Перевод с Reddit

Я нашёл это объявление в тот период, когда отчаянно нуждался в работе. Я был безработным уже несколько месяцев, и мои сбережения подходили к концу. Объявление было размещено на обычном онлайн-сайте по поиску работы. Это была вакансия от независимого подрядчика по вендингу, и для работы требовались минимальные навыки ремонта, физическая сила и готовность работать в ночную смену. Я отправил резюме, и в тот же день мне позвонили.
Процесс найма был коротким. Я встретился с мужчиной в небольшом, ничем не примечательном офисе в торговом районе. Он вручил мне форменную рубашку, связку тяжелых ключей на металлическом кольце и толстую папку с инструкциями. Он объяснил, что мой маршрут будет проходить по подземным уровням городской транспортной системы. Сеть общественного метро огромна, она раскинулась под городом в сложной сети бетонных туннелей и железнодорожных платформ, и моя работа заключалась в том, чтобы доставлять фургон с припасами к служебным входам, загружать тележку закусками и напитками и пополнять запасы в определенных торговых автоматах, расположенных глубоко под землей, в период с полуночи до шести утра.
Заработная плата была необычно высокой. Мужчина объяснил, что высокая зарплата — это компенсация за график работы и изоляцию в подземном пространстве. Я без колебаний согласился на эту работу.
Перед тем как я покинул офис, мужчина попросил меня внимательно прочитать инструкции. Он специально велел мне обратить внимание на дополнение на последней странице.
Вернувшись в квартиру, я открыл папку. Большая часть страниц содержала стандартные инструкции по эксплуатации. В них подробно описывалось, как разблокировать передние панели автоматов, как загружать монетоприемники и как менять сроки годности продуктов питания.
Дополнение на последней странице было напечатано на жёлтой бумаге. Оно содержало конкретные инструкции для одного определённого вендингового автомата.
Правила работы с автоматом № 44.
Автомат № 44 расположен на самой нижней платформе метро. В настоящее время эта платформа закрыта для посещения из-за проводимых ремонтных работ, но автомат должен постоянно пополняться.
Правило 1: Всегда кладите один конкретный продукт в ячейку D4. Этот продукт — вакуумно упакованный пакет с сырым мясом. Этот пакет будет находиться в холодильнике вашей компании в начале каждой смены.
Правило 2: Если вы откроете автомат и внутренний контейнер для сбора монет будет заполнен черными, похожими на стекло монетами, не прикасайтесь к ним голыми руками. Наденьте защитные перчатки и сметите их в прилагаемый прочный мешок для утилизации.
Правило 3: Если вы приблизились к автомату, и он издает непрерывное гудение, не пытайтесь открыть панель. Оставьте всё, немедленно вернитесь к служебному лифту, покиньте платформу и бегите.
Я несколько раз перечитал правила. Они были совершенно бессмысленны. В торговые автоматы не кладут сырое мясо, и они не принимают стеклянные монеты в качестве валюты. Я предположил, что это какая-то непонятная корпоративная шутка или, возможно, странный способ проверить, насколько внимательно сотрудники читают инструкции. Но я решил точно следовать этим правилам. Если компания готова платить мне непомерную сумму за то, чтобы я положил пакет с мясом в металлическую спираль, я буду это делать.
Первые несколько недель работы прошли на удивление спокойно. По ночам подземное метро — это совершенно другой мир. Станции кажутся огромными и пустыми, и только тяжёлый стук моей тележки, движущейся по кафельному полу, раздаётся гулким эхом. Я наслаждался одиночеством.
Мой рабочий распорядок быстро вошёл в привычку. Я пополнял автоматы на верхних этажах пакетами картофельных чипсов, шоколадными батончиками и бутилированной водой. Затем, в конце смены, я спускался на лифте для технического обслуживания на самую нижнюю платформу, чтобы заправить автомат № 44.
На этой платформе всегда было ужасно холодно. Воздух пах сырым бетоном и старой ржавчиной. Платформа была совершенно тёмной, за исключением яркого белого свечения, исходящего от одинокого торгового автомата у дальней стены.
Каждый вечер я открывал стоящий на моей тележке портативный холодильник. Внутри, на подушке из пакетов со льдом, находился единственный вакуумно запечатанный пластиковый пакет с тёмно-красным куском сырого мяса неизвестного происхождения. Он был тяжелым, и на пакете не было никакой этикетки.
Я открывал переднюю панель автомата № 44 и распахивал тяжелую стеклянную дверцу. Клал пакет в слот D4.
Сырое мясо, которое я положил туда накануне, всегда исчезало.
Затем я открывал внутренний ящик для сбора монет. Внутри всегда были обычные деньги. Это были несколько двадцатидолларовых купюр и горстка обычных четвертаков. Сумма денег всегда была одинаковой. Я никогда не видел, кто покупал мясо. Я никогда не видел никого на платформе. Я просто собирал деньги, помещал новый пакет с мясом в щель D4, запирал автомат и поднимался на лифте обратно.
Это была странная работа, но рутина оставалась неизменной. Изоляция нижней платформы меня нисколько не беспокоила. Работа была лёгкой, я мог погасить долги, и в конце концов перестал задаваться вопросами об этих странностях.
Конец моему спокойствию пришёл вчера вечером.
Я прибыл на станцию в обычное время. Прошёл свой стандартный маршрут по верхним уровням, опустошив монетницы и заполнив пустые ячейки закусками. В четыре утра я затолкал свою тяжёлую металлическую тележку в лифт для технического обслуживания и нажал кнопку нижней платформы.
Лифт долго спускался вниз. В шахте тяжело скрежетали механические шестерни. Когда двери наконец открылись, ледяной воздух из глубины подземелья ударил мне в лицо.
Я выкатил свою тележку из лифта и пошёл по длинному бетонному коридору, ведущему к главной платформе. Звук колёс тележки казался необычно громким, отдаваясь эхом от стен. Я повернул за угол и посмотрел на дальнюю стену.
Автомат №44 ярко светился в темноте.
Я подошёл к автомату и снял с пояса связку ключей. Нашёл нужный ключ, вставил его в замок на верхней панели и повернул. Тяжёлый запирающий механизм щёлкнул, и я распахнул большую стеклянную дверь.
Я посмотрел на слот D4. Сырого мяса не было.
Я наклонился и открыл тяжелый металлический ящик для сбора монет, ожидая найти там обычные двадцатидолларовые купюры.
Ящик для монет был доверху наполнен мелкими круглыми предметами. Они были абсолютно чёрными и невероятно гладкими, отражая свет автомата. На вид они напоминали кусочки полированного обсидианового стекла.
Я уставился на них, чувствуя, как по моему телу разливается холод. Я вспомнил второе правило из руководства.
На дне моей тележки лежал сложенный прочный мешок для мусора. Раньше мне никогда не приходилось им пользоваться. Я наклонился, взял мешок и вытащил из заднего кармана пару толстых резиновых рабочих перчаток. Я натянул перчатки на руки, проверил, не осталось ли открытой кожи.
Я подсунул плотный пластиковый пакет под открытую коробку с монетами. Протянув руку в перчатке, я осторожно вынул чёрные монеты из металлического контейнера.
Монеты упали в мешок с резким, гулким звоном. Они оказались на удивление тяжёлыми. Когда я сгреб последние монеты в мешок, мой палец в перчатке случайно сильно надавил на одну из них. Поверхность была не гладкой и твёрдой, как стекло. Она была слегка тёплой, даже сквозь перчатку, и немного прогибалась под давлением, как затвердевший панцирь жука.
Я резко отдёрнул руку, испытав острое отвращение.
Как только последняя чёрная монета упала в мешок, по полу под моими ботинками прокатилась сильная вибрация.
Торговый автомат начал издавать звук.
Сначала это был низкий механический дребезг, похожий на скрежет лопастей вентилятора о металл. Но через несколько секунд звук усилился. Он перешёл в громкое, непрерывное, вибрирующее гудение. Звук был невероятно низким, отдавался прямо в груди и вызывал зубную боль. Стеклянная передняя панель аппарата начала сильно трястись.
Третье правило мгновенно всплыло в моей памяти, и я развернулся и побежал.
Я мчался к лифту, мои тяжёлые рабочие ботинки с грохотом ударялись о бетон. Громкий, непрерывный гул машины эхом разносился позади меня, отражаясь от стен туннеля и усиливаясь в замкнутом пространстве. Звук был оглушительным. Я чувствовал, как меня подталкивает вперед сильный, иррациональный ужас. Мне просто нужно было добраться до коридора, заскочить в лифт и нажать кнопку, чтобы подняться на поверхность.
Я добежал до конца платформы и свернул за угол в длинный бетонный коридор, ведущий к лифтовому холлу. Я бежал так быстро, как только мог, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что за мной никто не гонится.
Я повернул голову вперед как раз вовремя, чтобы увидеть тёмную фигуру, выходящую из пересекающего туннеля инженерных коммуникаций.
Я врезался прямо в неё.
Удар был сильным. Мы резко столкнулись, и я упал на бетонный пол, оцарапав ладони о шершавую поверхность.
«Эй! Стоп!» — раздался громкий, властный крик.
Я поднял глаза, пытаясь отдышаться. Надо мной стоял сотрудник службы безопасности транспорта. На нём была плотная темно-синяя куртка со светоотражающими нашивками и служебный пояс с рацией, тяжелой металлической дубинкой и ярко-желтым электрошокером. В руках он держал большой фонарик, ослепляющий луч которого светил мне прямо в глаза.
«Не двигайтесь, — приказал офицер, подойдя ближе. — Держите руки на виду. Что вы здесь делаете? Этот уровень закрыт для посещения».
Я поднял руку, прикрывая глаза. Я всё ещё тяжело дышал, сердце бешено колотилось в груди.
«Я сотрудник вендинговой фирмы. Я пополняю запасы в автоматах. Смотрите, вот мой бейджик».
Офицер не отрывал взгляда от моего лица. Он слегка наклонился, осматривая пластиковый значок, прикрепленный к моей куртке.
