• Возвышенное

• Хоррор

• Террор

В своей работе 1757 года «Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного» Эдмунд Бёрк вводит понятие «Возвышенное» как противоположность прекрасному.

Возвышенное — опыт сильнейшей эмоции при столкновении с чем-то невообразимо ужасным, но наблюдаемым на безопасной дистанции.
Реальная опасность вызывает лишь страх, тогда как опосредованное, безопасное проживание опасности рождает в нас с вами специфическое чувство восхитительного ужаса (delightful horror).
По сути, delightful horror — это теоретическое формулирование механики жанра в принципе.

Бёрк выделяет несколько триггеров возвышенного:

• Ужас: всё то, что внушает страх и трепет;

• Неясность/неопределённость угрозы;

• Могущество: то, что превосходит человеческий контроль;

• Бесконечность и огромность: то, что сознание не способно вместить целиком.

Таким образом, Эдмунд Бёрк впервые теоретически связал страх с эстетическим наслаждением.

И, опираясь на идеи Бёрка о возвышенном, Анна Рэдклиф впоследствии теоретически разводит понятия horror и terror (эссе «О сверхъестественном в поэзии», 1826).
По Рэдклиф, террор — это ужас от неизвестности и неопределенности, когда источник страха скрыт от нас, напряжённое ожидание ужасающего события. Проще говоря, это то, что мы сейчас называем саспенс.
Хоррор же, напротив, — реакция на прямое столкновение с чем-то пугающим/отвратительным.

Например, в «Призраке дома на холме» Ширли Джексон сильна террорная составляющая, а вот «Восставший из ада» Клайва Баркера с его максимально физиологичными, телесными сценами — классический хоррор по Рэдклиф.

Реликварий

От красных огней боль только сильнее. Боль огромная, оглушительная — в животе и в голове. Пробую шевельнуться — не могу; пробую сказать хоть слово — тоже не могу. Слишком больно, и голос слушается меня не больше, чем суставы, мышцы, кости и собственная голова.

И все-таки меня куда-то двигают. Я чувствую, как меня поднимают и кладут на что-то — на кровать, наверное, или… нет.

На каталку.

— Готово! — говорит один из фельдшеров, и еще несколько человек закатывают меня в машину и влезают следом. Но я уже быстро уплываю и, когда двери закрываются, чувствую необъяснимый жар.

Одна из них, белокурая женщина, бросает на меня странный, любопытный взгляд — как раз когда я ускользаю, — и говорит вслух:

— Стойте. Стойте, я, кажется, зна…

———

— …ешь ведь, что мы из этого сделаны, да?

Я обернулся. Рядом стояла девушка, рыжая, примерно моих лет, плюс-минус, и до ужаса красивая. А сколько времени она разглядывала витрину вместе со мной — я и понятия не имел.

— Простите?

— Я говорю: ты ведь знаешь, что мы из этого сделаны? — Она кивнула на музейную стену, где подробно изображались рождение, жизнь и смерть звезд. Я поджал губы.

— Мы… сделаны из звезд?

— Ага. Здорово, правда? — Она встала рядом и провела рукой по схеме. — Я как раз вчера вечером смотрела про это документалку. Звезда — это просто термоядерный завод, который держится собственной гравитацией. Сначала она сплавляет водород в гелий, потом идет все дальше и дальше, сплавляет все более тяжелые элементы, пока не доберется до самых тяжелых. А потом топливо кончается, звезда обваливается под собственным весом, сбрасывает внешние слои и, по сути, осыпает галактику всякими случайными элементами, из которых потом получается жизнь.

— Ого.

— Вот-вот. Кстати, я Робин. — Она протянула руку, и я ее пожал.

— А, привет. Брайан. Очень рад.

Возникла неловкая пауза, и я сказал:

— Ладно, теперь мой вопрос. Если заменить Солнце черной дырой, что будет?

— Смотря какой массы.

— Не-а! Ответ — барабанная дробь — ничего. То есть станет темно и холодно, но мы никуда не упадем. На орбиту Земли это вообще никак не повлияет.

