Долистал до самого начала, когда у родителей появился цветной фотоаппарат, ну и на первой странице — мой пятый день рождения. Дела в семье, кажется, уже не очень, но хотя бы пока что не девяносто восьмой год. Я стою рядом с тортом, свечи горят, я готовлюсь их задуть. С самого краю фотографии стоит черноволосый пацан моего возраста, видно только половину тела и половину лица, как будто он не успел в кадр войти. Но смотрит на меня, улыбается.

Странно конечно, но мало ли что тогда было, может сын соседки, или какой-нибудь троюродный брат.

Листаю дальше — девяносто шестой, я у бабушки в Муроме, сижу с игрушечной двустволкой (дед подарил) за столом перед огромной миской малины (сам нарвал), охраняю. В углу кадра тот же мальчик, только на год старше, смеется, бежит к столу, смотрит на меня.

Ну точно какой-то родственник, только вот я его убей не помню.

Девяносто седьмой, первое фото класса. Вот я, третий слева в нижнем ряду, вот рядом мои друзья… ну если их так можно назвать, вот рядом с ними парень, который однажды толкнул с лестницы девчонку так, что она сломала позвоночник, вот другой парень, из-за которого я одну зиму вообще в школу не заходил, наворачивая по городу круги в разгар Февраля… а вот тот же самый пацан что и раньше, теперь в школьной форме.

Ну не может такого быть, я бы запомнил. Я до сих пор всех в этом классе могу по имени и фамилии назвать, а его — нет. Ну и блин, если бы со мной троюродный брат в школу ходил, я бы тоже не забыл. Наверное.

Тут мне стало немного не по себе. Звоню маме, привет мол, как дела. Мама рада как не в себя, кажется это первый раз, когда я ей звоню. Поговорили немного о том, как у неё здоровье, как себя ведет собака, как дела у дяди Бори, как тетя Валя расстроилась, что я не позвонил поздравить с юбилеем.

Спрашиваю её небрежно, мол разбирал старые альбомы, запамятовал как родственника звали. Она удивилась, задумалась. Несколько имен поперебирала — может Толя, сын близкой (тогда) подруги. Может Виталик, двоюродный брат. Но когда я про школу сказал, твердо ответила — не было такого, абсолютно точно. Толя во французскую гимназию пошел (меня не взяли), Виталик на два года младше. Может путаю с кем-то? Вот Руслан у меня в классе был, хороший мальчик, вот с Федей я дружил. В общем, перебрала всех, кто об меня все детство ноги вытирал. Как тогда на мои проблемы глаза закрывала, так и сейчас ничего не изменилось.

В общем я попрощался и продолжил листать альбом.

На каждом классном фото — он, смотрит на меня и улыбается. Красивый, сволочь. На полголовы выше, в плечах шире, лицо мужественное. Не то что у меня.

И с каждым фото — чуть ближе ко мне.

Альбом кончился на две тысячи третьем, но меня уже потряхивало. Дальше отец купил себе цифровую камеру, а мы переехали в столицу. Я полквартиры разворотил, пока не нашел карты памяти.

Отец много всякой фигни фотографировал, в основном природу. Если честно, таланта у него особо не было. Ну, я так думаю. Сам я фотографироваться не любил — и не люблю — но сколько-то фоток со своим участием за несколько часов всё-таки нашел.

Самое стремное, что после переезда в столицу парень с фоток не исчез. Вот соревнования по баскетболу в старших классах — ух, как я его ненавидел. В середине кадра я, пытаюсь не уронить мяч — в нескольких метрах он, сигналит мне что открыт для паса.

Вот я собираюсь на первый концерт «Тараканов», вот мои друзья — первые более-менее настоящие, вот с краю он стоит, в такой же черной футболке как я, только она идет ему больше.

Вот школьная дискотека, я стою с краю у колонны, а вот он… разговаривает с моей первой любовью. Он улыбается (но смотрит все равно на меня), она смеется. Что за хрень.

И дальше с каждой фоткой он все ближе и ближе к центру кадра. Выпускной, похороны, чья-то свадьба — неважно, он тут как-тут, улыбается во весь рот, знает что отлично выглядит, в себе уверен на все сто, гнида… и одет везде как я.

Одет как я.

Тут меня совсем пробрало холодным потом, и я начал листать фотки обратно. На фотке с дискотеки одет как я. В школе тоже одет как я, даже в старших классах, когда форму уже отменили. Везде одет как я, только идет ему это больше.

А потом я заметил кое-что такое, от чего у меня совсем волосы на загривке зашевелились.

Он на фотках становился все ближе и ближе ко мне. Ну да, я про это уже говорил, когда листал вперед. Только листал-то я уже не вперед, понимаете? Я листал назад. Те же фото, которые уже видел. Он на них становился все ближе и ближе ко мне.

Ладно, с цифровыми данными всякое может быть. Я захлопнул ноут и схватил альбом.

Та же история.

Трындец.

Я отбросил альбом на пол, а он открылся на первой странице. Я склонился над тортом, готовясь задуть свечи. Он — тоже. И смотрит на меня.

Я сидел ещё где-то час, боясь пошевелиться. Ничего не происходило. Встал, закрыл альбом — ничего. Успокоился немного. Может пиво с димедролом?

Ещё через час попустило немного. Открыл альбом — обычные фотки, никакого стремного мальчика. Мама пишет — если в гости не приезжаешь, пришли хоть фото.

Подбоченился, приосанился, щелкаю селфач на телефон. На селфи я с телефоном и он, приобнимает меня за шею.

Только смотрит не на меня, а в камеру. Ну, то есть прямо на меня-настоящего.

Оставив озадаченного новичка, Альберт ретировался.

Медкнижка на ощупь оказалась теплой. Открыть ее почему-то не удалось, хотя ни замков, ни даже резинки на корочке не было.

Ответ нашелся в начале инструкции.

Медкнижка — своего рода архив воспоминаний этого человека. Просто так открыть его и погрузиться в чтение нельзя: это опасно для личности читающего. Дмитрий Иванович утер выступивший пот — забыл, дурак, в каком месте работаешь? Хорошо хоть, что открыть не вышло.

Чтобы получить доступ, книжку полагалось положить на стол и посмотреть на нее в отражении зеркала.

- Ух бля. — Послушно проделав это, Дмитрий Иванович увидел, что на медкнижке появились несколько закладок. Перевел глаза на реальную книжку — закладок не было.

Теперь нужно было потянуть за закладку. Высунув язык от старания — не так-то удобно оказалось управлять своей рукой в отражении — Дмитрий Иванович проделал и это.

…и внезапно очутился в тумане.

***

- Ух бля. — повторил огорошенный чиновник. — Хорошо хоть, додумался заранее инструкцию прочитать, и там про эту дичь рассказали.

В очертаниях тумана угадывалась безлюдная улица на отшибе. Фонари горели через один. Произошло это явно не вчера: вдалеке еще виднелся старый ларек — такие давно посносили.

По изрытой ямами проезжей части кое-как передвигался мужчина. Явно нетрезвый или под чем-то, он ковылял неуверенными зигзагами, да еще и двигался не напрямик через дорогу, а наискосок.

Вылетевшая из-за поворота «Ауди» начала тормозить и уворачиваться. Но у пьянчуги, видать, промелькнула искра сознания, и он решил увернуться. Да только направление выбрал неудачное, и прыгнул прямо под массивный широкий бампер.

В выскочившем водителе Дмитрий Иванович узнал своего «клиента». Альберт был прав: Кирилл Викторович Алексеев явно перенес пересадку волос, потому что его более молодая версия щеголяла огромными залысинами.

Вокруг его силуэта мелькали всполохи.

- Серый, черный, красный — тревога, страх, гнев. — вспомнил Дмитрий Иванович таблицу из инструкции.

Подскочив к телу, Алексеев нагнулся, но тут же выпрямился и заскулил. Вокруг него остались только черные всполохи ужаса. Они стали настолько густыми, что в туманной дымке его черный силуэт прорезался четко, контрастно. Однако водитель быстро взял себя в руки. Оглянувшись по сторонам, он убедился, что поздней ночью на окраине безлюдно. Жилые дома виднелись вдалеке, по обе стороны дороги — то ли склады, то ли промзона, то ли гаражи.

Оттащив труп на обочину, Алексеев столкнул тело под откос, еще раз оглянулся, прыгнул в «Ауди» и умчался.

Картинка внезапно сменилась.

Алексеев явно бухал не первый день. Чернота вокруг него слегка потускнела, но теперь в ней мелькали сполохи беспокойства, тревоги, вины. В кухне — между прочим, огромной, с новеньким ремонтом и недешевой техникой — пол и стол были заставлены бутылками. Услышав дверной звонок, Алексеев неловко вскочил из-за стола, а чернота вокруг него мигнула, вытеснив остальные оттенки. Но ему нанесли визит не полицейские, а мать.

Услышав, как пьяный Алексеев рыдает, рассказывая матери о произошедшем, Дмитрий Иванович вздохнул, закрыл глаза, поднял вверх правую руку — ту, которой брался за закладку — свел пальцы в щепоть, и разжал.

И оказался в своем кабинете.

Зеркало от неожиданности выпало из руки, но уцелело. Теперь на медкнижке никаких закладок не было. Дмитрий Иванович извлек из стола зеленый карандаш, и поставил на обложке маленький крестик.

***

- Ну да, а ты как думал? Это я еще по прежней работе помню. Аффекты, изменщики, ДТПшники — это ж не Чикатилы тебе. Некоторые даже в петлю лезли, как отойдут. Даже пьяная поножовщина и драки со случайным смертельным исходом — и таким по большей части обычный люд занимается. Проспится, на утро не помнит нихера. А как вспомнит — так в сопли, или даже с чистосердечным приползает, если в башке что-то есть.

Очередную порцию знаний Альберт снова выдавал в обеденный перерыв.

- Но с этими-то хоть легко разобраться. У меня вот был случай. Кобыла молодая совсем, и красивенная — даже в Погружении шишка задымилась. Но не тупая, в больничке работала, интенсивисткой. В реанимации, короче. Так она после очередной тусовки дозировки перепутала, и из-за нее мужик на операционном столе на тот свет отправился. А пиздюхе — хоть бы хны. Батя у нее был не из простых, а померший — наоборот, обычный работяга, да еще и без семьи, так что дело замяли. Так медсестричка как только услыхала от папаши, что тот все порешал — мгновенно из головы все выкинула. Не поверишь, вокруг нее и так черноты почти не было, и та на глазах испарилась. А спустя пару лет она снова в похожую жопу встряла, и тоже с рук сошло. Она после еще по пьяной лавочке об этом хвалилась хахалю своему.

- И куда ее в итоге?

- Вообще ее бы по-хорошему в «перезрелыши» отправить. Дамочка-то явно и без нашей сортировки в Ад попадет. Но очень уж мне ее рожа самодовольная не понравилась. Короче, пометил я ее своим черным карандашиком.

- Кстати! — осенило вдруг Дмитрия Ивановича. — А что с ними после становится? Ну, вот, отсортировали мы их по категориям… А то в инструкциях инфы нет.

- Ты вроде мальчик взрослый, а вопросы дурные задаешь… Самому не доходит?

Дмитрий Иванович развел руками.

- Ла-адно, смотри. Сам ведь понимаешь, что души нужны нашим с тобой работодателям?

- Ага. — Дмитрий Иванович кивнул, хотя внутренне содрогнулся.

- Недозрелышей никто не трогает. Живут себе они дальше, как жили. Скорее всего, они и так попадут в Ад, просто позже, еще небо покоптят. Может, попадут на короткий срок, если он вообще конечен. А может, и не попадут вовсе. А может, Аду они не так интересны, вроде как вареная курица нам с тобой. Голод утолит, но удовольствия ноль. Плюс лично мое мнение — есть какие-то ограничения и у вышестоящего руководства. Мол, тех, кто совсем пропащий — забирайте, а таких вот неопределенных не трожьте. Короче, хер их знает почему именно, но мы таких и не трогаем.

Альберт прервался, отхлебнул кофе, и продолжил:

- Перезрелышей, скорее всего, наши тоже не трогают, потому что им и так одна дорога. Только вот ценятся они меньше. Кому охота перезревший помидор на стол ставить? Так, на соус или суп если только пустить. А вот те, кого мы отмечаем как «созревших»… Короче, их, походу, быстренько другой отдел прибирает. Я как-то чисто случайно в новостях увидал, как мужик, чья анкета неделю назад у меня на столе побывала, в речке бухой утонул. Хотя до этого он вообще не пил, от груди сотку жал и полумарафоны бегал. И я его в «созревших» определил.