«Подрядчик по обслуживанию торговых автоматов, — повторил он, в его голосе слышалось подозрение. Он снова выпрямился. — Если вы просто пополняли запасы, почему вы мчались по этому коридору, как будто за вами черти гнались? Где ваше оборудование?»
«Я оставил всё там, — ответил я. — Мне пришлось. Нам нужно подняться наверх. Прямо сейчас».
Офицер хмыкнул и положил руку на рукоятку своей дубинки.
«Мы никуда не пойдём, пока вы не объясните, что вы здесь делали, — сказал он. — У нас возникли проблемы с тем, что люди взламывают ящики для монет на нижних этажах. Они тоже убегают от автоматов посреди ночи, оставляя там своё оборудование. Так что вы кажетесь мне очень похожим на грабителя».
«Я ничего не грабил! —  запротестовал я. —Машина начала гудеть. В моем руководстве написано, что если она гудит, я должен немедленно эвакуироваться. Это протокол безопасности».
Офицер покачал головой. Он явно не верил мне.
«Гудящий торговый автомат. Это ваше оправдание для того, чтобы бежать как на пожар? Вставайте. Вы проводите меня к этому автомату, и мы посмотрим, что именно вы там делали».
«Нет, — взмолился я, поднимаясь с пола. — Вы не понимаете. Правила очень строгие. Мы не должны туда возвращаться. Пожалуйста, просто позвоните своему начальнику. Спросите его об автомате № 44».
Офицер отстегнул рацию от пояса, держа ее в левой руке, положив правую руку на электрошокер.
«Диспетчер, это седьмой. На нижней закрытой платформе находится парень, который странно себя ведёт. Он утверждает, что работает здесь, и что торговый автомат представляет опасность. Я задержал его, сейчас проверю оборудование. Оставайтесь на связи».
Он пристегнул рацию обратно к поясу и направил луч фонаря в тёмный коридор в сторону платформы.
«Вперёд, — отдал он приказ. — Держите руки на виду. Если я увижу какие-либо повреждения на автомате, вы покинете это место в наручниках».
Я посмотрел на него. Это был крупный мужчина внушительной комплекции. У меня не было выбора. Мне некуда было бежать, а о драке не могло быть и речи.
Я повернулся и медленно пошёл по бетонному коридору. Воздух был невероятно тяжёлым. Казалось, температура значительно понизилась с тех пор, как я убежал оттуда.
Пока мы шли, я напрягал слух, пытаясь услышать вибрирующий, непрерывный гул автомата.
В туннеле была полная тишина. Оглушительная вибрация исчезла.
«Это прекратилось», — тихо сказал я, оглядываясь на офицера.
«Продолжайте идти», — приказал он.
Мы дошли до конца коридора, свернули за угол и снова вышли на главную платформу.
Яркий белый свет аппарата № 44 все еще освещал дальнюю стену. Тяжелая стеклянная дверь осталась широко открытой. Моя металлическая тележка стояла там, где я её оставил.
А перед открытым автоматом что-то сидело на корточках.
Я замер. Офицер чуть не врезался в меня, сделал шаг вперед и направил фонарик на дальнюю стену.
Луч света осветил фигуру, присевшую на корточки.
Оно было размером примерно со взрослого человека. Верхняя половина тела — бледный, обнаженный человеческий торс. Но нижняя половина существа противоречила всем законам анатомии.
Ниже пояса из тела росли десятки длинных, бледных человеческих рук. Они образовывали плотную, хаотичную массу. Руки заканчивались человеческими кистями, ладони с растопыренными пальцами упирались в бетонный пол. Существо опиралось исключительно на это бесконечное скопление рук. Другие руки отходили от его спины, плеч и живота, двигаясь и исследуя внутреннее пространство открытого торгового автомата. Длинные пальцы вытаскивали закуски из металлических спиралей, разрывали пластиковую упаковку и высыпали содержимое на пол.
Офицер позади меня ахнул. Я услышал резкий звук разрывающейся липучки, когда он достал из кобуры электрошокер.
Существо перестало двигаться. Руки, упирающиеся в бетон, напряглись.
Оно медленно повернулось к нам лицом.
Я приготовился к кошмару. Я ожидал увидеть ужасное, изуродованное чудовище.
Существо повернулось, и я увидел его лицо.
Это была моя мать.
Это было не просто сходство. Это была точная копия моей матери. У неё были такие же морщинки вокруг глаз, такой же мягкий изгиб губ, и волосы были уложены так же, как давным-давно, когда я был ребёнком. Она смотрела на меня с выражением глубокой, безусловной любви и абсолютной теплоты.
В тот момент, когда я встретился с ней взглядом, сильный, парализующий ужас, который я испытывал, полностью испарился.
На смену ему пришла внезапная, всепоглощающая волна глубокого покоя. Мои мышцы полностью расслабились. Холодный воздух платформы метро больше не беспокоил меня. Сердцебиение замедлилось. Весь мой страх, вся моя тревога по поводу работы, денег, тёмного туннеля — все это исчезло. Я почувствовал себя абсолютно защищённым. Точно так же, как в детстве, когда я просыпался от кошмара, и мама садилась на край моей кровати и держала меня за руку, пока я снова не засыпал.
Существо оттолкнулось от бетона.
Толпа рук двигалась с ужасающей скоростью, монстр скользил по полу, словно огромная бледная многоножка. Оно преодолело расстояние между торговым автоматом и тем местом, где мы стояли, менее чем за секунду.
Оно взмыло в воздух. Длинные руки вытянулись, и ладони схватили меня за плечи, прижав мои руки к бокам.
Тяжесть существа сбила меня с ног, я рухнул на бетонный пол. От удара у меня перехватило дыхание, но я не паниковал. Я не чувствовал боли.
Существо сидело у меня на груди. Его бледные руки вцепились в мою куртку, крепко прижимая меня к земле. Лицо моей матери наклонилось вниз, зависнув всего в нескольких сантиметрах над моим. Она тепло улыбнулась мне.
Она открыла рот. Кожа вокруг её щек растянулась и порвалась, обнажив ряды длинных, зазубренных, полупрозрачных зубов. Её рот открылся невероятно широко, расширяясь до такой степени, что в него могла поместиться вся моя голова. Густая, прозрачная слюна капала с острых, как иглы, зубов, падая мне на лицо.
Я поднял взгляд и увидел расширяющуюся, зазубренную пасть.
Я по-прежнему не испытывал страха. Я улыбнулся ей в ответ. Я чувствовал себя совершенно спокойно. Я был полностью умиротворен, и готов позволить ей поглотить меня.
Громкий, резкий треск нарушил тишину.
Сотрудник транспортной полиции шагнул вперед и вонзил ярко-желтый электрошокер прямо в бок бледного существа. Он нажал на кнопку.
Электрический разряд пронзил тело существа.
Оно издало оглушительный, пронзительный вопль, похожий на скрежет металла. Лицо моей матери исказилось от боли, лицевые мышцы свело судорогой и иллюзия разрушилась.
Существо резко отпустило меня. Оно спрыгнуло с моей груди и, пытаясь избежать следующего разряда, побежало по бетонному полу.
«Уходи! — закричал офицер, отступая назад и направляя электрошокер на извивающуюся массу конечностей. — Вставай и беги!»
Громкий крик вывел меня из блаженного оцепенения. Всепоглощающий ужас окатил меня, словно ледяная вода. Инстинкт самосохранения сработал мгновенно.
Я вскочил на ноги.
Существо уже успело оправиться от шока. Масса рук упёрлась в пол, оно повернулось в сторону офицера и бросилось в атаку.
Монстр врезался в мужчину, отбросив его назад. Тяжелый фонарик выпал из его руки и покатился по полу, отбрасывая на стены хаотичные, вращающиеся тени. Офицер снова нажал на кнопку электрошокера, электрический треск осветил тёмную платформу, но руки существа уже обхватили его, не позволяя поднять руки.
Существо с силой повалило крупного мужчину. Бледный торс прижал его грудь к бетонному полу.
Существо наклонило голову.
Я повернулся в сторону коридора, готовясь бежать к лифту, но на секунду обернулся.
Офицер перестал сопротивляться. Он выпустил из руки электрошокер. Его тело расслабилось, руки безвольно опустились вдоль тела. Он посмотрел на существо, прижимавшее его к земле.
«Мама? — тихо произнес офицер. В его голосе не было ни капли страха. Он звучал как у растерянного, но радостного ребенок. — Мама, это ты?»
Существо раскрыло свою огромную, расширяющуюся пасть.
Я не стал ждать, пока зубы сомкнутся. Я повернулся и побежал по коридору.
Я бежал быстрее, чем когда-либо в жизни. Добежал до лифта и ударил рукой по кнопке вызова, молясь, чтобы лифт стоял на нижнем этаже. Двери открылись. Я бросился внутрь и нажал кнопку верхнего этажа.
Когда металлические двери медленно закрывались, я услышал отвратительный, влажный хруст, эхом разнесшийся по бетонному коридору. За ним последовал звук разрывающейся плоти.
Лифт остановился на верхней платформе. Я выбежал из метро, сел в свой фургон и поехал прямо домой. Фургон я кое-как припарковал на улице. Я заперся в квартире и сидел на полу в гостиной, пока не взошло солнце.
Несколько часов назад местные новостные каналы сообщили о сенсационном происшествии. Сотрудник службы безопасности метро был найден мёртвым на закрытой платформе метро. Ведущие новостей назвали это трагическим несчастным случаем, нападением животного, которое забрело в туннели и убило сотрудника в его первый рабочий день. По их словам, травмы были шокирующими.
Мой телефон не перестаёт звонить. Это номер офиса компании. Я не беру трубку. опознавательных знаков, из офиса компании.
Я пишу это, потому что не знаю, что делать дальше. Я не могу пойти в полицию и сказать им, что монстр с лицом моей матери съел офицера, потому что я недостаточно быстро собрал стеклянные монеты. Они запрут меня в психиатрической больнице, или, что еще хуже, обвинят в убийстве. Я не могу ответить на телефонный звонок, потому что не знаю, что они могут со мной сделать, чтобы сохранить в тайне происходящее.
Я заперт в своей квартире, и каждый раз, когда я закрываю глаза, меня охватывает всепоглощающее, пугающее чувство покоя. Если кто-то из тех, кто читает это, когда-либо работал в этой компании, пожалуйста, подскажите, что мне делать.