— ЕСЛИ у черной дыры будет та же масса, что у Солнца.

— Чего?

— То, что ты сказал, верно только в том случае, если у этой самой черной дыры окажется масса Солнца. А ее не окажется, потому что Солнце недостаточно массивно, чтобы превратиться в черную дыру.

— А. Черт.

— Ага. Один — ноль в мою пользу. Извини, приятель.

— Так, — сказал я. — Тогда играем. Кто наберет больше очков до закрытия, тот покупает выпивку.

Она улыбнулась и стукнула меня кулаком в плечо — ровно настолько легко, чтобы не было больно.

— Ну все, неудачник. Дав…

———

— …ай, — говорит фельдшер.

Вокруг меня суета, голоса, слепящий свет — и этот чудовищный жар понемногу отпускает.

Один из фельдшеров меня осматривает. Потом смотрит на коллегу — ту самую блондинку — и медленно качает головой.

— Этот все, Рэйчел.

Но она продолжает делать замеры, снимать показания и кладет мягкую ладонь мне на руку — на случай, если я в сознании и способен это оценить. Я способен. Еле-еле. Но я быстро уплываю, и жар возвращается вместе.

— Еще не все, — говорит она. В голосе у нее боль, которую она безуспешно старается скрыть. — Я уже одного сегодня потеряла, Тодд. Не хочу…

———

— …еще раз! — крикнула Робин, и я засмеялся, согласился, и мы бросились в конец очереди.

— Видишь? Я же говорил, что тебе понравится колесо обозрения. Не могу поверить, что ты до сегодняшнего дня на нем не каталась.

Она пожала плечами:

— Мне всегда казалось, что это не так круто, как горки. Вот и не интересовалась.

— А оно и не должно быть «крутым». Колесо обозрения — это для родителей, которые ждут своих детей, и для тех, кому плохо и надо успокоить желудок, чтобы не облевать всю площадь пончиками.

— И, как видно, для милых молодых парочек.

Тут нас как раз позвали в кабинку. Мы сели, и через минуту огромное колесо заскрипело, застонало и наконец повернулось; оно потянуло нашу кабинку по своему низу, а потом подняло вверх, вверх, вверх, откуда виден был весь город в сумерках, и корабли в порту, подсвеченные красным заходящим солнцем, и облака, чьи верхушки были чуть-чуть обведены светом звезд. Робин прижалась ко мне и положила голову мне на плечо, а я обнял ее за талию. На секунду я готов был поклясться, что пустая кабинка перед нами качнулась сама собой, и нахмурился. Но тут Робин заговорила:

— Спасибо, что ты здесь со мной.

Я ничего не ответил словами — просто поцеловал ее в голову и крепче прижал к себе, а колесо уже увозило нас…

———

— …вниз, восемнадцатый квартал Гардерсдейла, — говорит один из фельдшеров. — Да. Да. Еще один, знаю. Ну и ночка, черт бы ее взял.

Разговор быстро заглушается. Меня то уносит, то возвращает, но тряска и звук двигателя подсказывают, что мы все еще в машине.

Остальные между тем делают замеры и проверяют мои показатели, а я, пока они работают, пытаюсь вспомнить, что случилось. Но больно. Господи, как больно — почти так же, как от этого набегающего жара; и попытка срывается совсем, когда машина подскакивает на выбоине и я чуть не вываливаюсь с каталки. Но Рэйчел придерживает меня рукой за грудь и говорит:

— Держись, Брайан. Мы почти…

———

— …приехали! — Робин показала на въезд на шоссе, я свернул, и винодельня «Сент-Томас» осталась в зеркале заднего вида.

— До сих пор не верю, что Мейсон женился, — сказал я. — Он эту девушку знает сколько — год? Меньше?

Робин пожала плечами: — Они любят друг друга.

— Да они друг друга почти не знают! Они не понимают, настоящая это любовь на всю жизнь или просто телячий восторг, который еще не выветрился. Даю гарантию — могу поспорить на деньги: через год все будет кончено. Вот увидишь.

