Улица встретила его оглушительной бессмысленной суетой. Город жил своей жизнью, наглой и яркой, не обращая внимания на его маленькую катастрофу. Смеялась девушка у цветочного ларька, торопливо бежал курьер, сцепившись руками, ссорилась пара. Они все были слепы и глухи. Они все были бессмертны. А он шел сквозь этот шум, как призрак, уже наполовину стертый с этого полотна.

В голове стучало: «Недели». Это слово отмеряло шаги. Он поднял голову, глядя на серое небо Москвы, и попытался представить, как его не станет. Исчезнет его уютная стерильная квартира с немым роялем у стены. Работа, где он был важным винтиком в механизме, тут же найдет замену. Дочка… Аня. Больше всего он боялся ее взгляда – растерянного, испуганного. Он годами был для нее «воскресным папой», источником подарков и редких неловких разговоров. А теперь станет источником боли. Мысль о том, что причинит ей эту боль, была невыносима.

Марина, бывшая жена, узнает, и, возможно, на секунду ее лицо дрогнет от старой, забытой жалости. Потом жизнь ее, давно уже отдельная и налаженная, пойдет дальше.

Он был один. Совершенно, абсолютно один со своим смертным приговором. И это одиночное заточение было страшнее самой болезни.

В его ушах стояла оглушительная тишина, сквозь которую он вдруг услышал спокойный, бархатный голос прямо рядом с собой:

– Кажется, вы получили не самые приятные новости.

Лев обернулся. Рядом с ним, словно возникнув из воздуха, стоял мужчина в безупречном темно-сером костюме. Лицо его было приятным, незапоминающимся, а глаза – спокойными, как поверхность озера в безветренный день. В них не было ни капли сочувствия, лишь деловой интерес.

– Кто вы? – хрипло спросил Лев, не останавливаясь.

– Считайте меня… Оптимизатором, – мужчина легко пошел рядом, его шаги были бесшумны. – Я специализируюсь на решении безнадежных случаев. Ваш, например, выглядит как раз таким.

Лев хотел рассмеяться ему в лицо, но не смог. В этом человеке была гипнотическая уверенность.

– Мне не нужны шарлатаны.

– Я и не предлагаю вам чудо-таблетки, – парировал незнакомец. – Я предлагаю сделку. Чистый взаимовыгодный обмен. Вы получаете дополнительный день жизни. Всего один. А мне позволите провести небольшую… корректировку реальности. Убрать что-то малозначительное. Ненужное. Согласитесь, мир полон лишнего.

Лев остановился. Безумие. Галлюцинация от стресса. Но в голосе незнакомца не было безумия. Только холодная, неумолимая логика.

– Вы предлагаете мне продать что? Душу?.. – съязвил Лев.

Незнакомец мягко улыбнулся.

– О нет. Это такой штамп. И к тому же это нерационально. Нет, я предлагаю вам избавить мир от малой части его энтропии, от хаоса. А взамен вы получите самый ценный ресурс – время. Всего один день. Но завтра мы сможем поговорить снова.

Секунда молчания. Вечность. Мысли Льва метались между страхом и безумной, ядовитой надеждой: «Всего один день. Один лишний день, чтобы позвонить дочке. Чтобы просто посмотреть на солнце. Чтобы отложить неизбежный конец».

– Что именно вы хотите убрать? – с вызовом спросил он, почти зная ответ.

– Пустяк, – голос Оптимизатора звучал как усыпляющий гул. – Нечто совершенно несущественное. Например… запах дождя. Согласитесь, простая химическая реакция почвенных бактерий. Сентиментальная чушь. Мир станет чище без него.

Лев посмотрел вокруг. На людей, которые спешили по своим делам, не подозревая, что где-то рядом дьявол предлагает сделку. Он почувствовал головокружение от абсурдности происходящего. Запах дождя. Он и правда почти не замечал его давно.

Отчаяние пронзило его острее боли. Ему было нечего терять.

– Ладно, – выдохнул он, и это слово прозвучало как похоронный звон по чему-то важному, чего он еще не успел осознать. – Давайте. Ваш пустяк. За один день.

Незнакомец кивнул, и в его глазах вспыхнуло на мгновение что-то древнее и холодное.

– Прекрасный выбор. До завтра, Лев.

Он повернулся и растворился в толпе, оставив Льва стоять одного на тротуаре. Первая сделка была заключена. Завтра он проснется, а мир изменится. Но Лев будет жить на один день дольше.

— Знаешь, был один старик, — начал Повтор, не меняя интонации, будто продолжал давний внутренний монолог. — Жил он на краю великой пустыни. И было у него одно дерево. Непонятно как выросшее посреди песков, хрупкое, с серыми листьями. Старик сделал смыслом своей жизни охранять это дерево. Каждый день, с восходом, он приходил к нему. Поливал скупой, отмеренной горстью воды из своего запаса. Очищал от песка, что наносили ветра. Строил щиты от палящего солнца. Защищал от случайных путников и животных, которые могли его повредить. Дерево росло. Медленно, криво, но росло. И старик был счастлив. У него была цель. Он знал каждый изгиб его коры, каждый лист. Он разговаривал с ним. Десятки лет. Это был его ритуал, его якорь в бескрайнем море песка.

Он замолчал, и Артём невольно повернулся к нему, заинтересованный.

— И что же?

