким взглядом, который она использовала, когда собиралась лезть человеку в душу. Вышло даже слишком проникновенно.
— Ты у мамы один остался, да? — мягко спросила она. — А чего трубку не берешь?
Откуда она это знала — было неясно. Может, просто попала.
Мужик замер. Кулак завис в воздухе. В глазах что-то дрогнуло. Он выдохнул, руку отпустил и, к собственному изумлению, шагнул назад.
Киса огляделась в поисках Мыши, которая совсем недавно была рядом. Мыши уже не было.
Она мелькала где-то на уровне периферии. Чуть левее, чуть правее, но никогда — в центре. Ее вроде бы видели, но каждый раз, когда кто-то пытался до нее дотянуться, под руку внезапно попадал сосед или воздух.
И следом за промахом — ладонью по уху из ниоткуда, ногой в связку под коленом, острым кастетом куда-то между ребер.
Кастеты на ее руках появились не сразу. Это была маленькая мечта Мыши, которая всегда была ей велика.
Она зависала у витрин магазинов, рассматривала витые латунные уродства, блестящие под золото железяки и думала, что это все как-то... не для людей. По крайней мере, не для людей ее размера.
Шалом заметил не сразу. Просто в какой-то вечер на ее компьютере были не привычные отчеты, а бесчисленные фотографии разномастных кастетов, и он задержался взглядом.
Мышь сидела, подперев щеку кулаком, и листала это добро с мрачным видом. Смотрела на левый кулачок, примеряясь, и недовольно морщилась.
Шалом остановился за спиной, пробежался взглядом по экрану, по ее рукам, где под кожей проступали тонкие кости.
— Не твоего размера, — заметил он как бы между прочим.
— Не моего мира, — вздохнула Мышь и закрыла вкладку. — Для людей побольше придумано.
— Угу, — сказал он, делая вид, что тема закрыта. Но вечером почему-то достал визитку старой добротной кузни.
Через пару недель на столе Мыши лежала плоская коробка. Без бантиков, без записки и без прочей лишней бутафории.
— Это что? — спросила Мышь, приподнимая крышку.
Внутри, на темной ткани, лежали два кастета из черненого, каленого железа. Мелкие, под ее руки.
На боевой части приятно выделялись невысокие толстые шипы, чтобы содрать кожу, но не убить. Справа и слева — еще пара шипов, более острых и длинных, чтоб наверняка.
Она примерила один. Сел идеально. Достаточно плотно, увесисто и очень стильно.
— Они… маленькие, — растерянно сказала Мышь.
— Они достаточного размера, — спокойно отозвался Шалом, не поднимая взгляда от своего списка снаряжения.
Он, конечно, не говорил вслух, что лично ездил к скучному мужику в подвал и дважды возвращал изделие «переделать». Потому что «слишком грубо», «слишком тяжело», «она себе пальцы раздробит. Это не та информация, которой принято делиться.
Мышь кивнула, и тихо, почти неслышно сказала:
Шалом только кивнул ей в ответ, но ручка в его пальцах на секунду застыла.
После этого она еще пару месяцев аккуратно делала вид, что ничего особенного не произошло.
Просто почему-то кофе у него по утрам оказывался не из общей бурды, а нормальный — из той пачки, которую он сам себе купил и спрятал «чтоб никто не нашел». Просто кто-то иногда незаметно перекладывал его запасную рубашку со спинки стула в шкаф, чтобы не провоняла табаком, и зашивал оторванную пуговицу так, что он замечал это только вечером.
Кастеты она берегла. Они не перекочевали в ежедневный набор, но лежали всегда рядом — в левом кармане любимой куртки, как пара дорогих сережек «на выход». Надевались не на каждый выезд, а только когда в воздухе уже начинало пахнуть жареным или у Мыши было особенно праздничное настроение.
И разговор с теми, кто чуть не угробил Олесю, Мышь сочла хорошим поводом, чтобы надеть что-то «не для людей ее размера».