— Этого ты знать не можешь, — сказала она. Помолчала и добавила: — Мы встречаемся два года.

— И?

— И… сколько нам, по-твоему, осталось?

Я пожал плечами:

— Не знаю. Особенно не думал.

— Ты не думал? Совсем?

— То есть, конечно, думал. Просто… не знаю, готовы ли мы, понимаешь?

Я взглянул на нее, но она смотрела на дождь, подперев подбородок ладонью. И я продолжил:

— Смотри, как получается: люди всю жизнь готовятся к работе, верно? Их отправляют учиться, едва они начинают говорить, и они учатся лет до двадцати с лишним — и все, чтобы получить бумажку, где написано: «Эй, возьмите меня, я достаточно умный, чтобы работать». А брак? К этому никто не готовится. Люди просто сходятся и говорят: «Нам двадцать пять или двадцать восемь, ты симпатичная, я симпатичный. Давай потратим пятнадцать тысяч на гигантскую свадьбу, а потом лет пять поживем как соседи по квартире, только с печатью, пока оба не разжиреем и не начнем друг друга ненавидеть, а потом разведемся, потому что никто из нас не знал и не хотел знать, сколько тут нужно работы».

Потом пауза была дольше, и она сказала — с такой серьезностью, к которой я совершенно не был готов:

— Ты считаешь, что и мы к этому идем? К «соседям по квартире с печатью»?

Я быстро рассчитал путь к отступлению. И рассчитал неправильно.

— Нет! Не ты, — сказал я. — Не мы. Я про большинство, понимаешь? Большинство просто прыгает в это — и либо разводится, либо тянет до первого инфаркта. В Штатах разводится больше половины. А сколько доходит до «я тебя больше не люблю»? Да, наверное, процентов девяносто к тому времени, когда всем стукнет сорок с лишним. Я просто хочу быть уверен, что ты — тот человек, понимаешь?

Если и были на свете слова, которые мне хотелось забрать назад, то именно эти. Она ничего не сказала, но я видел ее отражение в стекле, и слезинка, набухшая в уголке глаза, сказала больше, чем любые слова.

— Слушай, я… это прозвучало не так. Я хотел сказать…

— Отвези меня, пожалуйста, к моей машине.

— Ты же хотела зайти…

— Мне нехорошо. Пожалуйста.

И мы какое-то время ехали молча, а дождь набирал силу и падал полотнами, потоками. Минут через двадцать я свернул на свою улицу и остановился, и она вышла, даже не взглянув на меня, и пошла через дорогу к своей машине. Я побежал за ней.

— Робин, подожди! — Я легонько взял ее за руку. Рука была скользкая от дождя. — Поговори со мной. Пожалуйста.

— Чего ты хочешь?

Я растерялся.

— Хочу, чтобы ты со мной поговорила. Я просто ск…

— Нет. Я про нас. Чего ты хочешь от этого?

— Чего я хочу? Я хочу быть с тобой! Слушай, я вовсе не имел в виду, что… что я этого не хочу. Я просто хочу, чтобы мы поступили разумно. Понимаешь?

— А может, любовь — это не то, что считают в чертовой таблице, Брайан! — Она кричала, перекрывая шум ливня. — Может, это просто то, что чувствуешь, понимаешь? И может, никакой логики в этом ни на грош. И, может, ее и не должно быть. Но этим она и хороша: это приключение, это вроде «прыгни со скалы вместе со мной». И да, конечно. Не все, наверное, выживают после такого прыжка. Но если ты нашел того человека, тогда…

— «Прыгни со скалы вместе со мной»? Да брось, Робин! Мы тут не анкету на сайте знакомств пишем, это настоящая жизнь! Тут дети, тут деньги, тут покупка дома, ипотека и все прочее! Не каждый день — милая романтическая комедия. Речь идет о половине твоей жизни. Даже о двух третях. Понимаешь? Я всего лишь хотел сказать, что к этому надо быть готовым. Я просто…

— Я думала, мы готовы.