— Однажды старик не пришёл, — продолжил Повтор. Его голос стал абсолютно плоским, лишённым эмоций, отчего история звучала ещё страшнее. — Не потому что забыл или поленился. Его не стало. Просто не стало. На следующий день дерево стояло, как обычно. На третий — листья чуть поникли. К концу недели они осыпались. Через месяц от него остался только сухой, скрюченный столбик, который следующий ураганный ветер разнёс в щепки. Оно не пережило и одного сезона без своего хранителя.

Повтор повернулся к Артёму. В его выжженных глазах плескалась пустота, глубже любой пустыни.
— И какой вывод, новичок? Что дерево выросло слабым из-за заботы? Что оно не научилось бороться?

Артём, пойманный взглядом, кивнул. Это казалось логичным.

Повтор рассмеялся. Звук был похож на ломающиеся сухие ветки.
— Нет. Ты мыслишь категориями того мира. Где деревья растут в лесах, цепляются за жизнь, конкурируют. В пустыне, Артём, деревья не растут. Вообще. Они там невозможны. Это противоестественно. Это — ошибка.

Он сделал паузу, давая словам осесть, проникнуть в самое нутро.
— Это дерево не было слабым. Оно было чужеродным. Оно существовало только благодаря ежедневному, титаническому усилию старика, который заставлял реальность смириться с его присутствием. Он был его личным богом, создавшим и поддерживающим для него крошечный, искусственный мирок вопреки всем законам. А когда бога не стало… законы мироздания просто стерли ошибку. Вернули всё, как должно быть. Песок, зной, пустота.

Повтор обвёл рукой вокруг, указывая на парк, на синеватые папоротники, на золотистую дымку Кольца на горизонте.
— Этот мир — пустыня. Для нас. Для таких, как мы. Мы здесь — те самые деревья. Мы можем существовать только пока цепляемся за ритуалы, за распорядок, за эту… эту бутафорскую жизнь. Я поливал своё дерево. Ходил на работу. Целовал свою «Иру». Делал всё, как должно. Думал, что если буду достаточно убедителен, то приживусь. Но пустыня не прощает чужаков. Она либо поглощает, превращая в песчинку, в часть себя, либо отвергает. Я выбрал отвержение. Я перестал поливать своё дерево. Перестал бороться с законами этой пустыни.

Он снял капюшон. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из камня скорби.
— Вот оно, моё дерево, — он ткнул пальцем себе в грудь, в область сердца. — Оно умерло. Оно высохло и развеялось. Но корень… проклятый, чёртов корень остался. Он сидит здесь и болит. Каждый день. Он не даёт мне стать песком. Он просто болит. Это и есть безысходность, Артём. Не когда нет выбора. А когда любой выбор ведёт в никуда. Срастись с пустыней и забыть, что ты был деревом. Или отсохнуть, но вечно помнить о зелёных листьях, которых больше никогда не будет. Я — ходячее воспоминание. Призрак дерева. Вот кто я.

Он замолчал, и казалось, тишина впитала в себя весь звук мира. Артём видел перед собой не просто измождённого человека. Он видел — и с ужасом понимал это — свою возможную судьбу. Не альтернативу счастливой жизни здесь, а другую пропасть. Пропасть тоски, которая не убивает, а консервирует в вечном, невыносимом страдании.

— Зачем ты… зачем ты продолжаешь? — прошептал Артём.

Повтор медленно поднялся. В его движении была страшная, окончательная усталость.
— Чтобы видеть тебя. Чтобы знать, что не один. Чтобы… поливать твоё дерево, пока у тебя ещё есть силы бороться с пустыней. Или чтобы быть рядом, когда ты поймёшь, что бороться бесполезно. Это всё, что у меня осталось. Моя последняя, бессмысленная привычка.

Он накинул капюшон, скрыв лицо, и зашагал прочь, растворяясь в сгущающихся сумерках. На этот раз Артём не смотрел ему вслед. Он сидел, сжавшись, и смотрел на свои руки, которые сегодня подписывали отчёты, держали кружку с чужим кофе, обнимали чужую женщину. Руки садовника, поливающего чужеродное дерево в пустыне.

Он понял, что Повтор не предлагал ему выбора между счастьем и тоской. Он показывал ему две формы одной и той же гибели. И тихий, бесконечный ужас этого откровения был сильнее любого страха перед незнакомым миром.

Обычно я засыпаю позже других, поэтому в момент аварии еще бодрствовал, уткнувшись в компьютерные игры. Сначала взвизгнули шины, затем раздался оглушительный лязг металла. Я подумал, что это просто ДТП, но тут из-за окна ворвался изумрудный всполох. Яркий, почти физический, он пронзил насквозь не только ночь, но и дома вокруг. Именно так - насквозь.

За монитором была стена моей комнаты, но за ней, в невероятном свечении, я увидел соседей в их кроватях, на другом конце улицы. Это длилось лишь мгновение, потому что волна зеленого света пронеслась с огромной скоростью, но я успел увидеть комнаты, предметы и людей в каждом доме. Будто кто-то сделал рентген всему дому и спроецировал снимки на мою стену. Я успел в ужасе обернуться к источнику этого внепространственного света. Он пульсировал, как софит на сцене, жгучий и ослепляющий, достигая пика, когда я посмотрел прямо в него. На мгновение мне удалось даже рассмотреть внутренности собственных глаз и кости лица. Я увидел переднюю часть черепа изнутри.

После увиденного я блевал дальше чем видел.

Очнулся я на следующее утро с грязной тряпкой в руке. Рвоту убрал почти всю, а потом… отключился? Закончив уборку, я принял душ, борясь с адской головной болью. Зелёный отсвет всё ещё мерцал в сознании, но происшествие казалось сном. Как я мог видеть сквозь стены?

