Я старший матрос на двадцатиметровом траулере «Маргарет Энн». Я отпахал на этом судне четырнадцать лет. В команде шесть человек. Капитан Хэл, старпом Донни, механик Пит и трое палубных. Я, Мэнни и Рубен. Шестеро. Запомните это число, пока я буду рассказывать дальше.
Я провожу перекличку перед каждым забросом. Это моя обязанность как старшего матроса. Перед тем как спустить трал, перед тем как поднять его, перед тем как развязать куток — я считаю. Шесть человек, все на месте, каждый на своей позиции. Это вопрос безопасности. Набитый до отказа куток при подъеме может нехило раскачаться. Если кого-то не хватает, а мы не в курсе, значит, он мог вывалиться за борт.
Я пересчитывал людей на этой посудине четырнадцать лет. Нас всегда было шестеро. Я хочу, чтобы вы понимали: уж я-то знаю.
На третий день рейса мы закинули трал над участком дна, который Хэл отметил на карте. Восемьсот футов. На такой глубине подъем занимает чуть ли не час, а трос гудит от напряжения.
Мы начали подъем около двух ночи. Хэл крикнул сверху, спрашивая, что там у нас. Донни ответил, что эхолот показывает массу, не похожую на косяк рыбы. Просто одиночный плотный объект в кутке, размером с легковушку.
Мэнни предположил, что это контейнер. Потерянный груз с сухогруза. Мы и раньше вытаскивали всякое: покрышки, холодильники, однажды вообще подняли целую стеклопластиковую шлюпку. Чем бы оно ни было, сбросить это обратно мы уже не могли. Сеть обмоталась вокруг, трос натянулся как струна.
Лебедкой мы втащили груз на палубу. Куток рухнул на доски со звуком, который я уже когда-то слышал.
Одиннадцать лет назад я работал на спасательной операции — тогда в тумане перевернулся паром. За ту неделю мы вытащили из воды четырнадцать человек. Они все звучали именно так, когда мы опускали их на палубу. Не глухой стук. А влажная тяжесть. Так звучит тело, пробывшее в ледяной воде достаточно долго, чтобы впитать в себя этот холод.
Я не слышал этого звука одиннадцать лет. А теперь услышал. Мы не стали вскрывать сеть.
Хэл спустился с мостика. Долго смотрел на куток. Потом велел закрепить его прямо там, где он лежал, накрыть брезентом и не трогать до рассвета. Сказал, что хочет, чтобы сначала на это взглянул Пит.
Я провел перекличку. Шесть. Хэл вернулся на мостик. Донни с ним. Пит поднимается из машинного отделения. Мэнни крепит брезент. Рубен держит прожектор. Я у борта. Мы легли спать.
Утром мы развязали сеть. Внутри ничего не было.
Куток был пуст. Не в смысле «улов вывалился». Абсолютно пуст. Затяжной узел оставался завязанным. А вот в самой сети зияла дыра.
Небольшая. Как раз на шве, где стяжка переходит в основную часть мотни. Веревка не порвалась, а расплелась. Разошлась на волокна. Будто чьи-то пальцы ковыряли узлы изнутри, пока шов не поддался.
Я долго стоял и смотрел на эту дыру, пока Хэл не позвал меня помочь на палубе. Я пересчитал команду. Шесть.
Мы начали уборку. Я сматывал стяжной трос, когда заметил это. На том месте, где лежал куток, отпечаталась ладонь.
Пять пальцев, плоская ладонь, основание вмято в доски. Размером с мужскую руку. Отпечаток уже подсыхал на утреннем солнце.
Дерево вокруг пальцев выглядело неправильно. Волокна вздыбились, слегка расщепились, приподнялись над поверхностью. Их не вдавили. Их вырвали. Этот след оставило не что-то, просто опиравшееся на палубу. Его оставило нечто, ползущее по доскам. Оно цеплялось пальцами, чтобы подтянуться, а дерево сопротивлялось и подавалось мелкими щепками.
Я стер отпечаток палубной шваброй до того, как кто-то вернулся на эту сторону судна. Сам не знаю, зачем я это сделал. Мы продолжили рыбачить.
На следующий день улов был скудным. Мы протралили то же самое дно и почти ничего не подняли. Хэл сказал, что мы распугали рыбу, и увел судно на тридцать миль восточнее.
Той ночью, около часа, я вылез из койки, чтобы сходить в гальюн. Рубен сидел за столом в камбузе.
Рубен не стоит ночную вахту. Он должен был спать. У нас с ним утренние смены, мы оба встаем в четыре.
Он сидел за столом спиной ко мне. Ничего не ел. Не пялился в телефон. В камбузе было темно, горела только маленькая лампочка над плитой.
Я позвал его. Он обернулся.