- Дела-а… — только сумел из себя выдавить Дмитрий Иванович.

- А ты думал — в сказку попал? — хмыкнул Альберт. — Хотя если бы в сказку, то ровно так дела бы и обстояли, согласись?

- А если ошибиться? Ну, там, вот сегодня человек убил, завтра украл. А через год он бы вдруг остепенился, и в монастырь ушел бы до конца жизни?

- Вот за этим-то мы и нужны! — воздел палец вверх Альберт. — Если гражданин сейчас дошел до кондиции, нам ждать нельзя. Урожай нужно собирать вовремя.

***

После откровений Альберта приступить к работе было сложно.

Одно дело — отнять у опустившегося алкаша дачный участок в живописном месте, который достался тому от бабки. Какой ему прок? Зарастает земля крапивой, а могли бы на ней пару коттеджиков нормальные люди отгрохать.

Другое дело — отправить человека в Ад.

Однако рефлексировать весь день нельзя. Дмитрий Иванович все-таки пересилил себя, и отправился в Погружение.

С первой — молодой мамой, которая по дурости сама же притопила новорожденного в тазу — чиновник разобрался за несколько минут. Что тут думать: таким одна дорога.

Второй же заставил попотеть и «поскакать» по закладкам-воспоминаниям. Мужик в расцвете лет застал свою благоверную за изменой, вспылил, и захерачил и ее, и ее нового избранника. Ситуация недвусмысленная: тут любой святоша сорваться может. «Отмотав» назад, Дмитрий Иванович увидел, что мужик был далеко не святошей. Жену бил, тещу бил, дочку гнобил за малейшую провинность, на работе его прозвали Скотом. Изменять сам не изменял, ибо болел сильно по мужской части. Так что эмоциональный фон у него был тускло-черным от страха и его примесей чуть ли не полжизни. От того же, как оказалось, и дичь всякую творил по жизни — стыдился своей слабости, и боялся, что скоро умрет. А вот после содеянного сломался: сам в полицию позвонил, сознался. Короче, его анкету Дмитрий Иванович неуверенно, но отложил в «недозревших».

А дальше дело пошло споро.

Альберт, по его словам, иногда за день мог обработать десяток анкет. Решения он принимал небрежно, еще по ФСИНу вбив себе в голову, что «невиновных не бывает». Дмитрий Иванович до такого не дошел: в каждую анкету он старался погружаться внимательно, поэтому за день получалось проверить максимум тройку.

- Я к концу первого месяца в день пятерых легко закрывал. — ворчал Альберт. Хотя и беззлобно: в целом своим новым коллегой он был доволен. Крыша не поехала, философий о человеколюбии не разводит — и то ладно.

***

Незаметно пролетели три месяца.

Дмитрий Иванович втянулся, и даже получил первую солидную премию — как новичок, быстро дошедший до плановых отметок. Плановые показатели, впрочем, никто не знал. Но главное — что начальство не бьет копытом в гневе, а поощряет. Сумма была удивительно большой для госорганизации. На прежнем месте, конечно, и побольше удавалось урвать. Но в первые два года работы там Дмитрий Иванович осторожничал и перебивался мизерными подачками, пока не оброс связями и не был признан своим. Вдобавок все платежи за отопление и горячее водоснабжение нынешний работодатель перекрывал с переплатами.

Короче, грех жаловаться.

Кроме Альберта Дмитрий Иванович завел еще пару знакомств — с хмурым и злобным старожилом Фернаном, бывшим патологонатомом, и его противоположностью — смешливым Андрюхой, который отшучивался на вопросы о своем прошлом. Но, судя по мелькавшим у него в речи словечкам, Андрюха явно был из юридической братии. Их кабинеты находились на первом этаже, и пересечься с ними Дмитрию Ивановичу довелось лишь под конец первого месяца. Оба коллеги держались особняком, хотя если доводилось пересекаться на парковке или в коридоре — в молчанку не играли. Правда, Альберт их почему-то сторонился, и в их присутствии о работе не распространялся.

Зато к Дмитрию Ивановичу Альберт явно проникся дружескими чувствами. В нерабочее время коллеги не встречались — запрещено же. Но парковать свои машины старались рядом, чтобы вместе идти до работы и возвращаться.

В один из таких походов Альберт и поднял тему, которая откликнулась в душе Дмитрия Ивановича чуть ли не ностальгией по прежней работе.

- Слушай, а вы же на прежнем месте не на одну зэ-пэ выживали? — спросил тот в лоб, и кивнул на трехлетний «Санта-Фе», из которого вылез Дмитрий Иванович.

- Вообще-то госслужащим сейчас неплохо платят. — осторожно ответил тот. Говорить о таком среди его прошлых коллег было табу.

- Передо мной-то можешь не скромничать! — понятливо ткнул его локтем Альберт. — Хотя понимаю, вопрос ниже пояса. Но я его не из праздного любопытства задаю.

Заговорщически оглянувшись, Альберт придержал Дмитрия Ивановича рукой, чтоб тот шел медленнее.

- У нас тут тоже есть свои схемки… Одной из таких я с тобой великодушно поделюсь. Суть проста: больше анкет сдаешь — больше премия.

- И что, прям сильно больше?

Альберт озвучил. Дмитрий Иванович присвистнул. На его прежнем месте всего дважды удавалось за месяц срубить больше. И после по полгода от каждого звонка в дверь шарахался — слишком уж стремными были махинации.

- Не свисти! Кто знает, может, и это поверье не на пустом месте взялось?

- Дык неплохо ведь. Даже зависть взыграла.

- Зависть наши работодателям одобряют, молодец. А вот «неплохо» на хлеб не намажешь, братец. Надеюсь, с первой такой премии не забудешь, чей добрый совет к ней привел? — полушутливо-полусерьезно сказал Альберт.

- Слово бойскаута. — Дмитрий Иванович приложил два пальца к виску и козырьнул. — Колись давай, заинтриговал же.

- Все гениальное просто. Если человек попал к тебе на стол, значит, он уже близок к «созреванию». Никто не знает, что ты видишь в Погружении, и перепроверять это не станет. Ставить «двойку» за плохую работу и присылать ее на пересдачу — тоже некому. А значит что?

- Э-э-э… Быстро определяешься — больше анкет получишь в работу — выше KPI?

- Красава! У меня такие мысли возникли после пары первых Погружений. Только вот проверять поначалу сильно ссал — а вдруг кто контролирует, а я ему сейчас фуфла нагоню? Но как видишь, я жив-здоров. Пользуйся!

Дмитрий Иванович задумчиво почесал затылок.

- Хер знает, слушай. Мы ведь не вагон чермета с тобой «потеряли» при аудите. И не зека с дурью в кишке пропустили. Все-таки в спешке можем и кого нормального в котел определить.

- Не узнаю вас, дядя. — приторно удивился Альберт. — Опомнись, Димон. Нам с тобой не монашек на проверку присылают, и не невинных младенцев. Им что так, что так — одна дорога. Просто если ты их в «недозрелых» определишь, то пройдут они по ней чуть позже, и тебе за них уже ничего не перепадет.

Глава 6: Жаль, что сверхурочные брать нельзя

Долго думать Дмитрий Иванович не любил. Чем дольше размышляешь — тем больше найдешь поводов для «не». Поэтому в этот же день он решился.

Первые две анкеты проверил еще по-честному: вникал, вглядывался в свечение эмоций, несколько раз «скакал» по воспоминаниям, чтобы оценить последствия. В итоге, правда, оба кандидата все равно ушли в «созревших».

А вот третья попала туда же спустя пару минут после Погружения.

Бабка — Божий одуванчик — в принципе не была совсем уж дурным человеком. Характер только склочный, но кто на седьмом десятке таким не станет?

Но по совету соседки решила на старости лет срубить легких денег. Выставила свою «трешку» в центре, по-быстрому сбагрила какой-то молодой паре за почти десять миллионов, а через месяц накатала заявление. Так, мол, и так, обдурили меня хитрые мошенники, обманом продать заставили, и деньги после отобрали наличкой — «в безопасную ячейку спрятать». Денег нет, жить негде, сделку прошу считать недействительной.

- Вот же пизда старая… — возмутился про себя Дмитрий Иванович, едва оказавшись в Погружении.

А далее ситуация приняла более печальный оборот.

Покупатели, оказывается, еле-еле — как и многие в такой ситуации, впрочем — насобирали денег на «трешку». Расширяться надумали, потому что с трудом забеременели после нескольких лет попыток и лечения. Из-за стресса девчонка сперва слегла, после дите потеряла, и в итоге в петлю полезла.

А бабка, когда про то прознала — лишь позлорадствовала: вам-то теперь моя квартирка точно не нужна, вот и возвращайте!

С отвращением прервав Погружение, Дмитрий Иванович пометил ее анкету черным.

- Правду Бера говорит, нормальных среди вас нету. — со злостью пробормотал он.

***

Остаток осени, а за ней зима и весна пролетели быстро. В отделе Дмитрий Иванович даже чувствовал себя лучше, чем дома — жаль даже, что сверхурочные брать нельзя. Хотя инструкция не зря запрещает, что задерживаться в здании нельзя — Дмитрий Иванович трижды сталкивался с вещами, после которых человек неподготовленный вполне мог бы и в дурку отправиться. Сначала он чуть не шагнул по лестнице в запрещенное время — и если бы не Альберт, то узнал бы, что же бывает в таком случае. Лицо у коллеги было серым от испуга, поэтому вряд ли что-то хорошее.

Спустя месяц Дмитрий Иванович повстречал в коридоре человека, которого видел в здании впервые. Встретившись с ним глазами, бывший чиновник застыл на месте, не в силах прервать зрительный контакт. Визитер же спокойно прошествовал мимо. Только вот когда он шел по коридору — голова его поворачивалась, чтобы постоянно смотреть в глаза Дмитрию Ивановичу. Пока не повернулась так, что мужчина шел затылком вперед. К счастью, через десяток шагов свет мигнул, и страшный гость пропал, напоследок одарив улыбкой почти как у Алефа — пугающе длинной.

И совсем недавно Дмитрий Иванович чуть было не попал в то самое Время Тишины, о котором упоминалось в ТБ. О нем шепотом предупредил перепуганный охранник с утра, посоветовав до вечера не выходить в коридор. А вот Андрюхе не повезло — он возвращался с запретного для бывшего чиновника третьего этажа, и не успел вернуться в свой кабинет. Теперь в отдел ищут нового сотрудника — как обыденным тоном сообщил Альберт.

Тот же заменил пропавшего Андрюху. Чем именно занимался коллега — он не поделился, сославшись на запрет. Но намекнул, что ему теперь периодически приходится бывать на третьем этаже. А на его запястье, под часами, Дмитрий Иванович случайно заметил то ли тату, то ли шрам, которых раньше точно не было.

Сам же бывший чиновник оптимизировал — как он сам считал — рабочий процесс.

Погружения теперь не отнимали у него больше четверти часа, и «недозрелышей» в результате оставалось ничтожно малое количество. Да и тех выбирал не по справедливости, а наугад. Вообще можно было бы справляться гораздо быстрее, но он опасался, что тогда план могут увеличить. Поэтому больше десятка анкет в день не брал, ориентируясь на тот показатель, который до него задал Альберт.

Своих «подопечных» считать сначала не хотелось, а после стало лень. Но их счет приближался к тысяче — Альберт намекнул, что скоро Дмитрию Ивановичу перепадет крупная премия, которая полагается сотрудникам, достигшим этой отметки. На это бывший чиновник лишь пожал плечами: долго ли умеючи?

Беременная, от безденежья делавшая закладки. Сотрудник автосалона, навязывавший бессмысленные доп-ы клиентам, которые и так влезали в кабальные кредиты. Пенсионер, прикормиший собак, которые повадились ходить в его двор и едва не загрызли школьника. Астролог, которая составляла свои прогнозы через ИИ, а после хвасталась матери, что люди настолько отчаявшиеся и тупые, что готовы платить по сотне баксов за нейрослоп… Дмитрий Иванович недрогнувшей рукой отправлял их и им подобных в «созревших». Черный карандаш, подаренный Альбертом, давно закончился, а новый и не понадобился — исключения бывали очень редко.