Соседи по квартире уже ушли на работу, значит, им не было плохо. У меня же не было никакой возможности последовать их примеру, я бы опоздал, даже если бы выехал сию секунду. По крайней мере, на этот раз не пришлось бы симулировать хриплый голос.

– Алло? – ответила начальница. 

– Я не смогу прийти. Я отвратительно себя чувствую. 

Она промолчала. Через пятнадцать секунд тишины послышались гудки.

Странно, но у меня не было сил волноваться об этом. Я принял обезболивающее и сидел на кухне, потягивая воду, пока до меня не дошло кое-что. Выбравшись на улицу под пасмурным небом, я попытался определить источник света. Он расходился лучом, как от маяка, даже несмотря на бешеную скорость, можно было составить общее представление о направлении. Найдя нужный угол, я осмотрел асфальт.

Несколько следов от шин указывали, что здесь что-то произошло. Как минимум три-четыре грузовика резко затормозили или свернули. В центре этих следов было небольшое обгоревшее пятно, будто что-то сгорело прямо над землей, слегка опалив дорогу. Серое небо начало ронять мелкий дождь, и я видел, как чернота начинает смываться.

– Простудишься, милый!

Я обернулся. Это была старушка с противоположной стороны улицы, махавшая с крыльца.

– Доброе утро, миссис Харвелл.

– Дождь начинается, – снова крикнула она.

– Спасибо, миссис Харвелл, – громко ответил я.

Она зашла внутрь, только когда увидела, что я дошел до своей двери. Женщина всегда желала добра, пусть и проявляла заботу старомодно. Я подождал за окном, пока она не скрылась, и вышел к машине. Кофе был нужен как глоток свежего воздуха, а дома его не осталось.

Очередь в ближайшем «Старбаксе» растянулась до дороги, и впервые за несколько лет я решил выйти из машины и зайти внутрь. Даже стоя в очереди, люди постоянно толкали меня и пытались пролезть вперед. Они отстали, только когда я повысил голос и потребовал соблюдать очередь. К тому времени, как добрался до кассы, я уже был на взводе.

Бариста спросил заказ у человека за мной. 

– Э-э… – я обернулся, посмотрев на ублюдка позади, но он невозмутимо сказал.

– Мокко-фраппучино, пожалуйста. 

Глядя бариста в глаза, я положил ладонь на стойку. 

– Вы серьёзно? 

Он моргнул.

– Ой, простите, не заметил вас. Что вам? 

Не заметил? Я процедил сквозь зубы.

– Венти. Чёрный. 

Он потянулся к кассе, но замер, будто забыв, зачем. 

– Венти. Чёрный! – рявкнул я громче, чем хотел. 

Он вздрогнул.

– Да-да, конечно.

Я отошёл в сторону. Минута. Две. Парень с фраппучино ушёл. Я наклонился к прилавку.

– Разве у вас не три минуты на заказ? 

Бариста у кофемашины бросила взгляд и отвернулась. 

Ещё десять минут и я взорвался.

– Эй! Я жду кофе уже пятнадцать минут! 

Девушка наконец посмотрела на меня.

– Ой, извините. – Она взяла стакан венти, но замерла в нерешительности. – Что я делала? 

Впервые в жизни я заорал в людном месте.

– ЧЁРНЫЙ КОФЕ ВЕНТИ! 

Это привлекло внимание, но не то, на которое я рассчитывал. На меня уставились строгие взгляды, а тот парень за кассой заявил.

– Сэр, если вы не успокоитесь, мне придется попросить вас уйти.

– Извините… – я отступил, сбавив тон. – Извините. 

Девушка швырнула кофе на стойку. Все в очереди смотрели на меня с отвращением и страхом. Какой-то парень, заходя внутрь, сильно толкнул меня, кофе упал и разлился. 

– Да вы издеваетесь?! 

Но тот даже не оглянулся. Встал в конец очереди и уставился в меню, словно ничего не произошло. Неужели сегодня все поголовно превратились в мудаков?

Вернувшись в авто я решил взять кофе через окошко. Двадцать минут в очереди, пока бариста игнорировал меня через динамик. Подкатив к окошку, я так и не дождался, чтобы его открыли. В ярости я рванул в супермаркет.

Выбрав пачку молотого кофе, я встал в очередь. Кассир начала пробивать товары покупателя за мной. 

– Эй! – крикнул я при всех. 

Кассир и покупатель, болтая о погоде, продолжали сканировать товары. Женщина заплатила и, не глядя, толкнулась в меня, уходя. Я застыл, наблюдая, как кассир обслуживает следующую. Злость ушла, меня осенило: что-то происходит, и это никак не может быть заговором или шоу. Слишком много людей в разных местах, и даже...

Нет!

Даже начальница! Она бросила трубку, будто на другом конце никого не было.

Я не знал как и почему, но факт оставался фактом: я стал невидимым. Я видел свои руки, тело и ноги, и люди могли меня видеть, если бы смотрели прямо, но они, похоже, с огромным трудом замечали мое существование.

Следуя странному чувству, я начал отступать от кассы с пачкой кофе в руке. Платить казалось глупо, когда тебя никто не замечает, при этом нельзя сказать, что я не пытался.

Охранник у двери встрепенулся и схватил меня за руку.

– Сэр, вы оплатили это?

Черт.

– Да, конечно.

– Что-то не похоже. – Он поднял рацию с пояса, чтобы вызвать подмогу.