— Кто там сзади, сука?! — орал один, держась за поясницу.
Сколько бы он не искал, никого рядом не находил. Только краем глаза цеплял Кешу, который стоял где-то сбоку и выглядел неубедительно злым.
Кеша дрался искренне и с отдачей, но слишком по-учебному. Удары были правильными, как на тренировках в учебке, где никто не лезет сбоку, не бьет в спину и не жульничает. В спортзале за такое пожали бы руку и сказали «молодец», а в реальной перепалке таких отличников обычно благодарят переломом челюсти.
Но почему-то все шло через жопу у нападавших, а не у него.
Один военный пошел в корпус и на гладком линолеуме ухитрился поскользнуться на собственном же стакане. Удар ушел в воздух, а Кеша по инерции зарядил ему прямо в подбородок. Тот рухнул мешком и больше не стремился встать.
Другой вскинул автомат — ремень зацепился за стоящую рядом вешалку. Дернул, уронив вешалку себе по хрустнувшему носу.
Третий замахнулся прикладом — и с размаху влепил им своему по своему менее удачливому комраду.
— Да вы, блядь, заколдованные, что ли?! — заорал кто-то.
Кеша тоже, кажется, не понимал, что происходит. Но времени размышлять не было — он стойко переносил чужие неудачи и бил, куда мог.
Шалом держал середину коридора.
Он просто стоял. Любой, кто пытался пройти, встречался с грудью, плечом, спиной, которые внезапно оказывались тяжелее, чем выглядели. Удары по нему гасли, как по мебели. Он отвечал редко, но четко. Вскоре желающих познакомиться с ним поближе значительно поубавилось.
Через десяток минут коридор стал тише.
Самые бойкие и невезучие уже лежали. Кто стоял — держался за что-нибудь.
Единственным сидевшим человеком был тот, кого местные называли Батей. Он с комфортом устроился на подоконнике, рядом с ним чинно стояли бутылка, рюмка и тарелка с закусью. Он пил маленькими глотками, по-стариковски аккуратно, закусывал хлебом с огурцом и не спешил принимать участие в перепалке.
— Ну, что, бойцы, — Батя отсалютовал рюмкой, — размялись и будет.
Гриф поднял руку. Просто чтобы показать, что он услышал.
— Тогда считайте, что мы с вами поговорили и уладили все разногласия.
Коридор еще на полтона стих.
Киса по пути вытащила помаду, размашисто вывела на стене свой ник в инстаграме и аккуратно добавила рядом алый поцелуй.
— Вдруг кто влюбился и захочет извиниться в директ, — весело сказала она и пошла дальше, нарочито виляя бедрами.
Мышь, проходя мимо венка, поправила скотч на одной из фотографий.
Кеша шел с разбитой губой и тем самым ебанутым блеском в глазах, который бывает только у людей, впервые победивших в уличной драке. Возле одного из военных он задумчиво остановился и резко наклонился к нему со срывающимся «Бу!». Мужик дернулся, Кеша довольно фыркнул и побежал догонять своих.
На выходе Шалом чуть замедлил шаг, глянул в сторону Бати и поднял руку в жесте, словно взял в пальцы невидимую рюмку.
За спиной кто-то тихо бросил:
Гриф блаженно улыбнулся воспоминаниям и бережно сложил их в небольшой отсек памяти, где хранил все самое лучшее.
Он остановился, поправил кожанку. Кожанка тихо вздохнула вместе с ним.
— Входи, — донеслось изнутри. Глухо, как из старого шкафа, забитого скелетами.
В кабинете, как обычно, было немного тесно для троих людей и всех их амбиций.
Старшой сидел за столом. Лицо серое, под глазами синие тени, пальцы барабанят по пухлой папке с документами.
Чуть сбоку, в кресле напротив — Квока. Обычно бодрая и собранная, сегодня она вместо пиджака закуталась в мягкий кардиган, который неожиданно старил и делал ее неприятно похожей то ли на учительницу начальных классов, то ли на домохозяйку из старой рекламы моющего средства.