***

Последняя анкета на сегодня по плану должна была отправиться в «недозревших» — их за неделю набралось всего двое. Супруга собиралась навестить мать и улетала почти на неделю вместе с дочкой. Так что Дмитрий Иванович собирался оторваться и уже забронировал уединенный домик на берегу озера, где его будут ждать девочки. Поэтому всю неделю неделю работалось плохо: мыслями он уже был там, в царстве разврата, алкоголя и дури.

На рассмотрение попал совсем молодой пацан, полгода назад получивший права. Мажор, но не капризный. Смазливый, но не бабник. Туповат, но упорный. Доучивался на юриста, чтобы работать в папенькиной фирме. Но экзамены старался сдавать сам. Дмитрий Иванович скривился: таких вот правильных и старательных он в последнее время возненавидел. В вину парню ставили то, что он уже троих телок отправил на аборты. Дуры сами на него вешались, а после раскручивали на откупные. Батя мажора пучил глаза, орал, даже бил его, чтоб хер научился в штанах держать, или хотя бы предохраняться. Но деньги давал — не отвлекать же сынка от учебы и первых шагов по карьерной лестнице?

Забыв о том, что намеревался отправить последнюю пятничную анкету в «недозревших», Дмитрий Иванович со злостью бросил ее в высокую стопку тех, кому вскоре полагалось отправиться в Ад. Вот почему так? Одни с детства имеют все, да еще и правильных из себя строят, а другим приходится жопу рвать!

Закончив работу и дождавшись, пока часы покажут 16.45, Дмитрий Иванович облегченно выдохнул — можно сдавать отчет и мчаться в заветный домик на берегу. Подумав, он решил заскочить к Альберту и попросить еще денек отгула — башка после сессий с удушениями работала как хер пенсионера. Лучше уж поотмокать в джакузи, полечиться холодненьким немецким светлым. А если в голове распогодится, то и в массажку сгонять под вечер, чтоб спалось лучше.

Альберт тоже заканчивал: сортировал стопки пятничных анкет. Дмитрий Иванович понятливо хмыкнул: отмеченные черным медкнижки высились горой. Сейчас перед коллегой осталась всего одна, и в руке у него уже были два карандаша.

- Закончил? — не поднимая головы задумчиво спросил Альберт.

- А то!

- Снова всех в «созревших» записал?

- Обижаешь, начальник! — просипел Дмитрий Иванович, пытаясь спародировать Вицына из «Джентельменов удачи». — Две невинных души затесались на этой неделе среди грешного сброда.

- Никак такие правильные?

- Как же. Я наугад две анкеты выдернул. Один, кажись, завалил кого-то. Вторая врачиха, мутила что-то с сильнодействующими и нарикам толкала. — Дмитрий Иванович озадаченно нахмурился: — А что, с моим KPI что-то не так? Ты только скажи!

- Да не суетись ты, все окей. — Понятливо ухмыльнулся Альберт. — Заработался я, плюс конец месяца — одни отчеты в башке.

Приняв решение, он уверенно взял черный карандаш, и сделал пометку на последней анкете.

- Давай, поехали. Смотрю же, что жопа в мыле. Колись, организовал очередной блудняк под Светкино отсутствие?

- Есть немного! — облегченно осклабился Дмитрий Иванович. — Слушай, а добавишь еще денек к моим отгулам? Боюсь, не хватит восстановиться.

- Не вопрос! Ты свою работу сделал с запасом, теперь могу хоть два выделить.

Обрадованный донельзя Дмитрий Иванович выскочил за дверь. А Альберт, улыбнувшись в ответ коллеге, мельком взглянул на обложку последней анкеты. «Лыков, Дмитрий Иванович. 1978 г. р.».

И черный плюсик в углу.

***

Леха спешил.

70 км/ч по ночному проспекту — превышение, но без особой борзоты. На участках без камер здесь почти все так ездят.

Леха спешил домой — хвастаться. Свое первое дело он выиграл, и выиграл чисто. Без батиной протекции, без взяток — ну, кроме чисто формальных, чтоб тебя специально не валили. Без чернухи через знакомых ментов, без запугиваний, без чудесного «нахождения» свидетелей и прочей грязи, от которой он всеми силами старался отстраниться.

Пальцы барабанили по рулю под Lorna Shore. Пробок нет, еще минут десять — и он дома. Отец наверняка будет хмыкать и брызгать сарказмом, задавая каверзные вопросы. Но Леха знал, что втайне тот доволен сыном, и даже пару раз скупо хвастался кому-то по телефону, когда перебирал с коньяком.

Как порадует родню — помчит в тренажерку. А после, если Ленка освободится со смены — отправится к ней. В скромную медсестру Леха по уши влюбился, и по уже устоявшейся привычке планировал свои речи. Одну — перед батей, который вряд ли обрадуется такому выбору. Вторую — перед самой Ленкой.

Замечтавшись о том, как та покраснеет, смешно спрячет курносый нос в растянутый воротник свитера и смущенно закивает на его предложение, Леха перестал глядеть и на тротуары.

Поэтому грузная фигура, неожиданно вывалившаяся на проезжую часть, застала его врасплох.

- Ебать твой рот! — перепуганно заорал Леха, нажал на тормоз и попытался вильнуть.

Но было поздно.

Попавший под колеса бухарь умер на месте — удар бампером пришелся в голову, сломав шейные позвонки и проломив височную кость. Шокированного Леху упекли в ближайшую КПЗ. Ночью к нему подсадили еще троих — торчков, взятых у закладки и уже отмотавших по сроку. Обозленные на весь мир и уже ощущающие ломку, те сорвались на «дохуя умном» сокамернике. Леха настойчиво упрашивал дежурного, чтоб тот позвонил его бате. А когда тот наконец внял просьбам и отошел к телефону, троица без лишних прелюдий втоптала пацана в пол.

Глава 7: Добро пожаловать в Дит

Дмитрий Иванович очнулся мгновенно.

Последнее, что он помнил — это плывущая в сознании улица рядом с домом, по которой он с трудом плелся в аптеку за чем-нибудь от головы.

Дальше — закружившаяся в очередной раз с дикого похмелья голова, яркий свет фар, и массивный серебристый бампер, пугающе быстро приближающийся к лицу.

Затем вспышка, темнота беспамятства, и… Он делает резкий вдох и открывает глаза. Прям как в фильме «Начало» — мелькает глупая мысль.

Тело плавало в какой-то мутной жиже. Сперва она показалась Дмитрию Ивановичу водой, только более вязкой, и сладковато пахнущей. Еще хуже, что вокруг были стены. Настолько близкие, что руки упирались в них, будучи прижатыми к телу и согнутыми в локтях.

Клаустрофобией Дмитрий Иванович раньше не страдал, но мгновенно ощутил ее приближение.

Дышать стало тяжело — приходилось делать это резко, часто, с усилием. В ушах зазвенело, а взгляд затуманило красным. Дмитрий Иванович заорал, но крика слышно не было. Руки, казалось, зажили своей жизнью: неожиданно сильно ударили вперед. Но стена внезапно поддалась — как будто попытаться толкнуть висящий в гардеробе кожаный плащ. Она промялась вперед, и Дмитрий Иванович, не ожидавший этого, потерял опору и всем телом навалился на мягкое препятствие. Стена не выдержала — все-таки весил бывший чиновник под центнер. И… разорвалась. Короткий миг падения — и Дмитрий Иванович ощутил под руками твердый камень.

Откашляв попавшую в рот жидкость и кое-как восстановив дыхание, он огляделся.

Вокруг явно был город, но словно нарисованный безумцем. Его взгляду предстала абсолютно безумная архитектурная мешанина. Влево и вправо уходили постройки из разных эпох. Какие-то показались смутно знакомыми из учебников и исторических фильмов. Вдали виднелось что-то явно современное, а рядом, в двух шагах — полуразрушенная хибара, обмазанная глиной. Небо над головой кипело грозовыми тучами, освещая окрестности беспрерывными вспышками молний. Именно они и служили единственным источником света — ни Солнца, ни Луны видно не было.

В очередной вспышке Дмитрий Иванович увидел человека.

Высокий тонкий силуэт двигался рваными движениями — как будто идущий пытался сыграть кошку. Смотришь на нее — она замирает. Отвернешься — двигается.

- Эй! Помогите! — заорал Дмитрий Иванович. Внезапное пробуждение, неизвестная обстановка и неземное небо ввергли его в животный ужас. Он надеялся, что странный незнакомец если не поможет ему, то хотя бы объяснит, что за дичь вокруг происходит.

Однако к разговорам тот не был расположен.

Поняв, что его заметили, человек отмер. Припадая к земле и выставив руки вперед, он неуклюже побежал вперед. Дмитрий Иванович по-бабьи взвизгнул, развернулся, и, сдирая колени, попытался уползти.

Первый удар пришелся сбоку.

Влажно хрустнуло, и дышать сразу стало мокро и тяжело. Едва исчезнувший шум в ушах вернулся. Затем последовал еще один, и еще, и еще. Руки больше не держали, и Дмитрий Иванович рухнул лицом вперед. Но боли уже не было, и сознание быстро померкло.

…а затем Дмитрий Иванович снова очнулся.

Те же «мягкие» стены вокруг, та же жидкость со сладковатым запахом, та же теснота.

Бывший чиновник чудом взял себя в руки. Бормоча под нос что-то бессвязное, он прорвал себе путь на свободу. Но едва оглянувшись, завыл в голос: он снова оказался на похожей улице.

Еще хуже, что в двух шагах от него стояли несколько людей.

***

Рассудок отказывался воспринимать происходящее.

Дмитрия Ивановича убили уже раз -дцать. Трижды ему везло, и он после очередной смерти выбирался наружу в безлюдном месте.

В первый раз это произошло возле чего-то, похожего на собор или церковь, почерневшую от копоти. Опасаясь, что рядом появится кто-то агрессивный, Дмитрий Иванович без раздумий заскочил внутрь. Но вместо того, чтобы оглядеться, сразу сделал несколько шагов вглубь, не заметил темного провала, и с криком отправился в падение.

Во второй раз его раздавило. Дом, в который он заскочил после возрождения, ничем не отличался от окружающих. Дмитрий Иванович, наученный горьким опытом, теперь не кидался вперед сломя голову, а осмотрел пол, потолок, стены. Он нашел более-менее чистую комнату с небольшим окном, и решил передохнуть в ней. Но стоило присесть у стены, как спина ощутила легкое давление. Дмитрий Иванович испуганно вскочил и зажал руками рот — чтоб не заорать и не привлечь очередных безумцев. И краем глаза заметил, что стена справа немного сдвинулась внутрь. Он рванул обратно из комнаты, но покинуть ее не смог — выскочил в такую же. Только была она еще меньше. Уже не сдерживаясь, Дмитрий Иванович завыл, запрокинув голову. А когда вновь оглянулся — до стен можно было дотянуться руками. Спустя несколько минут все кончилось.

А в третий раз он встретил Алефа.

***

Эта улица отличалась от прочих. Шире, с заметным уклоном, чистой брусчаткой и фонарными столбами — правда, те уходили куда-то вверх так, что их верхушки скрывались то ли в тумане, то ли вообще в облаках. Справа вдали виднелся мост с огромными статуями по бокам. А повернув голову влево, Дмитрий Иванович увидел город.

Он протянулся во все стороны, сколько хватало взгляда. Никаких гор или морей — сплошная застройка. Ее разбавляли поляны-площади. Кое-где в низкое, тяжелое небо поднимались клубы не то дыма, не то чего похуже — были они разной формы, плотности, и двигались по-разному.

- Нравится тебе город Дит? — по-русски произнесли справа.

Дмитрий Иванович подскочил. Тело уже привыкло к одной полезной реакции: бежать! Но левая нога через несколько шагов угодила в выбоину на мостовой. Бывший чиновник с воем растянулся, но сразу скрутился в позу эмбриона, ожидая очередных ударов.

Но их не последовало.

Опасливо глянув в сторону говорившего, Дмитрий Иванович увидел Алефа. Его бывший наниматель стоял, глядя на город. На нем был тот же костюм, что и в их первую встречу. Только вот из брючин торчали не человеческие ноги в подходящих под образ туфлях, а лапы, похожие на крокодильи.

«А где же копыта?» — промелькнуло в голове.

- Поднимись. — так же спокойно сказал Алеф.

Кряхтя и опасливо косясь на собеседника, Дмитрий Иванович послушался.