– Подождите, – сказал я в полупанике. Со мной такого никогда не случалось. – У меня есть чек, вот. – Я потянулся к карману, и он отпустил меня. Я швырнул кофе в сторону, чтобы отвлечь его, охранник поймал ее на лету, пока я выбегал на улицу, в дождливый серый день.

Что, черт возьми, происходит? Значит, я был не невидим – по крайней мере, не настолько, чтобы безнаказанно воровать. Но охранник не был рядом, когда я стоял в очереди. У меня было стойкое ощущение, что он остановил бы меня, даже если бы я заплатил.

Голова раскалывалась. Разбитый, я поехал домой и, добравшись, сидел в машине под дождем, пытаясь придумать, что делать. Примерно через пятнадцать минут безуспешных поисков в интернете хоть каких-то обсуждений подобного случая, подъехали соседи. Я вышел и догнал их на полпути. 

Лукас схватил меня за плечи с облегчением.

– Ты нас видишь?! 

Но я вместо ответа спросил.

– С вами тоже происходит какая-то херня? 

Саймон вытер дождь с лица.

– На работе все посходили с ума. Клиенты игнорировали нас. К концу дня совсем перестали замечать.

Под дождем было жутко, но хотя бы не одиноко. 

– Давайте зайдём внутрь.

Разместившись на кухне, мы поставили пиццу в духовку и пытались понять, что происходит. Звонки друзьям и родственникам принимались, но люди на том конце провода, казалось, нас не слышали. Сердце сжалось в груди, когда мне пришлось сидеть и слушать, как мама спрашивает: «Алло? Алло?» Она, казалось, смутно осознавала, что звонок был с моего номера, и ее голос становился напряженным и испуганным, когда я говорил. На каком-то уровне я был уверен, что она знала, что происходит, хотя и не могла осознать этого.

Остальные не проявляли такой чуткости. Мы словно были вычеркнуты из мира.

Пицца разогрелась. Я вынул её, начал резать и, вдруг, замер. 

– Парни! 

Лукас и Саймон спорили о зелёном свете, но мгновенно замолкли. 

– Сегодня я не смог купить кофе, – сказал я, глядя на нож для пиццы. – Сначала это было сложно, а потом – невозможно даже в магазине. А если мы вообще не сможем покупать еду? 

Саймон рассмеялся, но в смехе слышалась паника.

– Как это “не сможем”?

– Буквально? – я открыл шкафы, считая запасы: рис, четыре банки тунца, одна с фасолью… – Кассир просто отказывалась меня видеть. 

– Просто воспользуемся кассой самообслуживания, – предложил Лукас.

– Охранник остановил меня, думая, что я украл кофе. Думаю, в любом магазине будет так же. Даже если заплатим, нас могут остановить и забрать еду обратно.

На лице Саймона отразился ужас.

– И даже если заплатим – мы больше не сможем работать. Денег не будет. 

– Может, это временно, – возразил Лукас. – Пройдёт завтра. Или через неделю! 

Я открыл холодильник. 

– А если нет? У нас две замороженные пиццы и объедки. Мы можем умереть от голода в этом доме. 

– Нет. Чёрт с ним. Будем экономить. 

Лукас записал запасы: «Полкоробки риса, четыре банки тунца, банка фасоли, две пиццы, мясо и пасту нужно съесть первыми». 

– Всего около девяти тысяч калорий. – Он достал телефон. – Тут пишут, что мужчине лет двадцати нужно около двух с половиной тысяч в день. Но можно выжить и на тысяче, может, даже чуть меньше, если совсем по жестить. 

– Хватит на три дня, – прошептал Саймон.

– Можно украсть, – предложил я. – Просто вынести из магазина. 

Лукас покачал головой.

– Если поймают – в тюрьме нас забудут. Мы умрём в камере. 

Больше не было вариантов. Как так вышло, что в доме современного человека еды лишь на несколько дней? Как мы можем голодать в богатой стране? В тот день мы не верили в кошмар. Объездили пять магазинов. Что бы мы ни делали, платили ли, пользовались ли самообслуживанием или даже сами пробивали товар, охранники, сотрудники, а иногда и другие покупатели преследовали нас, пока мы не отдавали еду. В их отношении к нам было что-то маниакально-враждебное, будто мы были чем-то ниже людей, и мы вернулись с парой синяков. Неизвестно, что сделала бы с нами настоящая полиция, поэтому мы сдались и вернулись домой голодными.

– Это пройдёт, – твёрдо сказал Лукас. – Выспимся – и всё закончится.

Но в ту ночь я не спал. Мы были в смертельной опасности, и каждая минута отнимала у нас шанс выжить. Хотя пока угроза не была мгновенной. Общество всё ещё существовало для нас, мы оставались цивилизованными молодыми людьми.

«Держимся вместе», – говорил Лукас. 

Я лежал, глядя в потолок. Поиски в интернете ничего не дали. На нашей улице перевозили что-то, что разорвалось, обдав нас изумрудным светом и этот свет вычеркнул нас из человеческого сознания. Кто мог такое сделать? К рассвету, когда солнечные зайчики зажглись в моих глазах, головная боль немного отпустила.

На следующее утро, с опухшими глазами и изможденные, мы разделили пиццу. Она была восхитительна, потому что это было все, что мы получим за весь день. Ночью Саймон собрал список сотен телефонов людей и организаций, которые могли бы помочь, и весь день обзванивал их. Лукас ездил по всем продуктовым магазинам, ресторанам и рынкам в округе, где могла быть еда. Я провел часы в раздумьях – искал решение, выход, что угодно. Я хотел экономить калории, двигаясь как можно меньше.