У окна привычно гнул подоконник массивной тушей Полкан. Это было единственное место в кабинете, где ему было дозволено курить без остановки. Руки скрещены на объемном животе, губы поджаты до такой степени, что прячутся за неопрятными усами.
Взгляды быстро прошлись по кожаному плащу, ботинкам, очкам.
— Ну ты, едрить, модник, — первым не выдержал Полкан. — Я в таком видел только оперативников на старых фотках.
— В молодости у меня такой был, — задумчиво сказал Старшой. — Потом дошло, что я не киношный герой и не рок-звезда.
— И у моего отца такой висел, — добавила Квока.
Гриф выдержал паузу, поправил лацкан.
— Я просто задаю высокую планку, — вежливо сообщил он.
Квока фыркнула, уголок рта у Старшого дернулся.
— Присаживайся, — сказал он.
Гриф сел, неторопливо снял очки, сложил их и убрал в небольшой нагрудный карман.
— Ну что, герой, — продолжил Старшой. — Насладился славой?
— Не успел, — ответил Гриф. — Меня сразу к вам вызвали.
— Давай по порядку, — сказал он. — Вчера ты с группой наведывался к временно размещенным военным.
— Наведывался, — согласился Гриф.
— Поговорить с Шу… с капитаном оперативной группы, несущей ответственность за инцидент с девятиэтажкой. Уточнить хотел, почему объект использовали как расходный материал и бросили. Ценная все же единица.
— Как это звучало до перевода на человеческий? — сухо уточнил Старшой.
— Хотел найти Шута и обменяться ценными тактическими наработками, — улыбнулся Гриф.
— Ты еще скажи «по душам поговорить».
— Я бы с радостью, — не стал спорить Гриф. — Но не получилось. Души-то у него нет. Не то, что у меня.
— Зато получилось, — Квока хмыкнула, заглядывая в свои записи, — поломать личный состав. Тут у нас рапорты, жалобы, медзаключения. Контузия, переломы, ушибы, сотрясения, укушенная шея, выбитые зубы, подозрение на сломанное колено, еще с пяток — на подорванную психику.
— Пятеро ваших против семнадцати их. Нехило вы покутили.
— «Их», между прочим, достали из загашников Министерства обороны, — подчеркнул Старшой, — Я рассчитывал на некоторую коррекцию баланса сил в моем управлении. Но ты перегнул палку.
Он перевернул страницу, снял очки, потер переносицу.
— Я видел запись с камер, — сказал он.
Воздух сделался на пару градусов холоднее.
Гриф задумчиво посмотрел на край стола. Камеры. Отлично. Раньше никто не утруждал себя их постановкой в старых зданиях.
— И что вы там увидели? — спросил он.
— Достаточно, — сказал Старшой, — чтобы понять, что вокруг вас слишком много того, чего на записи быть не должно.
Полкан усмехнулся уже сухо, без веселья:
— Ты и раньше-то злой был, как собака. Уже и на людей бросаться начал.
— Он сам подставился, — Гриф пожал плечами . — Я вообще сторонник диалога, но не сложилось.
Старшой закрыл папку ладонью. Посидел так пару секунд, потом неторопливо отодвинул ее в сторону.
— Ты понимаешь, что это было? — спросил он.
— Драка, — повторил Гриф. — Не первая и не последняя.
— И по уму, — продолжил он сухим ровным голосом, — после таких инцидентов начальник делает одну простую вещь. Берет вот это, — он коснулся папки, — и очень аккуратно утилизирует и ее, и всех, кто к ней причастен. Так, чтобы лет через двадцать любой проверяющий решил, что ему померещилось. Пятеро человек, один объект, — перечислил он. — Не самая большая уборка в моей карьере.
— Ладно, — Старшой стукнул папкой об стол, как точкой. — Это один блок вопросов. Второй…
Он протянул Квоке другую папку. Тоньше, с красной полосой.