- Вы, люди, любите еду с разными вкусами. Ты, например, любишь кисло-сладкий соус Тамаки, жареные пельмени и острые Принглс с сидром. Так?

- Д-да… — ответил ошарашенный чиновник.

- А мы ценим эмоции. Страх, отчаяние, ужас, безнадежность… Боль душевная и боль физическая… — Он прикрыл глаза и улыбнулся. — Правильно приготовленной душой мы способны наслаждаться очень долго.

Теперь улыбка продолжила растягивать рот, пока уголки губ не дошли почти до мочек. Словно почуяв эмоции стоящего рядом с ним человека, Алеф повернулся к нему, шумно вдохнул и обнажил влажно-красные зубы.

- Ты наконец созрел. Пойдем, я покажу, где тебе предстоит провести следующие века.

Отбившись «ивамвсегхршего», он до хруста потянулся, встал, и начал неспешно собираться. Настроение было на 10/10. Очередные «вопросы по оформлению и формальностям» принесут ему еще один шестизначный бонус. И это он всего лишь один из нескольких замов по вопросам архитектуры и земельных отношений в околомиллионнике. Страшно — и завидно! — представить, какие суммы держат в руках его коллеги из городов покрупнее…

Впрочем, и Дмитрию Ивановичу жаловаться было не на что. За неполные 5 лет, проведенных на этой должности, таких «формальностей» наулаживалось более чем достаточно. Хватило и на пару квартир здесь, и на «однушку» в Москве — дочери, чтоб в студенческой общаге не мыкаться в будущем, и на кроссовер-гибрид, и в строительный бизнес брата вложиться, и в Турции жилье на старость прикупить.

Грезы о предстоящих выходных прервал стук в дверь.

Дмитрий Иванович закрыл глаза, досчитал до трех, чтобы успокоиться, и крикнул:

- Входите!

Вошедший внушал уважение: поджарый мужчина, которому могло быть как до 40, так и за 50, в недешевом идеально сидящем темно-сером костюме и черных «оксфордах» Premiata. Седины в густых — пересадка, наверное — средней длины волосах не наблюдалось. Намечающиеся морщины на лице говорили о том, что улыбался гость часто. Чиновник оттаял: ради такого посетителя можно и задержаться.

- Ходынов Артем Сергеевич, представитель АО «Геотерм». - приветствия, в которых звучали слова АО, а также слова с корнями «гео» и «терм» Дмитрий Иванович любил. Неприязнь к припозднившемуся визитеру окончательно испарилась, поэтому он мгновенно натянул дружелюбно-участливое выражение лица:

- Добрый вечер. Могу чем-то помочь?

- Надеюсь. Мне сказали, что к вам можно обратиться насчет имущественных споров по объектам, которые находятся в долгосрочной аренде.

Дмитрий Иванович согнул руки в локтях, повернув ладони к собеседнику — останавливая того от слишком прямых предложений:

- Да, но сегодня рабочий день уже заканчивается. Присылайте детали на почту, я просмотрю дома. - и многозначительно обвел глазами просторный кабинет с высоким потолком. Хотя с начальством у него были теплые отношения — еще бы, треть доходов уходила наверх! - от внимания более важных людей в погонах их чиновничья каста не была застрахована. Поэтому вся «помощь», даже намеки на нее, никогда не обсуждались в кабинете.

***

Аппетиты у АО «Геотерм» внушали уважение. Крепко державшая рынок у соседей, компания планировала входить в их регион, и искала место для местного головного офиса. Объект желаний — коррекционный детсад на 50 мест, а точнее здание, которое он по недоразумению получил в «девяностых». Старинный особняк, возведенный незадолго до 1917, с собственным мини-парком и круглогодичным бассейном. Часть детей — отказники и сироты — жили прямо в саду, и находились на попечении города.

Местоположение тоже привлекательное: южнее центра, на незагруженном направлении, в паре сотен метров от одного из главных проспектов. Да еще и на возвышенности, так что с восточных окон открывался шикарный вид на неспешно протекающую реку. Короче — идеальное место для регионального офиса преуспевающей компании. К тому же она создаст для региона как минимум полтыщи рабочих мест, и это только в первый год работы. Куда полезней для общества, чем полсотни приживал, из которых едва ли половина доживет до тридцатки.

В принципе, задача была хотя и грязная, но несложная: и в инфополе, и у чиновников претензий к саду хватало. Были и крупные: один пацан каким-то макаром выбрался за территорию, протопал до проспекта, и там его чуть не сбил троллейбус №3 в час пик. Дело прогремело аж до Москвы, но в итоге закончилось парой увольнений по принципу «кого не жалко». Еще одна девочка полгода назад чуть не ослепла, опрокинув на себя горячий чай. И в довесок вскрылись гениальные махинации завхоза, который сколотил бригаду цыган. Те катались по окрестностям, разбирали бесхозные дачи, а собранные материалы «продавали» саду для капремонта втридорога. Ну и прочего по мелочам набралось достаточно, чтобы закрепить за этим местом дурную славу.

А кто-то ведь должен положить конец этой расхлябанности?

***

Дело вышло более громким, чем хотелось бы Дмитрию Ивановичу.

Отстаивать детсад все-таки пытались — яростно, хотя и недолго. Самому чиновнику, обычно держащемуся в тени — неслабо перепало, несмотря на его объяснения о том, что состояние здания угрожает воспитанникам, и что они переводятся в более комфортные условия. Однако что такое горстка активистов и местных блогеров против государственной махины?

Поэтому со скрипом и поливанием чинуш грязью, но детсад все-таки прикрыли.

Глава 2: Трансрелигиозный коммунальный сервис

***

Звонок от секретарши шефа всегда вызывал у Дмитрия Ивановича холодок в спине и еканье. В такой работе чем меньше внимания сверху — тем живется спокойнее.

- Слушаю! Когда? Понял, уже выбегаю!

Когда шеф требовал к себе «уже сейчас» — он обычно не шутил. Человек он свой, все понимающий, да и с Дмитрием Ивановичем знаком, дай Бог, уже лет восемь. Не одну кегу в саунах да на рыбалках употребили. Но в такой работе человек человеку не то что волк… Хищник против Чужого отдыхают.

Альберт Максимыч на первый взгляд выглядел добродушным: лицо не красное, ручку в руках не сжимает, галстук не ослабил. Значит, можно чуток выдохнуть.

- Да не ссысь ты. — сразу разрядил обстановку шеф, прекрасно зная, как подчиненные боятся вызова на ковер. - Я тебя с добром вызвал. Признаться, даже жалко, что такое предложение спустили…

Нагнувшись к селектору и организовав два кофе, он продолжил:

- Ты как вообще, за новостями следишь?

- Ну-у… Как и все, наверное.

- Гуд. Слыхал же, что наши до адских глубин, - Максимыч сделал страшные глаза и повертел в воздухе руками, - докопались?

- Так это когда было-то… Лет с -надцать уж?

***

Немного отмотаем от сегодняшнего 202… года в самый конец «нулевых».

Во время геологоразведческой экспедиции на Север случилось… Чудом, конечно, не назовешь. Скажем так: одно из знаковых событий в истории человечества. А именно: люди докопались-таки до пустот, которые оказались ничем иным, как самым настоящим Адом, без преувеличений и аллегорий.

То ли наши предки имели похожие контакты, то ли еще откуда получали инфу — но все оказалось почти так, как говорят в сказках. Сера, жара… Правда, снять видео или как-то иначе задокументировать происходящее в Аду не удалось: аппаратура не фурычит, а живых исследователей туда не спустишь. Разве что в один конец. Хотя, может, все-таки кого-то спускали.

Но зато удалось наладить контакт с «местными» жителями.

Как именно — особо никто не знает: о таких деталях государство не распространялось ни своим гражданам, ни тем более зарубежным «партнерам». Те, кстати, до сих пор не верили, что это правда. Но на всякий случай начали вкладывать бешеные деньги в геологоразведку.

***

- Ну да. Вот только недавно наши потусторонние партнеры выступили с рациональным предложением почти по нашему профилю. - Максимыч гыгыкнул, а затем посерьезнел. - Об этом, собсна, и речь пойдет. Слушай, самое главное чуть не забыл. Что бы ни случилось в ближайшие полчаса-час — ни в коем случае не произноси слова, связанные… ну… с религией. Не поминай Всевышнего, и не упоминай слова вроде «дьявол», «Сатана», «черт». И лучше отвечай односложно, когда к тебе обратятся. Все понял?

Ошарашенный Дмитрий Иванович только кивнул.

- Ну, тогда — знакомься.

Краем глаза Дмитрий Иванович заметил движение слева. Кажется, прямо из стеновой панели — цельной, из дерева — вышагнул…

«Черт! Это черт!» — к счастью, про себя, а не вслух несколько раз тупо произнес Дмитрий Иванович.

Уроженец Ада, надо признать, внушал не иррациональный страх, а скорее уважение. Его фигура была типично мужской, разве что чуть повыше среднего, и в плечах пошире. Чем-то он напоминал представителя АО «Геотерм».

Гость был одет в темно-серый костюм из плотной шерсти. Впечатление портили только кисти рук: слишком длинные пальцы бросались в глаза, хотя какими-то потусторонними не были. Даже когтей не было — вполне себе человеческие ногти.

А вот темно-коричневая голова… Вытянутая назад и лысая, на длинной тонкой шее, с коротким гребнем-наростом и четырьмя рогами — двумя подлиннее, растущими ото лба назад, и двумя короткими, но широкими, растущими над узкими заостренными ушами. Черты лица тоже были заостренные: далеко выступающие скулы, массивные надбровные дуги, выдающийся вперед подбородок… Рот был вполне человеческий — не пасть какая. Только губы черные и тонкие. И зубы поострее.

Гость несколько мгновений безэмоционально вглядывался в лицо Дмитрия Ивановича. А потом отмер:

- Приветствую, граждане! Меня зовут Алеф. - он склонил голову и слегка улыбнулся. Голос самый обычный — без адского рычания. Ни тебе раздвоенного языка или дыма из ноздрей. Приятный глубокий баритон, уверенный, без малейшего акцента. Дмитрию Ивановичу показалось, что улыбка у Алефа не остановилась на положенном месте, а продолжала растягиваться слишком уж широко. Но стоило моргнуть — и наваждение исчезло.

- Д-дмитрий. - добавлять отчество для такого гостя было как-то даже стремно.

Алеф слегка приподнял бровь, видимо, ожидая продолжения.

- Дмитрий Иванович он, - видя замешательство подчиненного, выручил со своего места Альберт Максимыч. Судя по его спокойствию, с уроженцем потустороннего мира он уже виделся.

- Дмитрий Иванович, - с той же полуулыбкой повторил Алеф. - Не хочется надолго отвлекать вас от дел, поэтому я сразу к сути.

Взяв со стола бутылку с водой, он подержал ее в руке. Вода внутри вскипела. Гость отвинтил крышку, и втянул ртом взметнувшийся через горлышко пар.

- Извиняюсь. Значицца, так. - он аккуратно поставил бутылку обратно на стол. - Наше… - он ткнул пальцем в пол, - руководство достигло кое-каких договоренностей с вашим. - снова тычок, в портрет за спиной Альберта Максимыча. - Пока все держат в секрете, да и потом, наверное, тоже будут держать. Но мы создаем первый трансрелигиозный — ха-ха! — проект. - он сделал паузу, и громким шепотом объявил: - В коммунальной сфере.

Наклонив голову набок и полюбовавшись удивленной физиономией чиновника, Алеф продолжил:

- Суть в двух словах: у нас есть много тепла, у вас — много душ. Вам нужно тепло, нам нужны души. За те тысячелетия, что наши… общества существуют бок о бок, мы переняли у вас тягу к оптимизации и рационализации. - Алеф поднял указательный палец вверх. Ни дать ни взять преподаватель перед аудиторей. - Итак, загадка почти что от Жака Фреско: зачем нам годами подталкивать человека в нужную сторону, чтобы когда-то заполучить его душу? Ведь можно просто наладить обмен!

Дмитрий Иванович бросил короткий взгляд на начальство. Видимо, шеф был уже в курсе «проекта»: слишком уж невозмутимым оставался и молчал. А может, просто от страха притворился памятником. Пришлось Дмитрию Ивановичу самому уточнять:

- Х-хорошо. А чем я могу быть полезен?