Слюноотсос натужно хрипел, присосавшись пластиковым хоботком к уголку рта. Звук напоминал жадное чавканье — словно пьяница пытался вытянуть через трубочку последние капли густого коктейля.

— Ещё чуть шире, — ровным спокойным голосом попросил доктор Потапов.

Шире было уже некуда, но ему всегда хотелось нащупать предел возможностей. Узнать, насколько сильно способна растянуться эта влажная, податливая дыра. От напряжения кожа вокруг губ пациента побелела. Никакой медицинской необходимости в этом, конечно, не было — просто лицо человека искажалось в беспомощной, нелепой гримасе. И Потапову это чертовски нравилось.

Когда ткани натянулись до упора, он наконец разглядел язычок в глубине глотки. Пузырьки слюны облепили дрожащую плоть, напоминая кладку паучьих яиц. Раздался едва слышный щелчок сфинктера пищевода и под синей медицинской маской Потапова появилась усмешка.

— Вот так. Отлично.

Пациент попытался приоткрыть рот ещё, впуская свет в живой туннель. Потапов потянулся к рукоятке бестеневой лампы и сдвинул плафон. Слюноотсос радостно забулькал, всасывая свежую порцию слюны, пока человек в кресле тщетно пытался сглотнуть. Потапов взял с металлического лотка стоматологическое зеркальце. Инструмент тихо звякнул о зубы. Пациент вздрогнул.

«Господи, если бы вы, чёртовы куски мяса, просто перестали елозить, этого бы никогда не случалось».

Он приподнял зеркальце. В круглом отражении за передними зубами красовался нарост зубного камня. От вида этой матовой, желтоватой насыпи у Потапова перехватило дыхание. Пальцы едва заметно дрогнули, когда он потянулся за кюретой, но секунду спустя рука стала твердой, как сталь. Он знал свое дело. Он был настоящим профи. Жаль, что того же нельзя было сказать о людях, которые целыми днями ёрзали в его кресле.

Потапов скребанул металлом по камню. Минерализованная бактериальная мерзость начала откалываться и сыпаться прямо на язык. Доктор прерывисто выдохнул. Пациент тоже, но по совершенно иным причинам. Вжик. Вжик. Он проводил раскопки, миллиметр за миллиметром очищая эмаль, а неповоротливый язык безуспешно пытался спихнуть осколки к трубке слюноотсоса. В потоке густой слюны появились темно-красные нити. Кровоточивость десен. Обычно в такие моменты положено читать дежурную лекцию о гигиене, но сейчас Потапов молчал, наслаждаясь великолепным контрастом: багровые разводы на фоне бледной слизистой и желтоватой кости.

Когда пациент, прижимая к груди дурацкий бумажный слюнявчик, полоскал рот из крошечного пластикового стаканчика и бормотал стандартные благодарности, Потапов его не слушал. Он забывал имена людей в ту же секунду, когда за ними закрывалась дверь кабинета. Но то, как в панике бился чужой язык о левую щеку, он помнил ещё несколько лет.

***

Дом Потапова был идеален. Закрытый коттеджный поселок на Новой Риге — ровно на том расстоянии от Москвы, чтобы подчеркнуть статус, но при этом оставить городскую суету где-то там, за МКАДом.

Он сидел в просторной гостиной на сером кожаном диване. Под сводчатым потолком лениво вращались лопасти вентилятора, разгоняя прохладный воздух от кондиционера. На плазме крутили местные новости.

«...неуловимый убийца, прозванный журналистами "Зубным феем", всё ещё на свободе...»

На лице диктора был заметен лежащий толщиной в палец слой грима. Потапов скривился, когда камера взяла крупный план: ведущий блеснул пересушенными губами и громоздкими, неестественно белыми винирами.

«Очередная жертва была найдена в собственной квартире обезглавленной. Мы следим за развитием событий».

Потапов подался вперед. И всё?! Какого чёрта? Сколько ещё писем с подсказками нужно отправить этим имбецилам в погонах, чтобы они наконец-то поняли суть его послания?

Он сунул руку в карман брюк и выудил небольшой стеклянный пузырёк. Тихое постукивание успокаивало. Внутри, словно продолговатые жемчужины, перекатывались человеческие зубы. Ровно шесть штук. Он снова потряс пузырёк. Новости уже сменились унылым сюжетом про открытие какого-то памятника. Потапов выключил телевизор, встал и сунул трофеи обратно в карман.

Подошёл к стене. Абстрактная мазня из дорогого интерьерного бутика легко снялась с креплений, открыв стальную дверцу встроенного сейфа. Три оборота вправо, два влево, щелчок. Внутри аккуратными стопками стояли чёрные кофры. Потапов достал один, вернулся на диван и постелил на колени белоснежное полотенце.

Когда он откинул крышку кофра по спине пробежала приятная дрожь предвкушения. Внутри стояла банка. В янтарной жидкости плавала человеческая голова.

Он отвинтил крышку. В нос ударил резкий, въедливый запах формалина. Потапов запустил руку в банку и бережно вытащил свой трофей, уложив его на полотенце. Начал протирать белой тканью восковую кожу. Она просто идеально сохранилась. Да, ушло то приятное тепло, которое бывает только в первые минуты после ампутации, но голова всё равно была прекрасна.

Засунув большой палец под холодные губы трофея, он провёл им по зубам. Под подушечкой они скользили, как мелкая брусчатка. Потапов с силой надавил на нижнюю челюсть, чувствуя, как смещаются суставы. Рот приоткрылся. Он потянул сильнее. Удивительно, насколько широко может растянуться человеческая пасть, если ей немного «помочь». Ткани щёк сохранили достаточную эластичность — теперь при желании между зубами мог бы пролезть грейпфрут.

Потапов тяжело сглотнул, чувствуя, как в паху становится тесно.

Язычок в мёртвой глотке прилип к стенке, а сам язык лежал на дне, как толстый серый слизень. А ведь он помнил, как всё это когда-то жило. Как язык дергался, как глотка сжималась, пульсируя, словно подмигивающий глаз, разделяющий с ним эту интимную тайну.

Он завел руку под обрубок шеи и нащупал двумя пальцами мягкие ткани у основания. Надавил. Пищевод был комнатной температуры, но по сравнению с той тугой, влажной, жаркой печью, которой он был при жизни, сейчас казался ледяным. Потапов протолкнул пальцы глубже. Плоть подалась, заполняя пустоты между фалангами. Бёдра обдало жаром.

Он задышал ртом. Подушечки пальцев скользили внутри, нащупывая пупырышки вкусовых сосочков. Сначала крупные — у корня языка, затем мелкие, нежные — ближе к кончику. Он ласкал мёртвый язык, наблюдая за своими движениями через раскрытый рот головы. Когда накатило насыщение, он медленно вытянул пальцы. Плоть выпустила их с тихим влажным чмоканьем. С губ Потапова сорвался тихий стон. Тяжело дыша он откинул голову на спинку дивана.

И тут дом тряхнуло.