Полная туша Полкана встрепенулась, он сипло вздохнул:
— Где он? — в голосе звучало непривычно много металла.
— Не в моем ведомстве. Своих уродов сами ищите.
— Не пизди, — отрезал Полкан. — Вчера вы пятнистых положили штабелями. Сегодня у нас — труп старшего оперативника, с которым у тебя счеты. И ты, сука, хочешь, чтобы я поверил, что ты тут мимо проходил?
— Хочу, — вежливо кивнул Гриф. — Мне важно, чтобы у тебя оставалось хоть немного веры в людей.
Квока пролистала пару страниц в папке.
— По факту, — сказала она, — старший оперативник Шут обнаружен у себя дома. В собственной квартире. Один.
Она остановилась на нужном листе.
— Множественные укусы, разрывы мягких тканей, переломы, — перечислила она. — Судя по заключению, на него напала крупная собака. Очень крупная. И очень мотивированная. Было бы неудивительно, будь у него пес.
Гриф кивнул. Бывает, мол.
— Охуенное совпадение, — сказал Полкан. — И хули ты мне заливаешь, что не при делах?
— Мир иногда щедр на такие приятные совпадения, — мягко ответил Гриф.
Квока перевернула лист. На секунду замолчала. Когда заговорила снова, голос был тише:
— При обыске изъяли компьютер, — сказала она. — На нем — служебные записи, к которым он доступа иметь не должен был. Видео с камер, фрагменты оперативных мероприятий, наши объекты.
Она коротко вдохнула, как перед рывком.
— Плюс то, о чем вы и так все прекрасно знали, — процедила она. — Материалы с несовершеннолетними. Не случайное порно, а коллекция. Системная. Часть лиц совпадает с теми, кого он «курировал».
Повисла тишина. Даже за стенкой кто-то перестал двигать шкаф.
— Было бы по кому страдать, — Гриф скрестил руки на груди, — Этой собаке вы должны быть благодарны. Между прочим, Полкан, это должен был сделать ты много лет назад.
Старшой и Квока не прерывали тяжелую тишину, давая ей и Полкану время.
Полкан медленно выдохнул, глядя в бок:
— Знал, сука, — сказал он негромко. — С первого его дела знал. Думал, пристрелю, если полезет дальше, чем я ему позволю. Думал, держу на коротком поводке.
Квока закрыла красную папку кончиками пальцев и брезгливо отодвинула от себя.
— С учетом всего этого, — произнес Старшой, — никто не полезет в это дело глубже. Официальная версия всех устраивает. Человек много лет занимался тем, чем занимался, потом в какой-то момент на него напала бродячая собака. Что там на самом деле произошло, никого особенно не волнует.
— Кроме тех, кто с ним в одной группе числился, — хмуро сказал Полкан и, помедлив, добавил, — Ладно. По-человечески. Ты что с ним сделал?
Гриф какое-то время смотрел на край стола, потом поднял глаза.
— К нему «по-человечески» неприменимо, — отозвался Гриф. — А у меня, как видишь, ни шерсти, ни клыков. Так что ищите зверя в другом месте.
Старшой какое-то время молча смотрел на Грифа.
— Для нас, — сказал он, — Шута больше нет. А вот вы у нас есть. И это, честно говоря, куда более интересная история.
— Рад, что мы зарыли эту неприятную историю с Шутом, — вклинился Гриф. — Еще ценные наблюдения?
— Не перебивай старших и будешь дольше жить, — устало выдохнул Страшой. — Я долго думал, что с вами, ребятишками, делать. Я успел еще толком осознать, что именно произошло там, где вы были. Но факт остается фактом — вы стали полезнее. Обычно это называется «стратегический ресурс».
Он постучал костяшками по столу: раз-два-три.
Словосочетание Грифу даже немного нравилось. Звучало, как что-то очень нужное и ценное.
— Понимаю, — Гриф кивнул. — И именно поэтому я любезно сам пришел договориться.
— Это ты мне сейчас условия собрался ставить?