Это был Рубен. Его лицо. Его фигура. Но он смотрел на меня так, будто понятия не имел, кто я такой. И его взгляд не фокусировался на моих глазах. Он смотрел куда-то сантиметров на пятнадцать позади моей головы.
— Ты чего не спишь? — спросил я. Его рот шевельнулся. Губы сложились в слова: «Я голоден».
Звук дошел на полсекунды позже. Голос принадлежал Рубену, но раздался лишь тогда, когда губы закончили фразу и замерли. Как будто словам пришлось проделать путь откуда-то издалека, чтобы достичь меня.
Перед ним ничего не было. Ни еды. Ни тарелки. Ни кружки. Я постоял так пару секунд. Он отвернулся и снова уставился в темную стену. Я пошел в гальюн.
Когда я шел обратно через камбуз, его уже не было. Стул, на котором он сидел, так и стоял отодвинутым от стола. Я дотронулся до сиденья. Дерево было теплым. Теплым, как человеческое тело.
Я спустился в кубрик. Рубен лежал на своей койке и храпел так же, как и всегда. Я решил проверить. Потряс его за плечо. Он проснулся ровно настолько, чтобы обматерить меня, и снова отрубился.
Я стоял посреди кубрика и считал. Хэл в капитанской каюте. Донни на своей койке. Пит на своей. Мэнни на своей. Рубен на своей. И я, стою тут. Шесть.
Я снова поднялся в камбуз. Стул все еще был отодвинут. Я опять потрогал сиденье. Все еще теплое. Я пошел спать.
В четыре утра я поднялся на вахту. По пути на палубу прошел через камбуз. Стул оставался отодвинутым. Я приложил ладонь. Теплый. Той же температуры, что и в час ночи. Теплый, как тело. Стул сохранял тепло три часа. Дерево было старым, на камбузе стояла холодина, и ничто не могло оставаться теплым так долго.
То, что сидело на этом стуле, нагревало его изнутри.
Я отстоял вахту. Вернулся через камбуз около шести утра. Стул был все там же. Теперь дерево остыло. То, что на нем сидело, закончило свои дела.
На следующий день Рубен не помнил, что был ночью на камбузе. Я спросил его. Он сказал, что проспал до утра. Я спросил Мэнни, слышал ли он, как я вставал. Мэнни ответил, что ничего не слышал.
Я стал считать чаще. Каждый раз, когда поднимался на палубу. Каждый раз, когда спускался в кубрик. Каждый раз, когда разминался с кем-то в коридоре. Счет оставался прежним — шесть. Нас всегда было шестеро. Я пишу это, потому что хочу зафиксировать: нас было шесть ровно до того момента, пока не стало меньше.
На шестой день рейса Хэл созвал всех в рулевую рубку, чтобы коротко обсудить обратный маршрут. Мы выстроились полукругом у штурманского стола. Я пересчитал по головам. Шесть.
Хэл говорил минуты три. Сказал, что дно восточнее мертвое, так что мы сворачиваемся и возвращаемся в порт на день раньше графика. Потом велел возвращаться к работе. Мы гуськом потянулись из рубки.
Остаток дня я проработал на палубе. Мы укладывали снасти, разбирали трал, смывали соль с лебедок. За тот день я пересчитывал команду трижды. И каждый раз у меня выходило одно и то же число. Пять.
Я даже не осознал, что цифра изменилась. Хочу выразиться максимально точно. Я насчитал пятерых, отложил это в голове и не почувствовал, что счет не сходится. Я просто продолжил работать.
Только ближе к ужину до меня дошло: я часами насчитывал пятерых, хотя еще час назад нас было шесть, и никто не покидал судно. Мы находились в ста пятидесяти милях от берега. Никто не мог никуда уйти.
Я подошел к Хэлу и спросил, кто еще есть на борту. Хэл долго смотрел на меня. Потом переспросил: — В смысле? — Сколько нас здесь? — сказал я. — Пятеро. Всегда было пять. Ты нормально себя чувствуешь?
Я вернулся на свое место. Так и не закончил вечернюю работу. Сел, прислонившись спиной к фальшборту, и попытался вспомнить имя шестого. Имя не приходило.
Я отработал с ним бок о бок четырнадцать лет. Я должен знать его имя так же твердо, как свое собственное. Но пытаясь думать о нем, я вспоминал лишь его место у борта. Его руки на стяжном тросе. То, как он посмеялся над шуткой Хэла в какой-то штиль, четыре рейса назад.
Я видел место, где он должен стоять. Но не видел его самого.