Удар был такой силы, что голова скатилась с коленей и с глухим стуком ударилась о паркет. Снова толчок. Вентиляторы жалобно зазвенели, с лязгом гастежь распахнулась дверца сейфа.

— Что за...

Он схватил голову с пола. Очередной толчок уронил Потапова на колени. Банка с формалином слетела со столика и разбилась, заливая дорогой ковёр вонючей жидкостью. Матерясь, Потапов кое-как запихнул голову в кофр, вскочил, бросился к сейфу, закинул всё внутрь и с силой захлопнул тяжёлую дверь. Привалился к ней спиной, переводя дух.

Тряска прекратилась. Он достал телефон. Сети нет. Вай-фай тоже не работал.

Новый толчок.

На этот раз пол буквально ушел из-под ног. Один из вентиляторов оторвался от потолка и с грохотом разбился в метре от него. Потапов рванул к входной двери, распахнул её и шагнул в творящийся на улице хаос.

Над посёлком, закладывая крутые виражи, в сторону Москвы неслись военные вертолёты. Сосед слева, пухлый бизнесмен, истерично запихивал орущих детей на заднее сиденье внедорожника.

Где-то взвыла сирена тревоги — звук был таким плотным, что закладывало уши. Сосед обернулся. Из-за воя он никак не мог услышать, что кричит ему Потапов, поэтому просто вытянул трясущуюся руку, указывая в сторону горизонта.

Потапов проследил за его жестом.

Там, на фоне заката, возвышался огромный чёрный силуэт. Он был размером с гору. Нет, крупнее любой горы.

А потом это нечто сделало шаг.

Земля снова застонала. Потапов попытался прикинуть расстояние до твари, но так и не смог поверить в происходящее. Самого города отсюда видно не было, но этого монстра не заметить было невозможно. Низкие, тяжелые дождевые облака плыли... они плыли ниже плеч твари.

В ушах Потапова зазвенело. Колени обмякли. Он тяжело опустился прямо на бордюр у своего элитного газона. Соседи метались вокруг, как ошпаренные тараканы, а он сидел, обхватив колени, и просто смотрел.

Где-то в затылке зашевелился древний инстинкт — первобытное чувство. Это был не тот страх, который он привык видеть в глазах своих жертв. И не азарт хищника. Его мозг сжался в крошечную горошину. Это было осознание своей ничтожности. Словно он муравей, который впервые в жизни узнал, что такое подошва ботинка.

Говорят, когда индейцы впервые увидели корабли Колумба, они отказалась в них верить. Пологали, что это иллюзия и за ней пустой горизонт. Раньше Потапов считал эти россказни бредом. Теперь он всё понял. Это была несущественность. Там, на горизонте, стояло НЕЧТО, что сейчас умножает весь человеческий мир на ноль. Ты для него Потапов даже не препятствие. Для него он — пыль.

А затем пришла вторая мысль. Она быстро вытеснила ужас и плотно обосновалась за суженными зрачками.

Он был взбешён.

Потапов встал, отряхнул брюки. Достал из кармана пузырёк с зубами и поднёс его к глазам. Маленький стеклянный цилиндр перекрыл беснующегося на горизонте исполина. У него, вообще-то, было цель. И теперь эта махина всё испортила. Да кто теперь вспомнит о «Зубном фее»?! Кому какое дело до его гениальных посланий, если над городом стоит оживший конец света?

Толчки прекратились. Он развернулся и пошёл обратно в дом. В гостиной царил погром. На полу валялись кучи книг, все лампы разбиты. Вой сирен заложил уши. Потапов пнул попавшуюся под ногу тяжелую медицинскую энциклопедию — та влетела в стену.

И тут земля с такой силой ухнула, что почти одновременно разлетелись вдребезги панорамные окна. Стеклянная шрапнель брызнула в комнату. Потапов инстинктивно закрыл лицо руками. Тварь двигалась. И она шла в его сторону.

Он рванул в спальню. Вытащил из шкафа спортивную сумку, подбежал к сейфу. Пальцы с хирургической точностью крутили лимб кодового замка — ни малейшей дрожи в пальцах. Поразительно. Он сгрёб черные кофры в сумку, не обращая внимания на то, что молния на ней не сходится.

Выбежав во двор, он бросил сумку на пассажирское сиденье своего BMW, поморщившись от того, как звякнули банки внутри. Прыгнул за руль, вдавил кнопку зажигания и с пробуксовкой вылетел с подъездной дорожки. Сигналить было бесполезно — дорога превратилась в нагромождение паникующих машин. Кое-как вырулив на пустую обочину, он вырвался из посёлка на трассу.

Эстакада. Внизу, на встречке, стояла огромная пробка — вся Москва в панике пыталась сбежать от того, что возвышалось над ней. Зато полоса в город была абсолютно пуста.

Что-то нестерпимо зачесалось в сознании Потапова. Его тянуло туда. Он сам не заметил, как нога вдавила педаль газа в пол. Он должен был увидеть это своими глазами.

Двадцать минут лёта по пустой трассе. Тварь замерла. Теперь Потапов различал силуэт. Сити — башни Федерации доставали гиганту едва ли до колен. Облака пыли и дыма висели над городом, скрывая детали тела, но масштаб разрушений поражал воображение. Это напоминало кадры хроники из разрушенного Грозного или Хиросимы.

Где-то в районе Садового кольца дорога полностью исчезла, превратившись в нагромождение вздыбленного асфальта. Потапов заглушил мотор перед рухнувшей мачтой освещения. Сирен здесь почти не было слышно — только далекий гул вертолётов да вой автомобильных сигнализаций. Островок мёртвой тишины.

Он вышел из машины, привычно перебирая в кармане пузырёк с зубами. Бетонный столб перерубил две легковушки. Сработали подушки безопасности, но внутри никого не было. Потапов почувствовал легкое разочарование. А следом — резкое чувство брезгливости к самому себе. Он словно стервятник, подбирающий объедки за этой дрянью сверху.

Он поднял взгляд. Тварь всё так же неподвижно стояла над облаками. Поразительно, как быстро человеческая психика адаптируется к кошмару. Прошло меньше часа, а мозг уже засунул этого исполина в категорию «привычный элемент московского пейзажа». Просто ещё один очень странный, очень большой небоскрёб.

Потапов побрёл пешком. Вокруг валялся привычный городской мусор вперемешку с арматурой и кусками зданий. Перебравшись через холм из битого кирпича, он увидел перевернутый рейсовый автобус. Тот лежал на боку, как дохлый синий кит.

Здесь город показал свое истинное лицо. Окна автобуса были выдавлены изнутри. Из них свисали тела. Люди пытались выбраться, когда началась давка, и узкие проходы превратились в смертельную ловушку.

Потапов подошёл к автобусу. Присел на корточки возле грузного мужчины. Тому почти удалось спастись — он наполовину вывалился из окна, но толпа насмерть его придавила. Он висел вниз головой, руки плетьми болтались у земли. Челюсть отвисла в кривом, мёртвом оскале.

Потапов протиснул три пальца в рот мертвеца. Тесновато. Он провел подушечками по ребристому нёбу. От бедер к горлу снова начал подниматься жар. Он тихо кашлянул.

Но затем пришла вторая волна — отвращение. Он резко выдернул руку из чужого рта и брезгливо вытер пальцы о штанину. Всё это было не так. Без ритуала, без животного страха жертвы это был просто кусок холодной плоти. Он развернулся и пошёл прочь, чувствуя, как внутри натягивается старая привычка. Тянуло обратно к трупу, но он сделал усилие — и наваждение исчезло.

— Помогите...

Тонкий жалкий голос. Он доносился из руин аптеки, находившейся на первом этаже сталинки. Волоски на затылке Потапова зашевелились. Зрение вдруг обрело невероятную четкость, а в воздухе явственно запахло железом.

Он шагнул в проём, где когда-то были автоматические двери. Ботинки захрустели по стеклу и раздавленным тюбикам с мазью.

— Эй! — крикнул он. — Не бойся, ты не один. Говори со мной, я иду на твой голос.

— Слава богу... — в голосе появились проблески надежды, и от этого сердце Потапова забилось чаще.

— Все хорошо. Ты будешь жить. Я врач.

Слова стекали с языка Потапова, как сладкий мёд. Он пробрался в подсобку. На полу, приваленный куском рухнувшего перекрытия, лежал молодой парень. Одной рукой он судорожно вцепился в собственное бедро, вторая плетью лежала на полу. В глазах паренька страх и боль. Потапов впитал этот взгляд, как губка.

— Спасибо... спасибо вам... — затараторил парень.

— Тш-ш. Всё позади. Как тебя зовут? — Потапов мягко опустился на колени.

— Филипп... Фил.

— Ну что ж, Фил, крепко тебя приложило. Дай-ка посмотрю.

Потапов положил обе руки на бедро парня и сжал. Сильно. Мышцы подались под пальцами. Нащупав место перелома, он начал медленно сдвигать руки в разные стороны, чувствуя, как острые обломки бедренной кости трутся друг о друга прямо внутри красной каши.

— Серьезный перелом, — философски заметил Потапов.