- О! Дело в том, что нам нужны те, кто будет выполнять план и решать организационные вопросы с человеческой стороны. В целом ничего сложного, задача уровня рядового менеджера. Человеку с вашим опытом — раз плюнуть. Если ближе к делу, то нужно будет подбирать тех, кто нам подходит и все равно попадет, исходя из моральных принципов. Убийцы, насильники, грабители — как яркий пример. Но такие, в общем-то, и так нам достанутся. Поэтому вам предстоит рассматривать более сложные ситуации — сортировку и критерии обговаривали ваши и наши «верха». Но суть я обрисовал. - Алеф очертил двумя руками в воздухе фигуру, напоминающую вазу.

- Работать вы будете не здесь: новому ведомству — новое здание! Не беспокойтесь: на рабочем месте вам понравится. С зарплатой и соцпакетом тоже не обидим. И плюс вы будете знать, что ваша работа принесет больше — не в обиду, Альберт Максимович! - Алеф прижал руку к груди и слегка поклонился в сторону шефа, — пользы не просто одному городу, а всей стране. Подумайте только: чтобы обеспечить теплом семиэтажку, в которой вы живете, на почти целый год, хватит всего одной души! Есть ли что-то с похожим КПД? Не думаю.

Закончив тираду и бросив взгляд на запястье, где засветился экран белых Apple Watch, гость заспешил:

- Так-с, вас вживую повидал — так сказать, первичный собес провел. Жду от вас ответа в течение пяти календарных дней, то есть до десятого числа включительно. - постучал ногтем по часам. - За сим откланяюсь!

Прижав ладонь к груди, Алеф картинно склонил голову сначала в сторону шефа, затем — Дмитрия Ивановича. Громко топая по дорогому паркету, он прошествовал до двери, открыл ее и вышел. Звук шагов прервался, как только Алеф перешагнул через порог. И сразу же — дверь не успела даже закрыться — вошла секретарша с парой дымящихся чашек.

Дмитрий Иванович ущипнул себя за тыльную сторону ладони, а потом — ногтями за шею, чтоб побольнее было.

- Ага, я тоже в первый раз сначала очканул, а потом думал: не на даче ли я с похмелья такие знакомства завел. — понимающе хмыкнул шеф. - Но нет: все взаправду. В дивное время живем, а?

- Ну пиздец. — шумно выдохнул Дмитрий Иванович. Он опустился на кресло, схватил бутылку воды и залпом ее осушил. Рядом с ней стояла пустая — та, которую «выпил» Алеф. Бумажная этикетка почернела, а пластик смялся, как будто под ним поводили зажигалкой. - Это что, черт был?

- Оч-чень хорошо, Дима, что ты так при нем не ляпнул! — Максимыч опасливо покосился на дверь. - В нашу первую встречу он недвусмысленно заявил, что ошибки в их тамошней иерархии они не прощают никому — спрашивают еще похлеще, чем если бы ты… ну, например, вора в законе при всей его братве петухом назвал. Или к генералу на параде обратился бы «товарищ сержант». Черти у них — это что-то серьезное. А это был бес. Как он сам мне сказал — финикиец. Хер пойми, что значит — то ли имя, то ли звание, то ли еще что.

Шеф откинулся в кресле, шумно выдохнул, пробарабанил пальцами по столу, и добавил:

- Короче, вот что мне спустили сверху. Эти… товарищи — они вроде как сами отбирают персонал в свой «отдел». Им нужно содействовать по высшему разряду. Поэтому, Иваныч, не обессудь — но на размышление он нам время дал чисто формально. Так что сегодня-завтра сдавай дела кому угодно, и готовься к новой должности на новом месте.

Глава 3: Ни козлиных голов, ни пентаграмм

Новое место работы находилось недалеко от дома.

Дореволюционное здание спряталось в тени от более высоких, но далеко стоящих «соседей» на тихой улице, вымощенной брусчаткой. Соседство, кстати, подобралось солидное: пара околосиловых ведомств, офис какой-то обнесенной трехметровым кирпичным забором АО-шки, адвокатская контора из тех, что еще бурный конец прошлого века застала и успешно пережила. Чуть ниже по улице — частный детсад с вывесками на английском и арабском языках, но ни слова на русском, кроме как на вычурной табличке с адресом.

Парковаться пришлось на углу: въезда на территорию не было. Благо, паркинг тоже был под стать местным труженникам. Трехуровневый, вылизанный, с кучей камер и молодым крепким парнем в ладно сидящей форме, дежурившим на шлагбауме.

Всю бюрократию по переводу провернули на удивление быстро и по-челочевески. Ни тебе контрактов о продаже души, ни подписей кровью. Пропуск на новое место выдали в последний день на месте старом. Его вручил лично Альберт Максимович, толкнув короткую благодарственную речь. Бывший шеф — не особо сентиментальный, да и не до долгих прощаний ему было. Стояла пятница, а по выходным Максимыч стабильно куражил, и уже находился в предвкушении расслабона.

Пластиковый прямоугольник упаковали в плотный конверт из шелковистой темной бумаги с тиснением. Дмитрию Ивановичу показалось, что длинная аббревиатура немного изменилась, когда он глянул на нее второй раз и попытался вчитаться. Мигнул — и впрямь: буквы поменялись местами, а сама надпись стала чуть короче. Мигнул еще раз — и опять изменение.

Плюнув и твердо решив перестать удивляться всему, что его еще наверняка ждет впереди, Дмитрий Иванович распечатал конверт и вытряхнул темную карту. Информации на ней было минимум: «Отдел сортировки» и ФИО с одной стороны, и штрих-код с небольшим значком — ключом, вписанным в волнистый полукруг — с другой.

Покрутив пропуск в руках, Дмитрий Иванович собрался с духом и подошел к КПП.

Все выходные перед первым днем чиновник гадал: будет ли на новом месте что-нибудь… эдакое. Пентаграммы на дверях, головы черных козлов на стенах, песнопения на латыни на селекторах и жертвоприношения на корпоративах... Короче, все стереотипы, которые вбила в головы современным людям киношная братия — все припомнилось. Накрутить себя удалось настолько, что утром он уже хотел было соскочить, плюнуть и умотать за границу с концами, ну или хотя бы сказаться больным. Однако взял себя в руки.

Увиденное его даже немного разочаровало.

На входе — подтянутый и угрюмый, но вежливый охранник с приятно поставленной речью. «Доброе утро, Дмитрий Иванович!» — надо же! Смолкин на прежнем месте работы только здороваться с ним начал месяц на второй-третий.

Александр — имя было крупно вышито прямо на форме — вежливо указал бывшему чиновнику на правую лестницу. Из крупного холла с высоким потолком их вело три: по одной прямо, налево и направо. Монументальные, широкие, с белыми перилами и блестящими ступенями без сколов и трещин. Похожие Дмитрий Иванович видел в Большом Театре, куда его несколько раз затаскивала жена во время вылазок в столицу.

Несмотря на начало рабочего дня, в фойе никого не было. Не спешили опаздывающие коллеги, не орало высокое и не очень начальство, не сновали и не сидели в очередях посетители. Непривычно!

В остальном же заведение напоминало собой… собственно, заведение любой другой госструктуры. Правда, сделано все было слишком уж аккуратно. И в мелочах — а за такие у Дмитрия Ивановича наметанный взгляд сразу цеплялся — отличия были. У кабинетов не стояли стулья и столы для посетителей. На стенах не висели многочисленные стенды с информацией… по крайней мере в том количестве, как на предыдущем месте работы — какие-то щиты все-таки были. И тишина слишком уж непривычная — и это в понедельник-то.

На второй — свой — этаж подниматься пришлось неожиданно долго. Ступени были высокими, и было их много, а лестница закручивалась полукругом. Что тут скажешь — в здании всего три этажа, а высота потолков и лестничных пролетов такая, что все пять уместились бы. «Завтра на лифте поднимусь» — недовольно сделал зарубку в памяти бывший чиновник. Благо, в здании таковой имелся — видать, дореволюционным господам помещикам, что тут жили, тоже не охота было ноги зря топтать.

Огромная лестничная площадка делила коридор надвое — тот уходил вправо и влево. Заглянув сперва в правую часть, Дмитрий Иванович понял, что ему не сюда: нужный 11-ый кабинет явно был в левом крыле.

Как оказалось, от прямого коридора шли ответвления. Заглянув в первое, чиновник озадаченно хмыкнул: от него тоже расходились повороты в обе стороны. Но если высоту потолков легко было угадать с первого взгляда на дом — слишком уж огромными были окна — то по ширине и длине в нем явно не было столько места. Разве что кабинеты здесь были, как номера в капсульных японских отелях.

К счастью, 11-ый нашелся быстро и не слишком глубоко в этом треклятом лабиринте.

Приложив пропуск к считывателю и услышав короткий писк, Дмитрий Иванович наконец оказался на рабочем месте.

Кабинет был типично кабинетным. Никакой не капсульный отель — вполне себе просторное помещение с окном, выходящим в небольшой зеленый переулок. Обстановку как будто скопипастили из его предыдущего кабинета, только вот монитора на столе не было. Ноутбука или планшета в шкафу и ящиках тоже не нашлось.

- Забыли, что ли… - буркнул недовольно Дмитрий Иванович. И тут же подскочил.

- С прибытием, коллега! - жизнерадостно завопили от двери.

Визитер скорее вкатился, а не вошел. Был он невысоким и полным, как будто приплюснутым сверху. Впрочем, костюм был хоть и мятый, но не с рынка, а лицо не лоснилось от пота — как всегда у бывшего шефа Дмитрия Ивановича. Впечатление гость производил скорее положительное, хотя чиновник не особо любил людей тучных.

- Альберт Космачев. — рублено представился визитер. Рукопожатие у него оказалось сухим, крепким и коротким. - Можно просто Бера. Я в соседнем кабинете сижу. Ну и, типа, за инструктора у тебя буду, пока не освоишься.

- Здор… Здравствуйте.

- Отставить «выканье», мы, считай, в одной горизонтальной плоскости с тобой. Разве что я здесь уже девятый месяц батрачу. Считай, на сносях уже.

Гость по-хозяйски прокатился по кабинету, оценил вид из окна и уселся на край стола. Стульев для посетителей здесь не предвиделось, а единственное кресло Дмитрий Иванович занял своим дипломатом.

- Так-с, значит, я тут набросал тебе… - Альберт протянул несколько листов. - Это вольное изложение. Вообще есть должностная инструкция, видео-курс и несколько тренингов. Но их ты будешь осваивать постепенно. А это — прям самые основы в двух словах. Дальше въехать проще будет.

- KPI… Грехи… Погружение… — чиновник бросил взгляд на первый лист. - Дальше, говоришь, проще?

- Ага! - активно закивал гость. - Да не ссы. Сегодня голова распухнет, завтра поболит, а к концу недели поймешь, что да как. Пока изучай сам — у меня в понедельник своего головняка валом. Если вдруг что неясно будет, из своего кабинета выйди, направо повернись, сконцентрируй взгляд на окне и подумай «Бера». После этого открывай ту дверь, что напротив — и добро пожаловать. Если на месте буду, то отвечу. А если двери напротив не будет, значит, к концу дня свидимся. Ну, бывай!

Быстро закруглив это короткое знакомство, наставник выкатился из кабинета. Дмитрий Иванович выглянул в коридор. Окно справа по коридору и впрямь было. А вот двери напротив — нет.

В последний момент поймав себя за язык, Дмитрий Иванович не стал чертыхаться.

- Вот бы мой старый кабинет так же скрывался от разных имбецилов… — пробормотал только.

И погрузился в убористо исписанную инструкцию.

Глава 4: СДИ, кнуты, пряники

- Значит, говоришь, у каждой человеческой души есть свой Индекс? — отхлебнув горячий кофе, спросил Дмитрий Иванович. - Ну, в рамках нашей… Э-э, госструктуры.

- Индекс Греховной Насыщенности, ага. — кивнул Космачев. - И еще несколько других показателей. Но тебе над таким заморачиваться не нужно. В нашем отделе важен только СДИ — суммарный душевой индекс. Например, если человек молодой, но уже сознательно совершил несколько грехов Первой Степени, и не раскаивается — у него очень высокий СДИ. И наоборот: если человек прожил жизнь пресно, а из грехов только зависть к коллегам и тайные мечты трахнуть замужнюю соседку — сам понимаешь, СДИ у него на дне будет.