— А почему нет? — Гриф развел руками. — Ты же только что сам сказал, что мы — стратегический ресурс.
Он откинулся в кресле, поймал баланс на задних ножках и секунду просто смотрел на Старшого, прикидывая, прокатит ли.
— Давай по-честному, — сказал он. — Сейчас моя команда нужна тебе больше, чем ты моей команде.
— Ты вконец охренел? — Взвился Полкан, — Совсем сученок уже меры не знаешь?
— Немного, — согласился Гриф. — Но, как показала практика, легкая степень охуения мне очень к лицу.
— Ты куда ведешь, — медленно спросил Старшой.
— К тому, что у нас есть несколько условий, — спокойно ответил Гриф. — И, если они не будут выполняться, стратегический ресурс уедет в закат. Начнем с простого. Команда — моя. Включая Олесю. Я ей должен. Лично. За каждый раз, когда вы ее в фарш ухайдохали. Сейчас она не в отделе. И очень хорошо знает, куда не возвращаться, если что. Место, где она, знаю я. И работать она будет только со мной.
Старшой смотрел на него очень внимательно.
Полкан тихо выдохнул мат. Квока чуть наклонила голову, оценивая.
Старшой помолчал, потом спросил:
— Нет, — честно сказал Гриф. — Второе.
Он помял край стола пальцами, подбирая слова.
— Если вы так переживаете за безопасность, — сказал наконец, — пусть будет группа сопровождения. Отдел все видит, все докладывает. А мы не отвлекаемся не мелкие проблемы в пути. Командира я уже выбрал, — деловито добавил Гриф. — Людей он сам себе подберет, не маленький.
— Андрея Лебедева — без лишней паузы ответил Гриф.
— О, — Квока едва слышно хмыкнула. — Еще один без вести пропавший внезапно вернулся в мир живых.
— И ты думаешь, он пойдет на это?
— Я думаю, — сказал Гриф, — что ему, как и нам, не очень нравятся ваши методы обращения с людьми, которых вы называете объектами. А еще у него есть неуемное желание делать мир лучше.
— В итоге все счастливы: у нас своя машина, своя группа, своя единица. У вас — группа невиданных талантов под конвоем военных.
— Какая еще своя машина? — насторожился Старшой.
— А я квартирку наследственную продал, — сообщил он. — И участок. Ну и кое-что еще. Купил большую, удобную машину. На всех. На долгие поездки.
— Ты… серьезно? — Квока с трудом подобрала приличные слова.
— Абсолютно, — кивнул он. — Вот прямо сейчас моя команда сидит в неизвестном вам месте и наглаживает новенькие сиденья. Так что, если не договоримся полюбовно, они отчалят вместе с ценным объектом туда, где их только господь боженька найдет и оценит их по достоинству.
Старшой откинулся на спинку, посмотрел в потолок. Там, кроме желтого пятна от старой протечки, ничего умного не было.
— Ты понимаешь, — медленно произнес он, — что, если я сейчас скажу «нет», ты отсюда не выйдешь?
— Понимаю, — так же спокойно ответил Гриф. — Но тогда ты останешься без команды, без Олеси и без залатанных Узлов. Зато, конечно, тебе достанется самый сладкий подарочек в моем лице. Ты подумай, не спеши. Выбор не простой.
Они смотрели друг на друга долго, протяжно.
В конце концов Старшой коротко хмыкнул — так, будто проглотил что-то горькое и горячее.
— Ладно, гнида, — сказал он. — Живи пока.
Он повернулся к Полкану и Квоке:
— Группу сопровождения сформировать сегодня. По людям — согласовывать со спецгруппой. Министерство обороны — успокоить, рапорты переписать так, чтобы их не трясло.
Полкан открыл рот, закрыл.
— Серьезнее, чем тебе кажется, — отрезал Старшой.
Квока записала несколько слов в блокнот, не поднимая глаз.
— А с ним что? — кивнул Полкан на Грифа.
— А он, — Старшой посмотрел опять на Грифа, — пойдет к своим.