— Чувствуешь что-нибудь? — он надавил сильнее, заставляя зазубренные края резать плоть изнутри.

— Говорю же... ничего. Отнялось всё.

Потапов мог бы убить его прямо сейчас. Одно резкое движение — осколок рвет бедренную артерию, и Фил за пару минут истечёт кровью. Эффективно, но... не то. Он убрал руки.

— И как ты в такой уютный уголок забился?

Фил попытался улыбнуться. Вышло жалко.

— На кассе стоял... когда эта трясучка началась. Очнулся уже тут, под плитой. Вокруг кромешный ад. Думал, отсижусь...

— Правильно подумал. На улице сейчас не лучшая обстановка.

— Что делать будем-то, доктор?

Потапов почувствовал, как мир вокруг наливается сочными красками. Кожа покрылась мурашками предвкушения.

— Боюсь, Фил, у меня для тебя плохие новости. Сегодня твой самый худший день в жизни.

— Да я уж понял. Думал, всё, конец мне.

— О, нет, Филипп. Всё только начинается. — Потапов сел на пол напротив него и подобрал кусок штукатурки. — Хочу тебе признаться, я здесь не для того, чтобы тебя спасать.

Парень дернулся, пытаясь отползти, но парализованное тело его не слушалось.

Потапов бросил камешек в стену над головой жертвы. Филипп вздрогнул.

— У тебя есть какое-нибудь хобби, Филипп?

— Чего?! — на губах парня выступила пена.

— Ну, увлечения. Для души.

— Да я не знаю! Рыбалка! Я рыбу ловить люблю! — голос парня дрогнул, почти сорвавшишь на крик.

Потапов улыбнулся. Он обожал этот момент. Момент, когда они цепляются за бредовый разговор, думая, что если подыграть психу, то всё обойдётся.

— Рыбалка... Отлично. А я вот стоматолог. Скажи мне... ты слышал о «Зубном фее»?

— О ком, твою мать?! Нет! Слушай мужик, просто иди отсюда! Я клянусь, я ничего никому не скажу! У меня есть деньги!

Кровь Потапова забурлила от восторга. Всё по классике. Мольбы, обещания молчать. Он медленно встал, отряхивая руки от меловой пыли, и навис над Филом.

— Знаешь, сколько у тебя зубов, Филипп? Тридцать два. И каждый из них природа расположила на своем месте.

— Чего тебе надо?!

— Смотри сюда, — Потапов прижал большой и указательный пальцы к своей шее. — Яремные вены. Передави — и смерть. Но они ещё и кровь доставляют к мозгу. Чуть-чуть давления вот здесь, и свет просто померкнет. Никакой боли.

Филипп попытался отбиться слабой рукой.

— Приятно было с тобой поболтать, Фил.

Руки Потапова змеями метнулись вперёд и сомкнулись на горле парня. Он не стал сразу давить. Дал ему прочувствовать момент.

— Нет... нет, стой...

И тогда он сжал пальцы.

Слова Фила сначала превратились в бульканье, потом в хрип, а затем в тишину. Потапов не смотрел в его выпученные от страха, заслезившиеся глаза. Его взгляд устремился в открытый рот. Туда, в темную влажную глубину, где глотка пульсировала в тщетных попытках протолкнуть воздух. Слюна стекала с нёба кристальными нитями. Язык дёргался, пока не обмяк. Десны на глазаъ бледнели. Всё прошло идеально.

И вдруг... звук.

Он пришёл не снаружи. Он возник прямо внутри головы. Тварь за окном, этот ходячий конец света, издала гул.

Это был даже не звук, а плотная, вибрирующая масса, которая залилась в уши, забила носоглотку и заставила кости вибрировать. Казалось костный мозг закипает.

Потапов стиснул пальцы на шее жертвы со всей яростью. Эта тварь не отнимет у него его триумф!

Он смотрел в пасть Фила. Давление в голове Потапова стало просто невыносимым, словно мозг накачивали компрессором. Что-то лопнуло. Густая, горячая кровь хлынула из его носа прямо на зубы умирающего парня. Белая эмаль покрылась багровыми каплями, как от дождя. Красное и белое. Завораживающий калейдоскоп.

Зрение начало сужаться до черной точки. Потапов стиснул зубы. Сжал пальцы так, что хрустнули хрящи гортани. Его лицо, залитое собственной кровью, исказилось в безумной улыбке. Он смотрел, как гаснет жизнь в чужом рту.

А затем свет погас и для него самого.

***

Потапова нашли через сутки. В разрушенной аптеке, лежащего без сознания рядом с трупом. Вся его грудь была залита кровью — спасатели МЧС позже поражались, сколько её может вытечь при банальном носовом кровотечении, вызванном тяжелейшей баротравмой.

Сквозь мутную пелену, пока его несли на носилках, он слышал обрывки фраз. Кусками возвращалось сознание.

Пункт временного размещения развернули километрах в тридцати от Москвы. Придя в себя, Потапов узнал новости: тварь была не одна. Они появились по всей планете. Прошлись по мегаполисам, разрушили половину мира, а потом просто замерли на месте, превратившись в дышащие горы, упирающиеся в стратосферу.

Мир рухнул, но люди, словно тараканы, уже учились жить в тени новых богов.

Честно говоря, Потапову было на это плевать. Он предпочитал их игнорировать. Лагерь обустроили неплохо. Давление в черепе постепенно сошло на нет.

А сегодня он находился в своем новом кабинете. Кто-то пустил слух, что он врач, а в лагере беженцев любой медик был на вес золота. Потапов с радостью вызвался помочь.

МЧСники расстарались: выделили ему армейскую палатку, провели свет от генератора, а в центре поставили самое настоящее стоматологическое кресло, чудом вытащенное из руин какой-то частной клиники.

И сейчас в этом кресле сидел пациент. На шее аккуратно повязан бумажный слюнявчик. Подвесные лампы бросали янтарный свет на бледное, испуганное лицо. Потапов смотрел на сомкнутые губы, за которыми прятались зубы и кровь в его венах начала стремительно теплеть.

Губы под синей медицинской маской привычно растянулись в ухмылке.

— Откройте рот пошире, — мягко сказал Потапов, цепляя трубку слюноотсоса к уголку губ.