Но даже это не удалось. Когда у Лукаса кончился бензин, он обнаружил, что заправщики не берут его наличные, а колонки не считывают его кредитную карту. Как он сказал по телефону, казалось, будто машина даже не знала, что он вставил карту в слот. Бензоколонки не выдали ошибку. Просто не хотели работать.

Положение ухудшалось. 

Я забрал его и припарковал машину на подъездной дорожке. У меня оставалась четверть бака, и стало ясно, что это все, что у нас есть.

Той ночью мы не разошлись по комнатам. Играли в настолки, пока усталость не свалила нас одного за другим. Я остался последним, когда Саймон и Лукас лежали, растянувшись на игровом поле. Я задавался вопросом, увижу ли я их такими снова. Не из-за сна, а из-за смерти. Что я буду делать, если дело дойдет до этого?

Наутро вопрос остался без ответа.

Забавная штука происходит, когда у тебя кончаются дела. Когда нет работы, с тобой никто не говорит, ты перепробовал все возможное: обзвонил всех, испытал каждый шанс, заглянул в каждый угол. Ты не можешь думать ни о чем, кроме выживания, но мыслей о выживании больше нет, так что ты перестаешь думать о чем-либо.

Мы съели последнюю еду и снова сели за настолки. 

Так прошёл день. 

И ещё один. 

Это был наш дом, наши стулья, наши ковры, наши кровати, наши стены, наш холодильник, наш двор. В нем просто не было еды. Стулья и кровати несъедобны. И знаете что? Голод на самом деле не так уж и плох. Что сводит с ума, так это его неумолимость. Ты не можешь просто сидеть и играть в настольную игру. Каждую секунду, когда не твой ход и ты просто сидишь, ты – сплошная боль.

На седьмой день Саймон швырнул доску на пол.

– Да где-то же есть яблоня, чёрт возьми! 

Лукас не отрывал глаз от фишки.

– Октябрь. Ничего нет. И на четверти бака далеко не уедешь. 

– Вокруг полно еды! Она за стенами магазинов! – Глаза Саймона горели. – Убьём их и заберём. 

Лукас фыркнул.

– А потом что? Сдохнем от пуль копов? Нас отлично видно, когда мы бунтуем. 

Я думал снова позвонить маме, просто чтобы услышать ее голос, но мои звонки только снова и снова пугали и сбивали ее с толку. Во мне что-то надломилось. Даже если бы мы нашли способ выжить, счета рано или поздно пришли бы, и нам отключили бы свет и воду. Новые жильцы могли бы въехать в наш дом и полностью игнорировать нас, пока мы умирали бы рядом с ними.

– Саймон не совсем не прав, но забудьте про магазины. Давайте просто вламываться в дома, пока люди на работе. Меньше шансов попасться.

Мы надели кепки и завязали платки на лицах. Мы не хотели уходить слишком далеко, ведь придется нести добычу, и не хотели быть слишком близко, чтобы не попасться, поэтому выбрали дом в конце квартала. В десять утра мы прокрались через задние дворы и вышибли ручку боковой двери гаража молотком.

Было жутко – находиться в чужом доме. Повсюду были фото и безделушки из чужих жизней. Кто-то оставил носки на полу в гостиной. Хуже всего – я уже знал планировку этого места, видел ее раньше. Прокравшись на кухню дома в конце квартала, я понял, что зеленая вспышка осветила это место. Это не был кошмар. Я физически видел комнаты и людей за квартал, сквозь десяток стен.

Лукас открыл шкаф и обернулся с ужасом. 

Там было пусто. 

Саймон заглянул в холодильник – лишь контейнер из-под йогурта. 

– Как семья с четырьмя детьми может жить без еды? – прошептал я, глядя на фото на столе. 

Лукас замер.

– Если с ними тоже это случилось… 

– Они могут быть здесь, – понял Саймон в тот же миг. 

Мы в страхе оглядели кухню. Может, соседи стоят в углу, видя нас, но не смея напасть? Если один из них бросится вперёд, мы не успеем среагировать. 

Мы бежали.

Дома мы лихорадочно искали новости. Вот оно. По всему району пропадала еда. Полиция настороже, власти призывали усилить безопасность. 

– Чёрт… – Лукас побледнел. – Зелёный свет задел не только нас. Весь район. Может и больше. 

Саймон опустился на диван.

– Значит, десятки семей уже грабили магазины до нас. Теперь нам точно не выйти сухими из воды. 

Я смеялся. Не знаю почему. Не мог сдержаться. Казалось, весь мир ополчился против нас или даже не мир, а общество. Другие люди. Каждая возможность закрывалась одна за другой – нами, обществом или другими, попавшими в ту же ловушку. Я смеялся над абсурдной механической точностью всего этого. Цивилизация кружила, как часовой механизм, чтобы поймать и уморить нас голодом.

– Если останемся – погибнем, – сквозь смех сказал я. Нет, не смех. Рыдания. – Поедем. Просто поедем. Пока бензин не кончился. 

– У нас четверть бака! – огрызнулся Лукас. – Грабить дома без укрытия – самоубийство. Если застрянем в паре миль, мы умрём. Нам не хватит сил даже на час ходьбы. Некуда ехать. 

Его отчаяние передалось Саймону.