Я спустился в кубрик. Там было пять коек. Я никогда раньше не замечал, что их всего пять. Я бы поклялся, что их было шесть. Там, где должна была находиться шестая, оказалась голая стена. Стена была старой. Дерево точь-в-точь такое же, как и везде в кубрике. Ни единого шва, ни следа от петель — никаких доказательств того, что здесь когда-то вообще что-то было.
Я пишу это со своей койки. Сижу здесь уже около часа. Команда ведет себя со мной как обычно. Только постоянно спрашивают, всё ли со мной в порядке. Думают, у меня поехала крыша.
Я только что встал и посмотрел на себя в маленькое зеркальце над раковиной в гальюне. Это мое лицо. Каждая деталь на месте. Шрам над левой бровью, от удара тросом лебедки в две тысячи девятнадцатом. Вихор на макушке, где волосы растут в разные стороны. Скол на переднем зубе после драки в четырнадцатом.
Я долго стоял и разглядывал это лицо, пытаясь понять, что с ним не так. Лицо дышало с легким отставанием.
Я делал вдох — отражение вдыхало на четверть секунды позже. Я делал выдох — оно выдыхало следом. Грудь поднималась с опозданием. Опускалась с опозданием.
Я задержал дыхание. Отражение тоже. Я пытался подловить его — заставить дышать, когда не дышу я. Не вышло. Но тайминг все равно сбился.
Я вернулся на койку. Сел. Уставился на свои руки.
Это были мои руки. Шрам поперек костяшки на правой, оставшийся после той аварии с лебедкой, никуда не делся. Полоска бледной кожи на пальце левой руки — там я четыре года до развода носил обручальное кольцо. Маленькое въевшееся пятно дегтя для сетей на правом большом пальце, которое так и не взяло ни одно мыло.
Руки выглядели как надо. Правой рукой я ущипнул себя за тыльную сторону левой ладони. Ущипнул сильно, как щиплют, чтобы проснуться. Я почувствовал давление, но не боль.
Я сжал пальцы сильнее. Выкрутил кожу между ногтями. Смотрел, как она краснеет и собирается в складки. Ничего.
Я укусил себя за ребро ладони. Укусил так сильно, что должен был прокусить до крови. Кожа не порвалась. Мои зубы вонзились во что-то податливое, как мясо, но оно не кровило и не болело.
Руки выглядят как надо. Но то, из чего они сделаны, начинает забывать, из чего вообще делают руки.
Я достал телефон. У меня есть снимок, сделанный перед самым выходом из порта. Вся команда стоит на причале на фоне судна. Он стоит у меня на заставке. Я открыл фотографию.
На фото было пять человек. Хэл, Донни, Пит, Мэнни, Рубен. Я пересчитал их трижды. Пятеро.
Я смотрел на эту фотографию восемь дней. Я знаю её наизусть. В то утро я стоял на причале. Помню, как Хэл пошутил про погоду. Помню, как Мэнни привезла мать. Помню, как стоял слева от всех, между термобоксом и швартовой тумбой, положив руку Рубену на плечо.
Меня на снимке нет. Термобокс на месте. Тумба на месте. Плечо Рубена на месте, но на нем нет моей руки.
Я был на том причале. Я был на этом судне. Я стоял у этого борта, за этим штурвалом и у этих лебедок четырнадцать лет. Меня стирают из реальности.
Тварь, которую мы подняли с восьмисот футов, явилась на судно не для того, чтобы просто здесь жить. Она пришла, чтобы занять мое место. Это она расковыряла узлы кутка изнутри, пока шов не лопнул. Это она ползла на руках по палубе. Сидела на моем стуле в камбузе и грела дерево изнутри. И это она напялила лицо Рубена на несколько секунд в час ночи, просто чтобы понять, как вообще носят лица.
Теперь она примеряет на себя мою жизнь. Хэл меня больше не видит. Хэл видит пятерых, и один из них стоит на моей позиции, делает мою работу и держит стяжной трос моими руками. Хэла беспокоит парень, который задает странные вопросы, но Хэл понятия не имеет, как этого парня зовут. А завтра Хэл и вовсе перестанет его замечать.
Я всё пытаюсь вспомнить собственное имя. Еще час назад оно у меня было. Я вертел его в голове, как привычную одежду. Только что я попытался записать его — и буквы не пришли. Я пытался написать имя матери. Название города, где вырос. Кличку своей первой собаки.
Хэл. Донни. Пит. Мэнни. Рубен. Эти имена я знаю. Я знал их четырнадцать лет. Одно из них принадлежало моему другу. Одно из них выкрикнуло мое имя через всю палубу в то утро, когда сделали снимок. И я не знаю, какое именно.
Рейс закончится через два дня. В порту на берег сойдут пятеро. И они никого не хватятся, потому что к тому времени хвататься будет некого.
Если вы читаете это и помните меня... Пожалуйста. Скажите, как меня зовут.