Перевод с Reddit

Мне нужна помощь, ребята.
Похоже, я могу разговаривать с мёртвыми. По крайней мере, с одним мертвецом. Сейчас он сидит у меня в гостиной, слегка наклонившись влево, и громко жалуется на то, как его зять неправильно установил потолочный вентилятор в 2009 году, как будто эта проблема до сих пор ему мешает.
Мне кажется, что я схожу с ума.
Вот почему я пишу. Я не знаю, к кому еще обратиться. Вы, ребята, сталкиваетесь со странными вещами. Я не ожидаю, что у вас есть ответы на все вопросы, но, возможно, вы сможете мне что-нибудь посоветовать, и в любом случае, здесь ко мне отнесутся серьезно. Может быть, мне просто нужен взгляд со стороны. Единственный человек, с которым я могу поговорить об этом, совершенно точно необъективен.
Позвольте мне немного рассказать о своей жизни и о череде событий, которые привели к тому, что я выкопал и украл тело пожилого мужчины, которого едва знал при его жизни. Я постараюсь рассказать как можно больше, потому что понятия не имею, какие детали могут оказаться полезными, но по очевидным причинам мне необходимо избегать разглашения какой-либо личной информации.
До недавних пор моя жизнь была тихой, и размеренной. Мне тридцать два, и я страдаю от изнуряющей социальной тревожности столько, сколько себя помню. Не от обычной, о которой большинство шутит перед презентацией, а от такой, когда перехватывает дыхание, если тебе задают простой вопрос, от такой, когда стоишь в аптеке и пишешь на телефоне фразы, пытаясь сформулировать, что сказать кассиру. Даже заказ пиццы по телефону кажется мне переговорами с террористами.
В детстве родители советовали мне «стать увереннее». Я делал всё, что мог. Я научился не привлекать к себе внимания, говорить только тогда, когда меня спрашивают, и по возможности отходить на второй план. Я так и не научился заводить друзей. Те немногие знакомые, которые у меня были с детства, уехали из города. Им было сложно поддерживать со мной связь, а мне — слишком страшно. Каждое сообщение, которое я пытался им отправить, лежало в черновиках три дня, прежде чем я перечитывал его, морщился от каждого слова и удалял. Прошло уже несколько лет с тех пор, как я в последний раз общался с кем-то из них.
Я живу в том же маленьком городке, где вырос, и работаю в той же больнице, где родился. Я работаю в ночную смену помощником медсестры, помогая пациентам, которые слишком больны или слишком стары, чтобы заботиться о себе. На самом деле, мне нравится эта работа. Есть что-то тихое и приятное в том, чтобы быть полезным, когда кому-то плохо. К тому же, в ночную смену люди либо спят, либо слишком устали, чтобы вести светские беседы.
Вне работы моя жизнь спокойна и предсказуема. Я держусь особняком и убиваю время любыми тихими, не требующими усилий способами, которые мне удается найти: листаю одни и те же приложения, пока не устанут глаза, разогреваю одни и те же замороженные блюда, пересматриваю знакомые сериалы, чтобы не слишком напрягать мозги, и позволяю дням пролетать незаметно. Это не та жизнь, которую я себе представлял в детстве, но она позволяет оплачивать аренду и счета за электричество. Я возвращаюсь домой в пустую квартиру, ем разогретые в микроволновке бифштексы «Солсбери» и засыпаю под свет ноутбука. Я говорил себе, что все в порядке.
Пока я не встретил Эрла.
Его госпитализировали примерно за месяц до смерти. Пожилой мужчина, лет семидесяти, с проблемами с сердцем, которые врачи сперва оценивали с осторожным оптимизмом, а потом избегали об этом говорить. Иногда мы немного беседовали. Ни о чём серьёзном. Он любил старые вестерны и рассказывал о своих внуках. Жаловался на еду. Задавал мне вопросы о моей жизни, на которые я отвечал как можно короче, оставаясь на грани вежливости.
Он был обычным больным стариком, пациентом на пороге смерти. Но не стоит об этом думать. Ты просто делаешь свою работу и стараешься сделать его последние дни комфортными.
Примерно две недели назад я стоял к нему спиной, проверяя капельницу. Он как раз рассказывал что-то про собаку, которая у него была в детстве, или, может быть, про соседа, который укусил почтальона. Я не особо слушал. И тут я услышал какой-то мокрый треск. Потом — тишина.
Внезапно на мониторе раздался долгий, монотонный звуковой сигнал.
Код синий. Комната наполнилась врачами. Я отступил назад, прижался к стене, поражённый тем, как быстро все происходило. Я наблюдал, как они окружили его, делают массаж сердца, выкрикивают цифры, и чувствовал ту пустую, тяжелую тишину, которая возникает, когда видишь, как жизнь покидает тело. Я никогда раньше не видел, как человек умирает, и это поразило меня сильнее, чем я ожидал. Это было глубоко несправедливо, так внезапно. Казалось таким жалким, таким недостойным, что чья-то жизнь могла просто оборваться вот так, в холодной комнате, практически в одиночестве. Я просто стоял там и смотрел.
И тогда я услышал его голос.
«Зачем эта баба тыкает мне в рёбра?» — раздражённо спросил он.
Я вздрогнул и сделал шаг вперёд, стараясь увидеть его — может, аппаратура сломалась и на самом деле он жив? Но врачи всё еще не отрывались от его тела. Глаза Эрла были стеклянные, рот приоткрыт, а мониторы все еще издавали пронзительные звуки. Но я слышала его голос так же отчётливо, как и несколько мгновений назад.
«Вы глухие или просто идиоты?»
Я издал какой-то свистящий звук. Медсестра взглянула на меня. «Вы в порядке?»
Я пробормотал что-то, о том, что мне послышался его голос, и она мягко кивнула.
«Это просто реакция на стресс. Вам показалось. Такое иногда случается».
Я был слишком ошеломлён, чтобы сказать, что до сих пор его слышу, и что он говорит всё громче по мере того, как растёт его злость от того, что его слова игнорируют. Теперь он вёл недовольный монолог, возмущаясь, что его не предупредили, что включат сигнализацию. Никто не замечал этого, даже когда он продолжал ругаться на «проклятый цирк» в своей палате.
Я ничего не сказал. Либо у меня случился психотический срыв, либо я слышал мертвеца. Ни один из вариантов я не мог рассказать своему начальнику. Мне нравилась моя работа, и если уж мне суждено было слышать мёртвых, я бы хотел быть тем, кто слышит мёртвых, имея при этом стоматологическую страховку.
Врачи пытались реанимировать Эрла почти двадцать минут. Ничего не вышло. Он умер. Его накрыли простынёй и вывезли из палаты, а он продолжал кричать во весь голос о том, что вызовет адвоката. Я слышал, как его возмущенный голос становился всё тише, пока его увозили на каталке по коридору.
Я стоял в пустой палате, окруженный гнетущим гулом флуоресцентных ламп. Я всегда думал, что паранормальные явления — это какие-нибудь страшные дети с длинными волосами, выползающие из телевизора, или доски Уиджи, а не сварливый семидесятивосьмилетний старик, жалующийся на неуважение. Возможно, это был шок, но я был совершенно спокоен. Глухое, тяжелое спокойствие, которое чувствуешь сразу после автомобильной аварии.
Остаток смены я пребывал в каком-то оцепенении, все мои движения были автоматическими. Я механически выполнял свою работу, проверял жизненные показатели, перекладывал пациентов, которые были слишком слабы, чтобы двигаться самостоятельно, опорожнял судна. В моей памяти всё ещё звучал голос Эрла. Каждый раз, когда загоралась кнопка вызова, я чуть не подпрыгивал от страха. Мне казалось, что это он звонит из палаты, в которой его уже не было.
Когда я наконец закончил работу в 7:00 утра, восходящее солнце не принесло мне никакого утешения. Я поехал домой, не включая магнитолу, тишина в машине казалась тяжёлой и напряжённой.
Следующие четырнадцать часов я провел в состоянии чистого экзистенциального ужаса.
Я пытался уснуть, но каждый раз, закрывая глаза, видел эти стеклянные, безжизненные глаза. Я всё ещё слышал слабый, призрачный звук его ворчания об «ужасном отношении к пациентам».
К началу моей следующей смены сомнения пожирали меня изнутри. Я не мог работать. Не мог думать. Мне казалось, что я теряю остатки связи с реальностью. Мне нужно было знать. Мне нужно было увидеть его холодное, молчаливое лицо и доказать себе, что я просто переутомился и у меня галлюцинации. Может быть, я просто слишком много недосыпал, смотрел слишком много страшных фильмов.
Мой план был прост: войти, увидеть тело, ничего не услышать, хорошенько поплакать в машине и, наконец, позвонить своему психотерапевту, которого я игнорировал последние пару лет.
Семья Эрла жила далеко, поэтому его тело всё ещё лежало в морге, пока решались организационные вопросы. На следующей смене во время перерыва я проскользнул туда, моё сердце бешено колотилось в груди.
Он был там. Холодный. Окоченевший. Его кожа имела специфический синевато-серый оттенок. Я протянул руку и коснулся его запястья. Это было похоже на прикосновение к куску холодного мяса. Пульса не было. Дыхания не было. Голоса не было.
«Слава Богу», — прошептал я и даже рассмеялся от облегчения.
«Опять ты! — воскликнул Эрл. — У тебя есть мятные конфеты? У меня во рту такой привкус, будто я жевал старые носки».
«Черт возьми!» — прошептал я.
Мы разговаривали в морге около получаса, я шептал и каждые тридцать секунд поглядывал на дверь, ожидая, что зайдут охранник или судмедэксперт и застанут меня за оживленной беседой с покойником. Я сказал Эрлу, что он мёртв, и он воспринял это довольно спокойно, учитывая обстоятельства. Спросил, может ли он услышать мнение другого специалиста, но поскольку я своими глазами видел, как он умер, я ответил ему, что диагноз довольно точный.
«Это должно было однажды случиться, — проворчал он. — Я просто думал, что будет больше арф. Или хотя бы шведский стол».