– Как это – некуда? Вокруг море домов, полных еды! Все жиреют и умирают от обжорства, а мы голодаем среди них?! – Его улыбка стала безумной, а смех судорожным. – Как такое возможно? 

Лукас схватил друга за плечи.

– Возьми себя в руки! Мы и так в аду, и сойти с ума – не выход! Пора принимать решения, пока ещё можем. 

Смех во мне утих. Осталась пустота. 

– Есть идеи? 

Лукас посмотрел на нас.

– Мы не станем убивать людей и есть их. 

Сначала я подумал, что он шутит. Но потом понял - это реальность. Да, наша реальность допускает и такое. 

– Потому что нас просто выследят, арестуют, и мы умрем в тюрьме.

Он кивнул. 

Саймон уставился в пол. 

Так мы и сидели, пока время утекало сквозь пальцы.

Мы пытались играть в настолки. Иногда голод отпускал. На третьей неделе он вернулся с новой силой. Мы шутили про диету, но шуток становилось всё меньше. Молчание затягивало нас всё глубже.

К пятой неделе Лукас поставил таймер, напоминающий пить воду – мы перестали чувствовать жажду. Даже тянуться за фишками становилось больно. 

В итоге мы перестали играть вообще и просто лежали в молчании. Нечего было делать, кроме как ждать и надеяться, что что-то изменится. Некому было звонить, не было доступа к еде, и не было способа до нее добраться, даже если бы она была. Тьма и свет, ночь и день стали вращающимся циклом пустоты без мыслей и перерывов.

Наш последний настоящий разговор начался сам собой.

– Я рад, что мне не пришлось проходить через это в одиночку. Вы, парни, мои лучшие друзья. – Прохрипел Саймон, вздрогнув под одеялом. – Я люблю вас, чуваки.

– Тоже люблю, чувак, – прошептал Лукас из последних сил.

Они ждали меня. Мне потребовалась минута, чтобы набрать слюны.

– Это был хороший год.

Я не видел их с того места, где лежал, но чувствовал их улыбки.

В первую ночь седьмой недели я написал маме, лишь чтобы увидеть  «Прочитано». Я знал, что она не поймёт слов, что это причинит ей боль. Но мне нужно было почувствовать, что я существую.

Этот миг осознания позволил мне приподняться и взглянуть на Саймона. Он истлел заживо, но теперь я видел, как его кожа высохла. Сердце замерло.

– Лукас… Саймон мёртв. 

Его ответом был лишь выдох.

Нет. 

Нет. Я не умру так.

– Мы не останемся здесь, – выдавил я, заставляя тело встать. Сделал шаг к Лукасу и остановился. 

Лукас не вздохнул. Воздух вырвался из его вздутого тела. Он был мёртв уже несколько дней. 

Я лежал в комнате с двумя трупами.

В моей машине все еще была четверть бака. Я понятия не имел, как далеко она меня унесет или где окажусь, но я должен был попробовать.

До входной двери я добирался десять минут, а машина на подъездной дорожке казалась в милях отсюда. Хуже того, моросил дождь, и холод резал тело, как сотни ножей. Я шатался на каждом шагу, мышцы ног умоляли сдаться, но я отказывался. Сантиметр за сантиметром я пробирался по крыльцу и на дорожку, ведущую к машине.

– Простудишься! 

Я обернулся в изумлении. 

Миссис Харвелл махала с крыльца.

– Дождь идёт, милый! Заходи в дом! 

– Вы меня видите? – прохрипел я. 

Она снова махнула.

– Дождь, дорогой! Разве не стоит спрятаться под крышей?

Я был спасён! Невероятно. Почему она меня заметила? 

Но за спиной ответил голос.

– Спасибо, миссис Харвелл, сейчас зайду. 

Я обернулся. У входа стоял парень моего возраста, бросая рюкзак. Он вошёл на кухню. 

Он жил в моём доме. 

Он ни разу не заметил, как мы умирали в его гостиной. 

Она не видела меня.

Она видела его. 

Это была не моя машина. Мою куда-то эвакуировали.

Я рухнул на газон, лишившись последней надежды. Не было ресурсов, друзей, семьи, работы, дома. Оставалось лишь умереть.

Небо вращалось надо мной. Серые тучи сменялись чёрной ночью, затем  голубым утром. Солнечный луч впился в глаз, но я был слишком слаб, чтобы отвернуться. И вдруг… стало легче. 

Сквозь вены на сетчатке прорезались синие и оранжевые всполохи. В голове, за переносицей, что-то рвануло. На миг я снова увидел кости черепа, но зелёное сияние исчезало, будто меня втягивало обратно в реальность.

Парень из дома вышел к машине – и увидел меня на траве. 

Он меня видел. 

Потом был туман – больница, недели восстановления. По телевизору в палате говорили о «волне преступлений» и телах, появляющихся из ниоткуда – даже в домах. Сила, вычеркнувшая нас из общества, будто отпускала мёртвых через несколько недель. Сперва находили взрослых в кухнях и спальнях… потом – детей.

Я знаю, мне никто не поверит, но всё равно должен рассказать, потому что больше некому. Среди нас есть люди, которые голодают и умирают каждый день, отрезанные от выживания машиной цивилизации, постоянно балансирующие на грани преступления и отчаяния. Вы не можете их видеть, но они есть, и их рано или поздно найдут. Мы можем помочь, пока они еще живы, или можем ждать и надеяться, что следующее тело, вернувшееся в реальность, не появится рядом с нами в кровати или на диване, пока мы смотрим телевизор. Это случится так или иначе. Возможно, прямо сейчас вы находитесь рядом с невидимым разлагающимся трупом, или, может быть, это пока еще живой человек, но на грани голодной смерти.