Сейчас коллеги сидели на лавочке под старым кленом. В обеденный перерыв Дмитрий Иванович с третьей попытки увидел-таки дверь Альберта и попросил того показать, где тут кормят. Как оказалось, своей столовой в здании не было, но был договор с каким-то рестораном, который по графику привозил еду для сотрудников. Но поскольку бывший чиновник про это узнал только сейчас — Альберт согласился составить ему компанию. Они сгоняли в пекарню неподалеку, набрали горячих промасленных пакетов, и более опытный коллега решил совместить приятное с полезным, и поотвечать на возникшие вопросы.

Их, естественно, было много.

- Окей. А как вообще происходит эта самая оценка?

- Вот тут самое интересное! — воздел палец вверх Альберт. - Твоя задача — определять, что наш клиент созрел. Вот тебе очень точная аллегория. В теплице растет помидор. Если сорвать его слишком рано — он будет еще зеленым, невкусным. Если подождать, то созревший помидор может упасть с ветки сам. Но бывает такое, что помидор созрел, но не упал, и перезрел. Есть его тоже можно, но противно. А еще бывает, что помидор был созревший, но при падении треснул, или упал на камень.

- Или что его какая-то помидорская болячка поразила. Или птицы исклевали.

- Во-во, верно мыслишь. Короче, вкусным-полезным будет только созревший, целый и здоровый помидор. И вот теперь считай, что помидор — это человеческая душа. А мы с тобой — дачники, которые должны подгадать момент и сорвать помидор вовремя.

- А душа что, тоже перезреть может?

- Типа того. Например, человек в молодости покуражился, срок отмотал, и все такое. А к старости остепенился, набожным стал, в церковь ходит — грехи замаливает. Вот тебе пожалуйста — подгнивший помидор. Или наоборот: так много грешил, что душа у него… Ну, типа, в кому впала. Теперь он что угодно может совершить вообще без угрызений совести, без раздумий. СДИ у них очень высокий, но таких персонажей мы в другой отдел передаем. Кстати, нередко попадаются.

Дмитрий Иванович допил кофе, длинно выдохнул, надув щеки и запрокинул голову к небу.

- Пухнет башка-то, а? - понятливо ухмыльнулся Альберт.

- А у тебя не пухла, что ли?

- Куда без этого. В первую неделю думал, что заработался и в дурку загремел. Или добухался. Или кто из подопечных подсобил, и я теперь в больничке валяюсь, в коме.

- Опер, что ли? - настороженно скосил глаза Дмитрий Иванович.

- Хуже — ФСИНовцы мы, батенька.

Дмитрию Ивановичу едва удалось сдержаться и не спросить, после чего перевели самого Альберта. Ведь наверняка он на прежнем месте отличился, что начальству пришлось его сбагрить с глаз долой.

- Короче, по СДИ понял? - нарушил затянувшуюся паузу бывший ФСИНовец.

Дмитрий Иванович поднял ладонь в воздух и покрутил ею — так себе, мол.

- Тогда продолжим нашу параллель с помидорами. Мы с тобой, Димон, фермеры. Наша задача — собирать созревшие помидоры вовремя. Точнее даже не собирать, а сортировать. Недозрелых в одну стопку. Перезрелых в другую. Созревших — в третью, и самую важную для нас. Именно по ней и считают KPI и все из них вытекающее.

- Надеюсь, ты сейчас про бонусы? — натянуто улыбнулся бывший чиновник.

- Ага, пряник имеется, и неплохой. Но учти, что и кнут, — Альберт похлопал правой ладонью по сжатому левому кулаку, намекая, что кнутом могут не только хлестнуть. — …тоже есть. На моей памяти к двоим применили. Как именно — хер знает. Их, видать, перевели куда похуже. Я, по крайней мере, надеюсь — с одним из косячников задружиться успели.

- Так а чего не спросишь? — удивился Дмитрий Иванович.

- А, ты ж до инструкций еще не дошел. Тогда голова еще не так распухнет. Если в двух словах, то любые контакты между сотрудниками в нерабочее время сильно не поощряются. Обсуждать работу с не-коллегами тоже нельзя. То есть жене, если любопытство проявит, будешь отбрехиваться. Хотя тут даже стараться не придется. Когда рабочий день заканчивается, воспоминания о работе у тебя затуманятся. Захочешь — не вспомнишь ничего конкретного. А будешь тужиться да копаться в башке — так она же у тебя и разболится.

В кармане у Альберта запищало.

- Пора, коллега — труба зовет! Мне — сортировать, а тебе — впитывать науку.

***

За вторую половину рабочего дня Дмитрий Иванович окончательно перестал чему-либо удивляться.

Из записей выходило, что у каждой человеческой души для Ада есть своя ценность — тот самый СДИ, о котором говорил Альберт. Чем больше человек грешил и чем сильнее его грех — тем она выше. Чем меньше раскаивался позже — тем она выше. Чем младше согрешивший — тем она выше. Чем «чище» душа, против которой совершен грех — тем она выше. Чем «свежее» грех, то есть произошел недавно, а не -дцать лет назад — тем она выше.

- Получается, наши киноделы и попы не так уж и ошибаются. — пробормотал он под нос.

- Ага! — жизнерадостно подтвердили от двери.

- Тьфу ты! — Дмитрий Иванович уже во второй раз не услышал, как тот подходит к двери и открывает ее, и снова подскочил. Нервы-то не железные, а с такой работой и железных не напасешься.

- Сорян-сорян, не хотел пугать. Презент решил преподнести, да напомнить, что рабочий день, как и наша жизнь — конечен.

На стол легла коробка цветных карандашей.

- Зеленый — для «недозрелышей», синий — для «перезрелышей», черный — для «созревших». Ну, ты их и так по разным стопкам раскидывать будешь. Но если вдруг за день много анкет придет, то я карандашами их отмечаю, чтоб после не запутаться. — объяснил коллега.

От накопившихся вопросов Альберт отмахнулся: на часы, мол, смотрел? Рабочий день — все, пора по домам.

***

К возвращению супруга Светлана уже накрыла на стол.

С женой Дмитрий Иванович сошелся рано и по любви. К собственному же удивлению он все еще ощущал это чувство, хотя и где-то глубоко — так, чтобы к дамам, не обремененным моралью, ходить не мешало.

А вот Светлана сегодня переживала о другом.

- Ну, как первый день? — она с трудом, но все-таки дождалась, пока муж сыто выдохнет, и громко поставила тарелки в посудомойку.

- Э-э… — и тут Дмитрий Иванович растерялся. Свой рабочий день он вроде бы и помнил, но какие-то детали вычленить не мог. Сначала подзавис, затем выдавил: — Порядок, вроде.

- Значит, мой тур Милан с Ленкой в силе? — заискивающе просюсюкала жена, картинно захлопав свеженарощенными ресницами.

- А Анька еще на гимнастике? — таким же тоном ответил Дмитрий Иванович, и тоже захлопал глазами. На что Светлана схватила его за руку и потащила в спальню.

Заснуть не удавалось. Обычно после постельных утех Дмитрий Иванович отрубался, стоило только слишком медленно моргнуть. Но когда потная хихикающая жена убежала в душ, он поймал себя на мысли, что и сам-то не сильно помнит, чем занимался. Как парковался, заходил в здание, здоровался с охранником — помнит. Нового коллегу Альберта — помнит. Как распрощался с ним рядом с его «Камри» несколько часов назад — тоже есть. А вот рабочая рутина была скрыта туманом. Вроде, какие-то документы читал, после с Альбертом языки почесали…

Голова разболелась внезапно.

Еще в молодые годы Светка случайно открыла кухонный шкаф, не заметив стоящего рядом супруга и впечатав уголок дверцы тому в лоб. Спустя несколько лет стал заметен и шрам — когда Дмитрий Иванович стал лысеть, и волосы на месте удара попрощались с хозяином.

Ощущения сейчас были примерно те же: как будто тебе в лоб впечаталось что-то тяжелое. Белая вспышка, звон в ушах, а после — разливается по сознанию давяще-пульсирующая боль.

***

В себя Дмитрий Иванович пришел уже под утро. Встревоженная Светлана кудахтала вокруг, одновременно выгоняя Аньку в школу и проверяя, что супруг жив-здоров, а больше не мычит, уткнув лоб в подушку.

- Не болит уже? — участливо спросила она за завтраком.Да не трясись ты, сейчас порядок. — Голова действительно больше не болела. — Ты мне что, в чай «Виагры» больше чем положено сыпанула?

- Дурень ты. Я думала, что ты уже того, как в новостях. — Супруга зажала нос, и очень похоже спародировала диктора. «Пожилой мужчина решил показать класс в постели, но сердце не выдержало».

- Наверное, перестрессовал. — скорее для собственной уверенности сказал Дмитрий Иванович. — Новое место, и все такое…

- Смотри мне! Аньке еще два года в школе, плюс гимнастика, плюс художка, плюс репетиторы. Потом медицинский. Жизнь ребенку не порти. Да и мне бы не хотелось так рано овдоветь.

Дмитрий Иванович поблагодарил успокоившуюся супругу за теплое напутствие, чмокнул в по-родному пахнущую шампунем макушку, и заспешил в свой второй рабочий день.

***

Воспоминания вернулись, стоило переступить порог.

- О, никак коннект поймал? — понимающе ухмыльнулся Альберт, который заскочил в двери на пару минут раньше.

- Походу… Слушай, это всегда такие приходы, когда меня кто-то про работу спросит? — Дмитрий Иванович ошарашенно тряс головой. В ней как будто включили свет: вспомнилось, о чем говорил с супругой, и даже то, что не смог ей ответить, как прошел первый понедельник.

- Не-а. Только если будешь тужиться и пытаться вспомнить правду. Но поверь, еще одна-две таких мигрени, и сам придумаешь себе красивую сказочку о том, как бумажечки перекладывал да на планерках зевал. — при этих словах охранник с пониманием закивал.

Вторник прошел спокойнее. А дальше дни постепенно вернулись к своей прежней скорости и размеренности.

Днем Дмитрий Иванович доучился быстро — впрочем, и информации было не так уж много. Самописный конспект от коллеги сменился книжечками-инструкциями в мягкой обложке толщиной в пяток страниц. «Основы классификации», «Техника безопасности на рабочем месте», «Корпоративная этика», «Работа с Погружением. Техника безопасности»…

Содержимому Дмитрий Иванович, опять-таки, не удивлялся.

Нельзя обсуждать работу в нерабочее время? С этим Дмитрий Иванович уже ознакомился.

Нельзя задерживаться в здании после конца рабочего дня? Не очень-то и хотелось.

Самоубийцы всегда определяются в «дозревающих»? Логично: ведь они по дефолту в Ад попадают, без вариантов.

Под запретом любая религиозная атрибутика и процедуры? В этом пункте были целые списки «нельзя» — даже татуировки с крестами не забыли. Что ж, Дмитрий Иванович хоть и не был полным атеистом, но посты не держал и в церковь по воскресеньям не ходил. По всем пунктам и так не нарушал.

Бесполезно покидать свой кабинет, этаж или здание в 03:16? Значит, не будем и пробовать.

Не запрещено, но «Не гарантируется сохранение личности сотрудников», которые воспользовались лифтом в 13:18? Лифта, кстати, касались и другие ограничения. Дмитрий Иванович решил, что один этаж можно подниматься и пешком — не развалится.

Запрещено замечать запах гари. Запрещено пользоваться лифтом, если его двери были открыты. Запрещено передвигаться по зданию, пока время «стоит». Запрещено перемещаться по коридорам во Время Тишины.

Запрещено. Запрещено. Запрещено.

Многие из запретов были непонятны. О таких Дмитрий Иванович спросил у Альберта, но тот отмахнулся: мол, тебя они не касаются, а если коснутся — то отдельно уведомят.

Но самым важным оказалось Погружение.

Вторая часть (из двух)

1

Таня любит сахарную вату и походы в кино. Ей нравится находить в карманах пальто забытые с прошлой осени деньги. Она необычайно гордится своей забывчивостью и смешно морщит носик, показывая смятую купюру или монету. Таня любит, когда снежинки ложатся на длинные пушистые ресницы. Она любит слушать тишину. Тане нравится запах книг, стук капель по стеклу и объятия в прохладный осенний вечер.

Таня любит меня. А я – ее. Рука вспотела, и мне не хочется прикасаться ей к бархатной коробочке в кармане плаща.

– Ты выйдешь за меня?

– Ты… Ты серьезно?

– Ты думаешь, что слишком рано?