— И будет помнить, что у него есть не только зубы, кожанка и новая машинка, но и голова на плечах. Пока.
Гриф поднялся, надел темные очки.
— С вами очень приятно иметь дело. Надеюсь на дальнейшее плодотворное сотрудничество, товарищ начальник.
Он уже дошел до двери и взялся за ручку, когда Старшой добавил:
Он остановился, обернулся на пол-оборота.
— Сними этот ужас. Не позорься.
Гриф фыркнул, поправил плащ и поймал себя на том, что снова слегка улыбается. Конечно, ровно настолько, чтобы не растерять крутость.
Не глухой, мертвой тишиной, которая стоит в пустых квартирах, а живой, когда шуршит где-то стиралка, в коридоре вздыхает старый шкаф, а на кухне булькает чайник, уже второй раз доведенный до кипения и забытый.
Кухня обнимала его теплым светом и запахом сгущенки. На столе — клеенка в мелкий цветочек, тарелка с «Юбилейным», покрытым толстым слоем сливочного масла. Что-то безоговорочно домашнее в кастрюле на плите. Борщ, или щи было абсолютно неважно — у Ларисочки все выходило лучше, чем в ресторанах.
Старшой сидел в майке и тренировочных штанах с вытянутыми коленями. В руке — граненый стакан с кофе, в котором сгущенки было больше, чем самого кофе. Ложка лениво брякала о стекло.
Из комнаты выглянула жена. Халат, собранные на макушке волосы, очки, съехавшие на кончик носа.
— Дошел, — констатировала она, оценив его взглядом. — Цел?
— Цел, — согласился он. — Почти.
Она подошла ближе, машинально поправила ему на плече лямку майки и поцеловала в макушку. Он слегка наклонил голову, чтобы ей было удобнее. Это движение давно стало таким же привычным, как вдох.
— Стасик как? — спросила она. — Не загрызли его там еще?
Старшой фыркнул, но уголки глаз мягко смягчились.
— Стасик растет, — сказал он. — Мужает.
— В чьих он у тебя руках-то? — прищурилась она. — Все тот же… как ты про него говоришь… «обнаглевший недоумок»?
Он усмехнулся, глотнул кофе.
— Он самый, — Старшой криво улыбнулся. — Зато своих не бросает. Пока.
— Значит, в хороших руках, — подвела итог она.
Она потянулась через стол, убрала пальцем крошку у него со щеки.
— Ты только о себе не забывай, — сказала она тихо. — До пенсии еще дожить надо, старый. Я тебе еще «Юбилейных» купила про запас — надо кому-то доесть.
— Я, между прочим, уже давно на пенсии должен быть. Да оставить не на кого было.
Он посмотрел в окно. За стеклом чернел знакомый контур здания, в котором еще горели редкие окна. Где-то там сейчас, возможно, обнаглевший недоумок в кожанке хорохорился тем, как он уделал начальника.
— Может быть, скоро вместо меня другие будут родину охранять.
— И правильно! Лучше пусть кто-нибудь другой, а ты уж дома, — взбодрилась Лариса.
Он улыбнулся по-мальчишески настолько, насколько позволяли морщины.
— Пытаюсь, — сказал он. — Честно.
Она вздохнула, но потянулась к его руке, сжала ее.
Дом. Здесь у него не было звания. Здесь он был просто мужчиной, который немного задержался на работе и теперь отрабатывает это лишним поцелуем.
Он доел печенье, доскреб ложкой остатки сгущенки со дна стакана и только тогда позволил себе снова подумать про Отдел, про министерство и то, как один хитрый щенок сегодня выдвинул ему ультиматум.
Мысль его не особо расстроила.
— В хороших руках, — еще раз повторил он себе вполголоса.
***
С Новым годом, дорогие!
Обнимаю крепко и желаю, чтобы чудеса были чудесатыми, а человеки — человечными!
Спасибо, что вы продолжаете читать и верить в успехи Грифа и команды!