Всё зависит от того, сможем ли мы вовремя заметить проблему.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Хаосит-затейник специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Мастер склонился ниже. Его длинные пальцы — тонкие, точные, привыкшие к работе с вещами, которые меньше вздоха — направили камень к пустому гнезду в серебряной оправе. Ожерелье лежало на деревянной форме, незаконченное, но уже красивое. Цепочка из переплетённых листьев, каждый лист — отдельная работа, отдельное терпение. В одних уже сидели камни, в других — пустота, ожидание.

Тихий щелчок. Камень лёг на место. Мастер выдохнул — едва заметно, одними губами — и отложил щипцы на верстак. Они звякнули о дерево, и этот звук в тишине мастерской прозвучал, как нота.

Справа, на низком табурете у стены, сидела его ученица. Молодая эльфийка с тёмными волосами, заплетёнными в простую косу. В руках — деревянная дощечка и угольный карандаш. Она срисовывала узор с готового браслета, висящего на стене среди других работ мастера — колец, подвесок, диадем. Каждая вещь на этой стене была историей. Каждая — чьей-то.

Она подняла глаза и посмотрела на его руки. Не на ожерелье — именно на руки. На то, как они двигались: без спешки, без лишнего усилия, с той уверенностью, которая приходит не от знания, а от долгой, молчаливой дружбы с материалом.

— Как ты знаешь, что камень готов? — спросила она негромко.

Мастер не обернулся. Взял с верстака следующий камень — сапфир, тёмно-синий, с искрой внутри — и поднёс его к линзе на бронзовом шарнире.

— Он теплеет, — сказал он просто. — Когда находит своё место. Чуть теплеет 💎

Она кивнула и вернулась к рисунку. Угольный карандаш шуршал по дереву — мягко, ритмично, как второй голос в этой тишине.

За окном — узким, в форме древесного листа — мягко зеленел лес. Свет проникал внутрь рассеянный, спокойный, и ложился на подоконник, где стояла глиняная чашка с остывшим чаем и лежала веточка сухого вереска. Чай давно забыт. Когда мастер садился за верстак, время переставало делиться на часы. Оставались только движения: взять, повернуть, примерить, вложить. Вдох — выдох. Камень — оправа. Терпение — красота.

В углу мастерской стоял маленький тигель на огнеупорной подставке. Сейчас он остыл, но в глиняной чаше рядом плавала тонкая плёнка серебряной пыли — след утренней работы, когда мастер плавил серебро для новой проволоки. Пыль на воде мерцала, как крошечные звёзды на тёмном озере.

На полках за верстаком — десятки ящичков, подписанных рунами. Мастер знал каждый наизусть. Третий слева во втором ряду — бериллы с северного берега. Пятый справа в нижнем — лунные камни, самые мелкие, для работы, требующей нечеловеческого терпения. Он улыбнулся — себе, не ей — и потянулся за следующим камнем 🌿

Сапфир лёг в оправу без звука. Просто — был в щипцах, и вот уже в серебре. Как слово, нашедшее своё место в строке.

Ожерелье оживало. Лист за листом, камень за камнем. Не быстро. Не медленно. В своём времени — том, которое мастер не мерил, а чувствовал.

Лампы горели ровно. Карандаш шуршал. За окном шелестела листва.

И руки делали то, для чего были созданы.

✨ Хотите провести вечер в этой мастерской

Я создала для вас видео с атмосферой эльфийской ювелирной мастерской — тёплый свет ламп, тихий звон металла, покой древнего леса за окном. Включите для сна, чтения, работы или просто чтобы побыть рядом с тем, кто делает красивое — медленно и с любовью.

Устройтесь поудобнее. Мастер работает. Вам — только слушать.

🎵⬇️

Истероидные черты нередко проявляются с ранних лет. Такие дети не выносят, когда при них хвалят других, когда другим уделяют больше внимания. Игрушки им быстро надоедают. Желание привлекать к себе взоры, слушать восторги и похвалы становится насущной потребностью. Они охотно перед зрителями читают стихи, танцуют, поют, и многие из них действительно обнаруживают неплохие артистические способности. Успехи в учебе в первых классах во многом определяются тем, ставят ли их в пример другим.

С наступлением пубертатного периода обычно наблюдается заострение истероидных черт. Как известно, в последние десятилетия картина истерии у взрослых существенно изменилась. Почти исчезли истерические припадки, параличи и т. п. На смену им пришли менее грубые неврастеноподобные симптомы. Это всецело относится также к подростковому возрасту. Однако в этот период истерические черты характера проявляются прежде всего в особенностях поведения, в подростковых поведенческих реакциях. К тому же акселерация физического развития существенно изменила прежнее представление об инфантильной грацильности(тонкое строение скелета, понятие противоположно «массивности»), хрупкости, детскости истероидных подростков. Лишь при одном из описанных нами вариантов нередко приходится встречать грацильную внешность. В прочих случаях от нее может не оставаться и следа.