Тревога моя легко объясняется: вместе мы три месяца. Рановато для брака, но кому какое дело?

Теплый взгляд переубеждает меня.

Тонкий палец с кольцом выглядит солидно и немного неестественно. Будто кольцо надели на пальчик ребенка. Ей в следующем месяце двадцать семь. За спиной, как и за моей – прошлое.

Тело не слушается. С трудом поднимаюсь с колена и встаю на обе ноги.

– Ты напугал меня, – нарочито обиженным голосом говорит она и надувает губки. – Я думала, что что-то случилось.

– Так случилось ведь, – отвечаю ей и целую.

Танины глаза полны слез. Она счастлива.

2

Таня любит внимание. Свечи в ванной мерцают. Пахнет лавандой и шампунем. После хорошей ссоры – самое то. Я знаю, как вернуть хорошее настроение. Таня любит меня, а я – ее. Что нам эти ссоры?

Теплая кожа пахнет кремом и духами. Таня визжит от радости и виснет на моей шее. Ссора забыта. Хотя бы на сегодня.

– Ты манипулируешь мной, – горячий шепот обжигает ухо.

– Только для того, чтобы сделать тебе хорошо.

– Так нечестно…

Тихий и без того шепот прерывается поцелуем. Танина рука проникает под резинку трусов.

3

Ты не можешь сказать что-то неправильное правильному человеку. Это не про Таню. Таня любит, когда все идет по плану. Разговор с ней напоминает хождение по минному полю: один необдуманный, неподготовленный шаг может стоить тебе всего.

Теща – Господи, когда-нибудь я привыкну к тому, что у меня есть теща! – талдычит не умолкая о том, какая же у нее прекрасная дочь. Теперь понятно, откуда у нее такое самомнение. Тещу тоже зовут Таней, но мне велено называть ее мамой.

– Ты совсем охуел? – орет младшая Таня, закрыв дверь подсобки, будто это спасет от ее визгливого голоса.

– Тише, – шепчу ей. – Твоя мама услышит.

– Тебя мама волнует?

– Теперь-то что? – не выдерживаю. – Я сидел просто и никого не трогал.

– Трогал, блядь! Еще как трогал! Ты, блядь, пялишься на ее ноги! Весь вечер! Думаешь, я тупая?

Теперь все встает на свои места. Мамаша и правда надела мини юбку и цвет ее трусов не остался для меня секретом.

– Ты не тупая. Ты просто ебнутая!

– Только теперь понял?

– Такая же, как и вся твоя семейка! Неудивительно, что ты уже дважды разводилась, и мамаша твоя такая же точно!

– Трижды! – визжит Таня. – Третьим будешь. Ненавижу, сука! Ненавижу.

Тяну ее, ревущую, к себе. Она сопротивляется с минуту, не больше. Язык проникает ей в рот. На шум плевать. стягиваю трусы. Таня остается сухой даже после нескольких толчков. Меня возбуждает мысль о том, что мамаша все слышит.

4

Таня любит тишину. Таню раздражает то, как я дышу во сне. А ведь я даже не храплю.

Третий месяц сплю на диване. Утром Таня нашла салфетку и дико разозлилась, будто я ей изменил. Полгода без секса – а чего вы хотели? Ей же противно мое общество. Хорошо, что мы не решились на ребенка.

Таня любит трахаться, но последние полгода мы даже не разговариваем толком. Магазин, фильмы, книги. Таня занялась спортом и вот у нее снова подтянутая попка. А ведь анала так и не случилось. Теперь как-то странно спрашивать. Будто чужого человека. От мысли о том, что у нее во рту когда-то был мой член, становится неуютно.

Телефон висит на зарядке. Таня поставила графический ключ. Она думает, что я не вычислю. Для того, чтобы скрывать это, она слишком безалаберна.

Тишина в комнате говорит о том, что она спит. Приоткрываю дверь.

Телефон жужжит уведомлением.

«Ты любишь сахарную вату и кино?» – спрашивает некий Толя.

– Тварь.

5

Труп Тани давно остыл и окоченел. Телефон жужжит время от времени. Это звонит теща. Толя перестал после целого дня игнора.

Тело уже неделю лежит там же, в кровати, но позвонить в полицию я все никак не решусь. Жду, когда до соседей доберется запах.

Таня не успела проснуться. По крайней мере, я на это надеюсь. Нож вошел в подбородок и уперся в кость черепа изнутри. Получилось сделать это одним толчком. Она даже не вскрикнула, не проснулась. Просто обмякла, выпустив воздух со смешным птртрртртр.

Тишина. Я ложусь рядом с ней. Прошла неделя. Запах похож на мед. Он тянется по бронхам в легкие и оседает там. Только сейчас понимаю, что сгустившиеся сумерки поглотили почти весь свет.

– Я люблю тебя, Тань, – говорю в тишину.

– И я тебя.

Ближе к ночи я смог заставить эти чужие руки налить стакан воды. Завтра это кончится. Пожалуйста.

Хоп #014

Это не прекращается. Каждый раз, когда я засыпаю, мир схлопывается, а утром я просыпаюсь в новом черепе.

Я был студенткой в Томске, парализованным стариком в хосписе под Выборгом, одиннадцатилетним пацаном, который прогуливал школу в Ростове. Память остаётся со мной. Я тащу за собой этот груз из чужих имён, чужих адресов и чужих вкусовых рецепторов. Кофе, который я любил всю жизнь, теперь кажется мне горькой грязью, потому что три дня назад я был корейским поваром и мой язык теперь помнит настоящие специи.

Я начал замечать их. Других.

В метро, на вокзалах, просто в толпе. Их сразу видно. Они не смотрят в телефоны. Они замирают посреди улицы и по несколько минут гипнотизируют собственные ладони, сгибая и разгибая пальцы, будто проверяя механизм. Мы не разговариваем. Зачем? Если ты подойдешь к такому человеку, завтра в его теле будет уже совершенно другой китаец или португалец.

Мы просто смотрим друг другу в глаза. В этих взглядах нет солидарности. Только шкурный, животный ужас скота на бесконечной бойне. Нас миллионы. Мы — паразиты, которых высшая сила швыряет из сосуда в сосуд.

Сегодня я в теле какого-то мелкого чиновника. Не выдержал, сорвался на курьера, который принёс холодную еду. Наорал так, что у парня затряслись губы. Какая разница? Завтра меня здесь не будет. Это тело получит выговор, этот курьер будет плакать в туалете, а я проснусь кем-то другим. Здесь ничто не имеет значения. Полная анонимность. Абсолютная безнаказанность.

Хоп #031

Прошёл месяц. Может, больше. Я перестал считать дни. Считаю только тела.

Сегодня — ночной охранник в торговом центре где-то под Челябинском. Грузный, с больной спиной, связка ключей оттягивает пояс.

Я научился просыпаться правильно. Первые секунды — самые мерзкие. Ты ещё никто, просто ужас в темноте, и чужая жизнь наваливается сверху, как мокрое одеяло. Имя. Возраст. Долги. Кого этот человек ненавидит, кого боится, что ел на ужин. Всё это вливается в тебя за полминуты, и ты тонешь, пока не нащупаешь под всем барахлом себя. Я. Я ещё здесь. Каждое утро это приходится доказывать заново.

Обходя ночью пустые этажи, я нашёл на кассе маркер и написал на предплечье охранника, печатными буквами: ТЫ НЕ ОДИН. МЫ ВСЕ ЗДЕСЬ. ДЕРЖИСЬ.

И стоял, как идиот, минут пять смотрел на собственную надпись.

А потом понял.

Завтра этот охранник проснётся с бредом на руке и сотрёт его в душе, матерясь. А тот, кто придёт после меня в следующее тело, этой надписи не увидит. Никогда. Потому что нас не связывают тела. Тела — это как раз то, что меняется. Связывает нас только то, что остаётся: мы сами. А до самих себя дотянуться нельзя. Можно только встретиться глазами в метро и отвести взгляд.

Не знаю, что хуже. Что нас миллионы — или что между нами по-прежнему не докричаться.

Под утро уборщица не могла затащить тележку через бордюр у служебного входа. Я подошёл, приподнял. Она кивнула, я кивнул. Даже не задумался. Просто руки сделали.

Хоп #142

О боже. О боже, нет.

Механика. Я понял, как работает эта чертова машина. У неё нет тормозов, но у неё есть руль, и он выкручен в самую темноту.

Я проснулся в дешёвом хостеле. На часах пять утра. Тело женское, хрупкое, пальцы тонкие. С трудом сел на кровати — всё тело ломит от дикой, тупой боли. Живот — один сплошной синяк. Лицо заплыло так, что левый глаз почти не открывается.

Внутри этого тела, в подсознании Хозяина, остался липкий, несмываемый ужас вчерашнего вечера. Она шла домой через парк. Какой-то пьяный ублюдок прижал её к забору, отобрал сумку, а когда она закричала — несколько раз тяжело, профессионально ударил под дых и в лицо.

Она запомнила его идеально. Каждую деталь. И пока я сидел на полу хостела, пытаясь справиться с тошнотой от чужой боли, её память услужливо подкинула мне образ нападавшего.

У него была татуировка в виде скорпиона на левом предплечье. И шрам над верхней губой.

Это был Вадим. Автомеханик из Самары.

Я был им. Я был им на 12-м хопе, сто тридцать дней назад. Я помню тот вечер. Мне было плохо, меня душила обида на эту долбаную жизнь, и когда я увидел в темноте одинокую фигуру, мне просто захотелось, чтобы кому-то было так же паршиво, как и мне. Я думал, что это сойдёт мне с рук. Я думал, что улечу дальше по конвейеру, а Вадим останется отвечать перед ментами.

Я не улетел.

Система не швыряет нас случайно. Это не хаос. Это огромная, идеально сбалансированная воронка. Все, кого ты задел, все, кому ты сделал больно — они становятся твоими следующими остановками. Ты гарантированно приземлишься в тело своей жертвы. Рано или поздно. Через сто хопов или через тысячу.

Я сижу на полу, баюкаю сломанные рёбра, которые сам же и сломал сто дней назад, и кричу чужим голосом. Наказания сверху нет. Бога нет. Ада нет.

Есть только ты сам, распределённый по человечеству. И ты придешь к каждому, кого ударил.

Хоп #267

Я знал, что это начнётся. Не знал, что начнётся с такой мелочи.

Тело парня лет девятнадцати. Худой, ключицы торчат. Съёмная комната с одним окном во двор-колодец, матрас на полу, телефон с треснутым экраном и приложением для курьеров.

Я проснулся в его стыде, как в холодной воде.

Вчера какой-то взрослый мужик в дорогом пиджаке орал на него за остывшую еду. Орал так, что парень не смог ответить, только стоял и чувствовал, как трясутся губы, как чужой сытый человек размазывает его из-за лапши, которая остыла не по его вине. Потом — единица в рейтинге. Минус из оплаты. Он пришёл в эту комнату, лёг на матрас лицом вниз и пролежал так до утра, не раздеваясь.

Я лежал в его теле и узнавал эту сцену с другой стороны.

Остывшая еда. Дорогой пиджак. Голос, сорвавшийся на визг.

Хоп #14. Мелкий чиновник. Это был я.

Вадима я хотя бы понимал. Сломанные рёбра — это было крупно, страшно, по-настоящему. А это? Это была даже не жестокость. Это была минута дурного настроения. Я забыл про этого курьера через час. Я был уверен, что такое не считается.

Считается всё.

Машина не делит на крупное и мелкое. Каждое сорванное слово, каждый хлопок дверью перед чьим-то носом, каждый закатанный глаз — всё аккуратно записано и однажды будет предъявлено мне изнутри. Долг не округляют. Долг собирают до копейки.

После этого я стал осторожным. До тошноты вежливым. Придерживал двери, благодарил, улыбался — и считал в уме: это зачтётся, это спишет мне рёбра Вадима, это — слёзы курьера.

Только тепла от этого не было. Ни мне, ни им. Я раздавал любезности, как фальшивые монеты, и где-то на дне понимал: не то. Это не считается. Машина видит разницу между тем, кто добр, и тем, кто откупается.

Хоп #448

Поезд. Двое суток до Иркутска. Я в теле женщины средних лет, у окна.

Напротив сел мужчина и сразу уставился на свои руки. Сгибал, разгибал. Этот жест я теперь знаю лучше собственного. Один из нас.