Я сказал ему, что, похоже, слышу его только я, и он спросил, не думал ли я когда-нибудь стать детективом. Я задал Эрлу миллион вопросов о его жизни, чтобы проверить, действительно ли это он. Я тут же достал телефон, прислонившись к холодному металлическому стеллажу, и нашёл его некролог, перепроверяя каждую деталь, которую он упоминал. Не знаю, может я хотел доказать, что всё это дурацкий розыгрыш. Но всё совпало. Имя дочери, карьера в страховой компании, зернистая фотография мужчины, держащего трофей за «Лучшую гибридную чайную розу 2014 года». Всё, что он мне рассказал, было абсолютно верно, вплоть до имён в гостевой книге от людей, которых я, конечно же, никогда не встречал.
«Черт возьми», - вздохнул я, но на этот раз тише, смиряясь с происходящим.
Мой перерыв подходил к концу. Я сказал, что мне нужно вернуться к работе, и тут Эрл начал паниковать.
Он не хотел быть похороненным. Он просил меня вытащить его оттуда. Умолял. Он сам не понимал, что происходит, но не мог смириться с мыслью, что окажется там, если ничего не изменится. Один. В полной темноте. Возможно, навсегда.
«Пожалуйста, малыш. Я не хочу там находиться. Не в таком состоянии».
Его голос звучал испуганно. Не как у призрака или чудовища, а как у старика, до смерти напуганного тяжелым, удушающим грузом тёмного ящика, в котором он может провести вечность. Это была ужасная участь.
Я представил, как он годами, десятилетиями беспомощно кричит в бархатную обивку гроба.
Весь мой разум кричал «нет», но мой рот, одержимый неким блуждающим чувством эмпатии, сказал другое.
«Я... я что-нибудь придумаю», — услышал я свой собственный голос.
Мне потребовалась вся оставшаяся смена, чтобы осознать всю тяжесть моего обещания. Сидя в машине, я так сильно сжимал руль, что у меня побелели костяшки пальцев. Десять минут я смотрел на указатель выхода из больницы, двигатель работал на холостом ходу, и я пытался понять, в какой момент я превратился в главного героя фильма ужасов. Мой вторник должен был пройти совсем не так.
«На что я только что согласился?» — прошептал я в сторону пустого пассажирского сиденья.
Ответа не последовало. Пока нет.
Часть меня всё ещё надеялась, что я схожу с ума. Я мог бы просто позволить ему быть похороненным, как нормальный человек. Мне следовало поехать домой и забыть обо всём этом. Но я не мог не думать о старом, испуганном мужчине, лежащем в сознании и в одиночестве там, где никто не мог его услышать. Я не смог бы жить с собой, если бы оставил его там гнить в полной изоляции.
Я знал, что должен сделать. Я не могу украсть его тело до похорон, это обязательно заметят. Придётся подождать до окончания. А это значит, что придётся выкопать труп. Отлично, кто вообще этим занимается в наши дни, кроме извращенцев? Я стану преступником. Я часами метался и паниковал.
Согласно некрологу в местной газете, прощание пройдёт в среду после обеда. Это дало мне один день.
Я дождался похорон, увидел, где его закопали, и постарался всё запомнить, стараясь при этом выглядеть совершенно обычным скорбящим знакомым. Поминальная служба была короткой и на удивление многолюдной, учитывая, как активно он спорил со всем, что о нём говорили. Я видел, как его семья вытирает слезы, держась за руки, не желая отпускать его. Если бы они только знали.
Той же ночью я вернулся с лопатой, которую купил в хозяйственном магазине в двух городах отсюда, расплатившись наличными. Всю дорогу я говорил себе, что доберусь туда, одумаюсь и развернусь.
Я не развернулся.
Я припарковался и вышел из машины, с сумкой на плече и лопатой в руке, одетый как мужчина, которому совершенно не место на кладбище после полуночи.
Старые ворота кладбища были заперты. Я сказал себе, что, наверное, лучше, что на этом все и закончилось. Что мне просто нужно идти домой. Что я немного отдохнул после морга, отвлёкся и выспался. Что это было галлюцинацией, реакцией на стресс. Или, может быть, Эрл уже замолчал, и его упрямая задница наконец-то отправилась в загробный мир.
Я перекинул через забор свою сумку, и затем перелез сам. Немного пошатываясь, я приземлился в мягкую грязь. В темноте неподалеку послышался громкий шорох. Я замер, испугавшись, что кто-то меня услышал. С надгробного камня на меня осуждающе смотрел енот. Я посмотрел на него в ответ. Мы оба продолжили заниматься своими делами.
Я направился к месту последнего упокоения Эрла.
Моя лопата вонзилась в землю.
Не успел я даже пробиться сквозь верхний слой почвы, как услышал громкий голос Эрла. Я огляделся, чтобы убедиться, что я один, но, похоже, никто за мной не наблюдал.
Я боролся с невыносимым физическим истощением, выкапывая его: лёгкие горели, руки покрылись мозолями, но, к счастью, это была свежая, рыхлая земля, которая еще не успела утрамбоваться. Я подцепил крышку и открыл гроб. К моему облегчению, он был не заперт. Видимо, считается, что мёртвые обычно ведут себя хорошо.
«Ты пришёл! Я уже начал думать, что ты струсил», — сказал Эрл с такой искренней радостью, что у меня в груди что-то сжалось. Затем, после небольшой паузы: «Посмотри, они не нанесли мне слишком много румян? Я же специально говорил дочери, чтобы она не позволяла им использовать румяна».
Я пробормотал, что не заметил.
«Ну, посмотри».
«Я не собираюсь этого делать, Эрл, я сейчас занимаюсь осквернением могилы, мне нужно, чтобы ты…»
«Быстрый взгляд. Это займет две секунды».
Я посмотрел. Румян действительно было многовато.
«Да», — признал я.
«Я так и знал», — сказал он.
Я завернул его в брезент, стараясь не думать о том, что держу в руках, и вытащил из могилы. Затем дрожащими руками засыпал яму землей и притоптал, чтобы могила не выглядела свежевскопанной. Я вернулся к воротам кладбища и яростными, паническими рывками перетащил его через забор, останавливаясь каждые несколько секунд, чтобы прислушаться, не идет ли кто-нибудь.
«Не торопись, малыш, мне все равно уже некуда спешить».
Наконец я посадил его на заднее сиденье своей машины и поехал домой, строго соблюдая скоростной режим и все правила движения. Видеодомофон Ring моего соседа Гэри зафиксировал, как я в 2 часа ночи с трудом занёс в квартиру большой и тяжёлый предмет странной формы.
Я усадил Эрла на диван, словно мрачную декоративную подушку. Потом сел на кухне, поел хлопья и погрузился в глубокие сожаления о поступках, которые привели меня сюда. Каждый из них казался ужасной ошибкой, которую я никогда не смогу исправить.
«У тебя есть кабельное телевидение?» —спросил Эрл из соседней комнаты.
Это было примерно неделю назад.
Каждое утро я просыпаюсь с убеждением, что, войдя в гостиную, обнаружу на диване безмолвный, мёртвый, разлагающийся труп. Так и происходит, за исключением одного: он никогда не молчит. Обычно он уже в середине своей тирады о том, что современное телевидение — это мусор.
Вот как обстоят дела.
Это… на самом деле это даже приятно, в самом извращенном смысле этого слова. Впервые за много лет я прихожу домой к человеку, который хочет услышать о том, как прошёл мой день. Он слушает. Он задаёт вопросы. Я и не подозревал, как сильно мне этого не хватало. Кого-то, кто не заставляет меня чувствовать себя так, будто я играю чужую роль. Нас связывает травматическая связь, он буквально видел меня в худшем моем состоянии, поэтому я не должен пытаться выглядеть нормальным. Я могу просто существовать. Он ворчлив и имеет свое мнение по любому вопросу, но он первый человек за десятилетие, кто не позволяет мне раствориться в собственных мыслях.
Мне также удалось привлечь его внимание к другим сериалам, помимо «Дымка из ствола». Ему очень нравится шоу «Лучший пекарь Британии», и он всегда делает вид, что ему все равно, кто победит, но во время судейского раунда становится очень тихим и внимательным.
Мы играем в джин-рамми. Он жульничает. Я знаю, что он жульничает. Не спрашивайте, как.
Разумеется, не всё было так безоблачно. Вот основные проблемы, с которыми я сталкиваюсь:
Запах. О, боже, этот запах. Если вы когда-нибудь задумывались, каково это – жить в мусорном контейнере, полном сырой курицы, пролежавшей под июльским солнцем, и заглушать этот запах лишь одним оптимистичным распылением освежителя воздуха Febreze «Linen Fresh», то позвольте мне сказать: к нему никогда не привыкнешь. Запах гнили поселился в моей квартире так надёжно, словно платит арендную плату. Первые пару дней он был едва уловимым, как слабый аромат в холодильнике, когда ты присматриваешься к мясу и гадаешь, можно ли его ещё есть, или лучше не рисковать. Потом он расцвёл. К четвертому или пятому дню он пропитал всё вокруг. Ткань дивана впитывает его, как дешевое вино. Мои шторы теперь пахнут так, словно в них заворачивали мёртвого скунса. Я трижды стирал одежду самым сильным моющим средством, которое смог найти, но к тому времени, как я её надеваю, запах возвращается.
Я перепробовал всё, кроме поджога. Мощные устранители запахов только превращают запах во что-то химическое, но от этого не менее ужасное. Рассыпанная пищевая сода сделала мою квартиру похожей на наркопритон. Я даже смастерил дешёвый очиститель воздуха с фильтрами из активированного угля, но он просто стоит и хрипит, словно пребывание здесь оскорбляет его.
Мой сосед Гэри начал слоняться по коридору, подозрительно поглядывая на мою дверь. Я небрежно заметил, что, по-моему, в стенах умерло какое-то животное, что, технически, не так уж и далеко от истины, и он просто кивнул. Хотя я не уверен, что смог его убедить.
Мне нужна помощь, иначе я совсем сойду с ума. А ещё меня, наверное, посадят в тюрьму. Пожалуйста, хотя бы подскажите, как справиться с этим запахом.
Есть еще одна проблема: Эрл постоянно требует внимания. Он совсем не спит. А это значит, что у меня больше нет никакой личной жизни. Совсем никакой. На этом я, пожалуй, остановлюсь.