Среди поведенческих проявлений истероидности у подростков, которые служат причиной обращения к психиатру, на первое место следует поставить суицидальные демонстрации — они послужили причиной направления в подростковую психиатрическую клинику в 80 % случаев истероидных психопатий и акцентуаций характера. Первые суицидальные демонстрации, по нашим наблюдениям, у акселерированных подростков чаще падают на возраст 15-16 лет. Способы «суицида» при этом избираются лишь безопасные (порезы вен на предплечье, лекарства из домашней аптечки) либо рассчитанные на то, что серьезная попытка будет предупреждена окружающими (приготовление к повешению, изображение попытки выпрыгнуть из окна или броситься под транспорт на глазах у присутствующих и т. п.). Обильная суицидальная «сигнализация» нередко предшествует демонстрации или сопровождает ее: пишутся прощальные записки, делаются «тайные» признания приятелям, записываются на магнитофон «последние слова» и пр.

В качестве причины, толкнувшей истероидного подростка на «суицид», им самим чаще всего называется «неудачная любовь». Однако обычно удается выяснить, что это — только лишь романтическая завеса или просто выдумка, направленная на то, чтобы «облагородить» свою личность, создать вокруг себя ореол исключительности. Действительной причиной обычно служат уязвленное самолюбие, утрата ценного для данного подростка внимания, страх упасть в глазах окружающих, особенно сверстников, лишиться ореола «избранника». Конечно, отвергнутая любовь, разрыв, а особенно появление соперника или соперницы наносит чувствительный удар по эгоцентризму истероидного подростка, если к тому же все события развертываются на глазах приятелей и подруг.

Другой причиной суицидальной демонстрации может служить необходимость выпутаться из опасной ситуации, избежать серьезных наказаний, вызвав сочувствие, жалость, сострадание.

Сама же суицидальная демонстрация с переживаниями окружающих, суетой, скорой помощью, любопытством случайных свидетелей дает немалое удовлетворение истероидному эгоцентризму.

В поисках действительных причин суицидальной демонстрации важно заметить, где она совершается, кому адресуется, кого она должна разжалобить, чье утраченное внимание вернуть, кого заставить пойти на уступки или очернить в глазах окружающих. Если, например, причиной объявляется разлад с возлюбленной, а демонстрация совершается так, что та не только увидеть, но и узнать о ней не может, но зато ее первым свидетелем становится мать, можно не сомневаться, что именно в отношениях с матерью кроется конфликт. Если в качестве причины приводится отвергнутая любовь девушки, которая живет в другом городе и здесь ее никто не знает, а демонстрация (попытка броситься с набережной в канал на глазах у прохожих) совершается перед дверьми своего учебного заведения, весьма престижного, то вскоре выясняется неминуемо грозящее исключение за неуспеваемость. Родители, правда, нередко играют у истероидных подростков роль «козла отпущения» за те «разочарования», которые их постигают в среде сверстников. В случаях истероидных психопатий суицидальные демонстрации могут осуществляться повторно, особенно если предыдущие имели успех, могут превращаться в своего рода поведенческий штамп, к которому прибегают при разного рода конфликтах. К суицидальным демонстрациям примыкает бравада «игрой со смертью» с претензией заполучить репутацию исключительной личности.

Кроме суицидальных демонстраций, при истероидном типе психопатий и акцентуаций приходится также встречать острые аффективные суицидные реакции, более частые у лабильных истероидов. Подобные аффективные реакции также чаще всего бывают вызваны ударами по самолюбию, унижением в глазах окружающих, утратой надежд на особую роль, перспективы возвыситься в чьих-то глазах. Аффективные суицидные попытки обычно бывают насыщены элементами демонстративности, нацелены на то, чтобы привлечь всеобщее внимание. Однако они не являются только спектаклем — на фоне сильного аффекта на какой-то момент может промелькнуть истинная суицидная цель или желание вручить свою судьбу делу случая («будь что будет»). На фоне аффекта даже при отсутствии истинного намерения умереть грань безопасного в действиях легко может быть перейдена, и демонстративное по замыслу действие может закончиться завершенным суицидом — такая сила аффектов особенно присуща смешанному истеро-эпилептоидному типу.

Свойственное истероидным натурам «бегство в болезнь» при трудных ситуациях, изображение таинственных неизвестных заболеваний приобретает иногда в среде некоторых подростковых компаний, например подражающих западным «хиппи», новую форму, выражаясь стремлением попасть в психиатрическую больницу и тем заполучить в подобной среде репутацию необычности. Для достижений этой цели используются не только суицидальные угрозы, но и разыгрывание роли наркомана и, наконец, жалобы, почерпнутые из книг по психиатрии, причем разного рода деперсонализационно-дереализационные симптомы(человек воспринимает себя как стороннего наблюдателя собственных действий и ощущает окружающий мир нереальным, искусственным или «как в тумане») идеи воздействия и циклические колебания настроения пользуются особой популярностью.

Алкоголизация также может носить чисто демонстративный характер. Сформировавшийся алкоголизм у истероидных подростков встречается довольно редко, причем обычно в этих ситуациях имеет место сочетание истероидности с чертами другого типа. Как правило, выпивают истероидные подростки немного, предпочитают легкие степени опьянения, однако не прочь прихвастнуть огромным количеством выпитого, способностью пить, не пьянея, или изысканным выбором алкогольных напитков («Я пью только коньяк и шампанское»,- заявил 14-летний истероидный подросток). В асоциальных компаниях, где умение выпить много вызывает «уважение», истероидные подростки, желая произвести впечатление, что могут «всех перепить», становятся жертвой своих претензий и действительно могут пристраститься к алкоголю. Однако они не склонны изображать алкоголика, так как эта роль не сулит им ни ореола необычности, ни жадно-любопытных взоров.

Из книги А.Е. Личко  « Психопатии и акцентуации характера у подростков».