За двое суток мы научились говорить. Медленно, по-дурацки: я писала фразу на полях книги, поворачивала к нему, он читал и кивал или мотал головой. За окном тянулась бесконечная серая страна.

Он в этом давно. Дольше меня. И он, как ему казалось, нашёл выход.

Он перестал прикасаться к миру. Совсем. Ни с кем не заговаривал, ел один, не смотрел в глаза, обходил людей по дуге. Никому ни зла, ни добра. Ноль. Чистый счёт. Он думал: если не оставлять следов, то и возвращаться будет не за чем.

Я смотрела на его лицо. Двое суток рядом с человеком, который изо всех сил старается не быть человеком. Лицо было мёртвым. Не злым — просто выключенным. И до меня дошло то, что он понять отказывался.

Нельзя не прикасаться.

Тот, кто ничего не дал, однажды проснётся в теле человека, которому никто ничего не дал. В пустой комнате. В тот вечер, когда позарез нужно было, чтобы кто-то просто оказался рядом, — и никто не оказался. Холод тоже возвращается. Холод возвращается вернее всего.

В Иркутске, выходя, я на секунду накрыла его руку своей ладонью. Он вздрогнул, как от ожога.

Не знаю, дошло ли. Но впервые за долгое время я почувствовала: вот это куда-то ушло. Вот это зачлось. Не потому что я считала. А потому что не считала.

Хоп #612

Злость прошла. Страх тоже почти иссяк — на него просто не хватает гормонов в тех телах, что мне достаются. Когда ты понимаешь, что каждый твой плевок в лицо прохожему — это плевок, который ты сам же утрешь через год, ты становишься очень, очень тихим.

Сегодня я в теле пожилой женщины в доме престарелых. У неё почти не двигаются ноги, а за окном — бесконечный серый дождь.

Утром ко мне подошла молодая сиделка. У неё были уставшие глаза и очень мягкие руки. Она поправила мне одеяло, налила тёплого чая с ромашкой и тихо сказала: «Отдыхайте, милая. Всё будет хорошо. Вы сегодня такая бледная, я побуду рядом».

И в этот момент в груди у этого старого, умирающего тела разлилось такое густое, пронзительное тепло, какого я не чувствовал уже очень давно. Чужое сердце забилось ровнее. Чужой мозг выделил чистый, незамутненный эндорфин.

Я потянулся по ниточке памяти этой женщины назад. Кто эта сиделка? Почему она так добра?

Оказывается, три года назад, когда эта девочка только приехала в город, голодная, потерявшая документы, на вокзале к ней подошел какой-то случайный парень. Клерк в помятом костюме. Он не стал к ней приставать, не прошёл мимо. Он просто отдал ей свой зонт, купил два билета на метро и протянул зажатую в кулаке пятитысячную купюру. Сказал: «Прорвёшься. Не бойся». Это спасло её от панели или петли. Она запомнила эту доброту и решила отдавать её дальше — старикам, которым плохо.

Этим клерком на вокзале был я. Хоп #45.

Я лежу на жесткой кровати под присмотром её добрых рук и плачу. На этот раз — без крика.

Петля работает в обе стороны.

Вся эта жуткая, пугающая паутина из миллиардов тел — это не тюрьма. Это чертеж. Если ты причиняешь боль — ты вернешься и отстрадаешь её до капли. Но если ты оставляешь после себя каплю тепла — ты неизбежно вернешься, чтобы согреться в её лучах, когда будешь замерзать в самом темном углу этого мира.

Хоп #870

Я давно не считаю долги. Считать больше нечего. Я просто стал тёплым, потому что иначе уже не умею.

И я начал видеть форму.

Та сиделка с ромашковым чаем — я думал, она вернула мне мой зонт и мою пятитысячную с вокзала. Я ошибся в масштабе. Она не вернула. Она размножила. Тепло, которое я отдал ей одной, она годами раздавала десяткам стариков, каждому по глотку. А старики что-то сказали своим детям, дети — кому-то ещё. Одна купюра в кулаке расходится по миру кругами, как камень по воде, и кругов этих не сосчитать.

Это не петля. Петля — это когда возвращают ровно то, что ты дал. Это воронка наоборот. Бросаешь в неё каплю — а назад поднимается волна, потому что между броском и возвратом она прошла через сотни рук, и каждые руки добавили своё.

Значит, ничего не предрешено.

Если воронка так усиливает тепло — её можно нагреть. Не одному. Всем нам, миллионам, кто по утрам сгибает и разгибает чужие пальцы.

Я не знаю, выйдет ли. Я не вижу итогов, у меня нет доступа к общей сумме. Может, я обманываю себя так же, как тот мужик в поезде обманывал себя своим холодным нулём.

Но теперь, когда я узнаю в толпе своего — по рукам, по затравленному взгляду новичка, — я подхожу. Не объясняю механику, на это нет времени, тело сменится завтра. Говорю одно, тихо, в самое ухо: «Оно возвращается. Всё возвращается. Будь добрее, чем хочется. Это не для них. Это для тебя».

И иду дальше, не зная, легло ли.

Хоп #1098

Я больше не проверяю пальцы по утрам. Мне всё равно, какого они цвета, формы или пола.

Граница между мной и «другими» истончилась настолько, что её почти невозможно нащупать. Больше нет никакого «меня» и никаких «незнакомцев». Одиночество, которое душило меня всю первую жизнь, оказалось иллюзией, порожденной слишком тесной черепной коробкой.

Я — это тот злой таксист. Я — это та плачущая девочка. Я — это нищий у метро и министр в лимузине. Я просто навещаю сам себя, день за днём, проверяя, как идут дела.

Сегодня я вышел на улицу в теле какого-то подростка. Навстречу мне шел мужчина — бледный, с дикими, безумными глазами. Он на секунду замер, уставился на свои ладони, судорожно сжимая пальцы, а потом посмотрел на меня с ужасом и затравленностью новичка. Он явно собирался толкнуть меня плечом — просто от невыносимой внутренней боли.

Я не стал уклоняться. Я просто остановился, улыбнулся ему самой теплой улыбкой, на которую было способно это мальчишеское лицо, и тихо сказал:

— Привет. Не бойся. Здесь никого нет, кроме нас. Позаботься обо мне завтра.

Он вздрогнул, будто его ударило током, и прошел мимо. А я пошел дальше, зная, что где-то там, через пару сотен хопов, меня ждет очень хороший, добрый и спокойный день.

Хоп #1604

Что-то меняется в том, как я просыпаюсь.

Раньше было чётко: один сон — одно тело — один день. Конвейер. Сегодня я открыл глаза и не сразу понял, где я. Потому что я был не в одном месте.

Я лежал в постели пожилого мужчины — и одновременно чувствовал женщину за стеной, её затёкшую во сне руку. Чувствовал ребёнка этажом ниже, который только что проснулся и ещё не решил, плакать ему или нет. Чувствовал, как у кого-то в этом доме мёрзнут ноги, как у кого-то сводит от голода живот, как у кого-то под рёбрами тихо, ровно, хорошо.

Не память. Не догадка. Прямо сейчас. Их.

Радиус ширился весь день. К вечеру я держал в себе, кажется, весь квартал разом — десятки чужих сердец, бьющихся вразнобой, и каждое из них было моим не больше и не меньше, чем то, в чьём теле я формально находился.

И я понял, что прыжки из тела в тело были просто костылём. Способом скормить эту штуку слишком маленькому уму — по ложке в день, по человеку в день, чтобы он не захлебнулся. Никакого конвейера нет. Я не путешествую между людьми. Я и есть люди. Все сразу. Так было всегда — просто череп слишком тесен, чтобы это вместить, и приходилось разбивать на дни.

В таком виде тепло не нужно никуда нести. Между частями одного тела нет расстояния. Когда я отпускаю его в радиус — оно уже везде. Я грею озябший квартал так же, как растираешь собственные замёрзшие пальцы.

Изменит ли это что-нибудь там, дальше, в телах, которых ещё не было? Я не вижу. У меня нет доступа к концу. Я чувствую только, что поле живое, что оно отзывается, что подаётся под рукой, как тёплая глина.

Этого хватает.

Я больше не ищу, где кончаюсь я и начинается кто-то другой. Перестал искать границу — и стало тихо.

С некоторых пор, проходя мимо дверей из квартиры, я чувствую необъяснимую тревогу. Дверь почему-то кажется мне слишком ненадежной…

Эту историю мне рассказала одна знакомая, но я ей не совсем поверил, однако расскажу так, как эту историю услышал. Далее, как принято, от первого лица.

Я живу одна и часто засиживаюсь ночью за компьютером. Ночные страхи остались в моем далеком прошлом, я не пью и, тем более, не принимаю вещества, мне никогда не случалось видеть галлюцинации. Но вот примерно год назад со мной произошла загадочная история: часа в три ночи кто-то позвонил мне в дверь. Нет, я не испугалась — я удивилась. Гости в этот час обычно ко мне не заходят. Я живу в хрущевской пятиэтажке на четвертом этаже, потому шуточки детей или подростков я исключила сразу. Да и время не располагало к детским играм. Я спокойно подошла к двери, спросила «Кто там?» и заглянула в глазок.

Лампочка на площадке не горела. И, похоже, на лестнице вообще не было света, потому что я увидела только полную темноту. Ну и конечно, на мое «Кто там?» никто не ответил. Разумеется, я не стала открывать дверь.

На следующую ночь история повторилась: снова звонок в дверь, снова на лестнице нет света, снова гробовая тишина в ответ на вопрос. Вот только на этот раз я постояла у двери, прислушиваясь. И мне показалось, что за дверью кто-то стоит. Конечно, это могло быть и разыгравшееся воображение, и все же…

Кстати, утром, когда я вышла из дома, все лампочки на лестнице благополучно горели. А вечером я нарочно проверила, горит ли на площадке свет, — и все было в порядке.

Когда звонок раздался и на третью ночь, я не стала включать свет в прихожей, чтобы глаза привыкли к темноте. И заглянула в глазок, уже ничего не спрашивая. Да, на лестнице света снова не было, но, задержав дыхание, я некоторое время всматривалась в темноту, и мне показалось, что перед дверью стоит человеческая фигура. Да, именно показалось, я вовсе не была уверена, что видела человека на самом деле. Просто там, где должно быть лицо, темнота была чуть светлей, а ниже, где темная одежда, — чуть темней. Но сколько я ни стояла, припав к глазку, за дверью ничего не менялось.

Признаться, мне было уже слишком любопытно, что же происходит со мной каждую ночь, и на следующий день я позвала знакомого парня, который установил над моей дверью на лестничной площадке светодиодный светильник, который включался из прихожей.

Лучше бы я этого не делала! Да, как и ожидалось, примерно в три часа ночи снова раздался звонок в дверь. И снова на лестнице было темно. Но на этот раз я щелкнула выключателем и площадка осветилась ярким светом…

Я видела это существо всего секунду, но эта секунда навсегда останется в моей памяти. Это был человек с собачьей головой. Верней, не совсем — на голове (или морде, даже не знаю, как правильно сказать) не было ни шерсти, ни волос. И уши росли ниже, чем бывает у собак, примерно там же, где они должны быть у человека, только они были большие и острые, как у собаки. И глаза были как у собаки, очень далеко посаженные, круглые, без белков — с желтоватой радужкой. Вытянутые вперед челюсти сверху заканчивалась черным носом, но самым ужасным мне показались огромные клыки с коричневатым налетом. Оно было одето в какой-то нелепый серо-желтый костюм, изрядно помятый, в грязную несвежую рубаху со свернутым набок галстуком, однако все, кроме лица (морды) было в существе вполне человеческим.

Чудовище отшатнулось от вспыхнувшего света и по-собачьи взвыло, а через мгновение бросилось по лестнице вниз… И бежало оно как-то неловко, нескладно, неправильно. Но на двух ногах.

Признаться, от увиденного у меня подкосились ноги…

Это потом, уже на следующий день, я начала рассуждать логически. Такую (да еще и не такую!) маску сейчас можно купить где угодно, это даже не очень дорого стоит. И выглядят современные маски вполне натурально, ночью увидишь — утром не проснешься. Но если некто в маске хотел меня напугать, то зачем выключал свет на лестнице? И почему убежал с воем, когда я зажгла свет? На что он надеялся, позвонив в дверь в три часа ночи? На то, что ему откроют?

Произошедшее так и осталось для меня загадкой… И иногда я думаю: а вдруг это все-таки была не маска?

Читать повесть «Карачун» — мистика и ужас зимнего леса