У него также есть твёрдое мнение обо всем, и он не перестает им делиться. О погоде. О моих предпочтениях в еде. О том, как я живу. О том, как расставлена моя мебель. Обо всём.
Также произошло кое-что новое, о чём я хочу упомянуть, но не хочу слишком задумываться. Всё началось с малого. Уже дважды я смотрел телевизор, и у меня просто… дёрнулась рука. Сильно. Рефлекторно. Один раз, когда кто-то в кулинарном шоу пренебрежительно отозвался о жарком из говядины, и ещё раз во время серии «Дымок из ствола», когда помощник шерифа сделал что-то, что, по-видимому, показалось Эрлу личным оскорблением. Оба раза я посмотрел на него. Он был совершенно неподвижен, как всегда, взгляд устремлён вперёд. Но что-то в его положении показалось мне самодовольным.
«Это ты сделал?» — спросил я во второй раз.
Пауза. «Что сделал?»
«Пошевелил моей рукой».
«Рука должна шевелиться, — сказал он. — В этом её предназначение».
Я оставил это без внимания, потому что у меня не было веских контраргументов, а также потому что мне действительно не хотелось продолжать разговор, который последовал бы за этим.
Я попытался эмпирически изучить ситуацию и исключить все другие возможные объяснения. Я провел все возможные тесты, чтобы доказать, что всё это мне не мерещится. Я выхожу за продуктами, спрашиваю, что пропустил в сериале, а потом тихонько проверяю IMDb. Он всегда прав. Я также проверил всю историю его жизни. Однажды проехал мимо его старого дома (чувствуя себя настоящим маньяком), но каждая деталь совпала с его рассказами, вплоть до покосившегося почтового ящика.
Вот что я исключил:
Он не демон. Я проверил это в первую очередь, потому что насмотрелся фильмов ужасов и понимал, что было бы глупо этого не сделать. Наверное, мне не следовало раскапывать могилу и притаскивать в свой дом мертвеца только потому, что он меня об этом попросил, но, как говорится, задним умом все крепки. Я нашёл интернет-магазин Ватикана и заказал несколько маленьких флакончиков со святой водой, освященных самим Папой Римским, что, между прочим, само по себе было работой на полный рабочий день. Я перелил воду в пульверизатор и щедро опрыскал Эрла, пока он был занят просмотром «Дымка из ствола», надеясь получить какую-нибудь реакцию. Я ожидал, что он закричит, начнёт плавиться, или что-то не менее драматичное. Может быть, что взлетит вместе с диваном. Но он только закатил глаза.
«Я не растение», — раздражённо сказал он.
«Успокойся, — сказал я. — Я просто проверяю, не демон ли ты».
«…с помощью пульверизатора?» — спросил он после паузы.
«Да».
«Я бы знал, будь я проклятым демоном», — сказал он.
«А рассказал бы мне?»
«…справедливо», — ответил он.
Раз уж мы прояснили ситуацию, я, не скрываясь, достал крест, который купил в последний момент, потому что для бесплатной доставки мне нужно было собрать заказ на сумму в сорок долларов. Я поднял его и попытался прочитать несколько отрывков из статьи «Как изгнать демона» на Wikihow на своем телефоне. Ничего. Я попробовал дотронуться до него крестом, надел ему на шею, и ничего не произошло, кроме того, что он сказал, что это «довольно стильно». Либо Эрл настоящий, либо католицизм просто не подходит для решения подобных вопросов, но мне лень разбираться во всех основных и второстепенных религиях, поэтому я пришёл к выводу, что это не дух и не демон, а просто ужасный, надоедливый старик.
Я также пробовал жечь шалфей, но это вызвало только сработавшую пожарную сигнализацию, и сосед начал стучать в мою дверь. Мне пришлось объяснять, что я готовлю, но даже мне самому это показалось неубедительным.
Может, у него остались незавершенные дела?
Мы много об этом говорили. По любым объективным меркам, жизнь Эрла была полноценной и достойной. Он поступал правильно по отношению к своей семье. Он говорил то, что нужно было сказать. У него не было очевидных неразрешенных обид. И все же, всякий раз, когда я говорю ему, что не могу исполнить какую-то его просьбу, он задумчиво смотрит на меня и говорит, что, возможно, именно это и удерживает его на земле. Что моё нежелание, скажем, проехать мимо его старого дома во вторник вечером, чтобы посмотреть, правильно ли новый владелец поливает гортензии, — это и есть то самое препятствие, стоящее между ним и вечным покоем.
Я сказал, что незавершенные дела так не работают. Он спросил: «Откуда ты знаешь?» Я ответил: «Не знаю».
Вот что мне еще предстоит выяснить:
Как мне ему помочь?
Пожалуй, главный вопрос — как замедлить его разложение. Я изучаю способы сохранения мёртвых тел. Он предложил таксидермию, сказал, что хотел бы, чтобы я повесил его голову на стену, как охотничий трофей. Эта идея вызывает у него пугающий энтузиазм.
Но это подводит меня к другому аспекту вопроса. Насколько его душа является частью его тела? Как бы меня ни тошнило от этой мысли, если я отрежу ему голову, убьет ли это его? Плохо ли вообще убивать его? А как насчет кремации? Я не могу отвезти его в похоронное бюро, не ответив на множество неудобных вопросов, и я сомневаюсь, что смогу самостоятельно разжечь костёр, в котором сможет сгореть тело, так что это, пожалуй, вообще исключено, но я действительно не знаю, освободит ли это его или просто превратит в очень своенравное облако пепла.
Мы обсуждали разные варианты, и я подумывал о проведении небольших контролируемых экспериментов, тестируя удаление небольших фрагментов тела, но это занятие не вызывает у меня энтузиазма. Меня физически тошнит от одной мысли об этом процессе. Теоретически я мог бы извлечь один его глаз, и если он всё ещё будет видеть им, то это даст нам направление для дальнейших действий. В худшем случае он сможет видеть одним оставшимся глазом, но тогда мы поймём, что у расчленения тела есть последствия. В любом случае его глаза, как и всё тело, будут продолжать разлагаться, так что терять особо нечего. Он говорит, что его голубые глаза — его лучшая черта, но я с этим не согласен, учитывая, что сейчас они выглядят как перезрелый виноград. Но, возможно, мне придётся всё-таки это проверить, потому что время не на нашей стороне. Если, конечно, он не хочет оказаться запертым в моей морозилке.
И самый главный вопрос, который меня мучает: могу ли я слышать только Эрла, или других мертвецов тоже? Проверить это гораздо сложнее. Мне не хочется снова раскапывать могилы.
Если я могу разговаривать с другими мертвецами, обязан ли я это делать? Меня ужасает мысль о том, что кто-то ещё, подобный ему, может оказаться в одиночестве, темноте и холоде могилы, осознавая всё происходящее. Но бы солгал, если бы сказал, что мне не любопытно это узнать.
Более того, есть мысль, к которой я постоянно возвращаюсь и от которой никак не могу избавиться. На самом деле, это идея Эрла. Он постоянно поднимает эту тему. Есть нераскрытые дела о пропавших, говорит он. Неизвестные, неопознанные люди. Он думает, что я мог бы дать им голос. Что, возможно, всё это — дар Божий. И я думал об этом больше, чем хотел бы признать. Это безумие, но эта мысль постоянно возвращается ко мне. Возможно, действительно нет другого способа опознать некоторых из них. Надеюсь, это не перерастёт в катастрофу, но, может быть, я мог бы хоть немного помочь. Неподалеку произошла серия убийств, и, возможно, я даже сумею помочь найти убийцу, если жертва сможет сказать мне, кто это сделал.
Я думаю, у Эрла добрые намерения, но ему не приходится разбираться с тем, что это на самом деле значит. Я также думаю, что ему просто скучно и, как ни странно, одиноко. Я единственный человек, с которым он может поговорить, и как только я ухожу на работу, он застревает там, в одиночестве, не видя ничего, кроме ночных телепередач и собственных мыслей. Он хочет, чтобы я нашёл других таких же, как он. Но это приводит меня к другому вопросу: что произойдет, если я это сделаю? Если другие трупы окажутся такими же, как он, — в сознании, способные говорить, застрявшие в своих мёртвых телах, — то я не могу представить, чтобы они захотели быть захороненными, когда поймут, что есть возможность, предполагающая что-то кроме одиночества в закопанном ящике. У меня уже есть один разлагающийся сосед по комнате, и я едва справляюсь с этим. Я не готов ни физически, ни эмоционально, ни юридически, ни духовно к тому, чтобы создать приют для недавно умерших. Я не могу допустить появления новых мертвецов. У меня нет места.  
Я понимаю, что у меня уже должен быть более продуманный план, но его сложно составить, и я не могу просто так выбросить Эрла на помойку. Пока мы не определимся с его дальнейшими планами, перезахоронение будет жестоким, и он категорически против. Я объяснил ему это всё, и он в основном согласился, за исключением тех моментов, где он не согласен (а их большинство). К тому же, он начинает мне нравиться, хотя я не показываю ему этого.
Итак, я изложил всё подробно. Как я уже сказал, мне нужны советы. Не стесняйтесь задавать вопросы, я не буду говорить ничего, что могло бы помочь найти меня, но в остальном отвечу. Сомневаюсь, что вы когда-либо сталкивались с чем-то подобным, но любая помощь будет кстати, даже общие советы по поводу паранормальных явлений: как с этим справиться, какие могут быть дальнейшие действия или даже как поступить с соседом по комнате, который никогда не выходит из дома.
Я рассказал Эрлу о том, что написал этот пост, и он от души посмеялся. Он говорит, чтобы я передал вам всем, что «Дымок из ствола» — это классика, и вам всем стоит смотреть его почаще.
P.S.: Эрл говорит, что, по его мнению, его внуки пользуются Reddit, так что, если вы это читаете, извините, что я откопал вашего покойного дедушку. В свою защиту скажу, что он был очень настойчив.