— Ты о чем?

Она порылась в сумке и достала кольцо, которое сверкало даже под дождем. Сердце у меня, кажется, пропустило целый удар.

— Это, э-э…

— Мамино, — сказала она. — Она отдала мне его перед смертью. И сказала: «Найди себе сообщника, Робин. Найди того, кто вскружит тебе голову. И прыгнет с тобой со скалы». — Пауза. — И тогда мне казалось, что я точно знаю, кто этот человек.

Я попробовал что-то сказать, но я знал вне всякого сомнения: нет такого сочетания слов ни в английском языке, ни в каком другом, чтобы выправить этот корабль.

— Прощай, Брайан.

Она поцеловала меня в щеку и провела по ней тыльной стороной ладони. А потом повернулась, села в свой «сивик» и уехала — и вскоре ее задних огней уже совсем не было видно в стене…

———

— …дождя ни черта не видать, ребята, — сказал еще один фельдшер. — Осторожно, когда будете доставать.

В ответ что-то буркнули, потом задние двери распахнулись, и в машину ворвался грохот ливня; я почувствовал напор ветра и дождь, который полотнами хлестал по коже, и вместе они немного помогли против надвигающегося жара, которому я все еще не мог найти названия. А потом меня двинули. Каталка просела, ударилась колесами об асфальт, и меня держали за плечи. Потом были крики, и свет, и топот, и двери больницы…

———

— …Открыты?! — заорал я. Человек за прилавком поглядел на меня. Но я заорал снова, перекрывая шум дождя, сквозь стекло: — Я говорю, вы открыты?!

Он показал пальцем на табличку, где было написано обратное, и снова взялся за чтение. Но я не собирался принимать отказ: вытащил кошелек, выудил двадцатку и шлепнул ее плашмя о стекло. За несколько секунд бумажка промокла насквозь. Но внимание я привлек; он закатил глаза, замок щелкнул, зажужжал, и дверь отъехала.

— Только быстро, парень.

— Знаю, знаю. Мигом. Спасибо огромное.

Я пробежался по рядам и, верный слову, вернулся к прилавку меньше чем через минуту. Он отложил книгу и пробил покупку.

— Свидание? — спросил он, укладывая открытку поверх цветов. Я чуть улыбнулся:

— Что-то вроде.

Я поблагодарил его, выбежал к машине, сел, вынул открытку и накарябал внутри: «Прыгни со скалы вместе…»

———

— …со мной, со мной! — Врач, бежавший рядом с каталкой, махнул сестрам в коридоре, и они побежали за нами. Он обернулся к фельдшерам: — Стабилен?

— Уходит. Пульс падает, дыхание замедляется. Плохо. Раньше бормотал, что ему слишком жарко, а температура, наоборот, низкая. — Кто-то показывает врачу лист. Он читает на бегу, лицо у него мрачное.

— Черт. Так, — говорит он. — Тогда — впе…

———

— …ред! Вперед, шевелись! — кричу я машине впереди. — Подумаешь, дождик, придурки.

Только это был не дождик. Это был ливень. Полотна, ведра, потоки; земля давно превратилась в грязь, вода накатывала на лобовое стекло, как морской прибой, и дорога была скользкой от ручейков, сбегавших вниз, мимо щебенки. Я ехал слишком, слишком быстро для такой погоды. Но мне было напле…

———

— …вать. Плевать, — сказал врач. — Нужно восполнить потерю жидкости. Рэйчел!

Та женщина из машины подбегает и резким шепотом обсуждает с врачом мое состояние. Я уплываю, проклятый жар заливает меня опять, и разобрать, что они говорят, уже невозможно. Но по их движениям совершенно ясно: она еще не потеряла…

———

— …надежду, что они снова соберутся?

— Ну, Болан и Снейк говорят, что категорически против. Это плохой знак. Зато Себастьян не раз говорил, что готов пойти на это ради фанатов. И посмотрите, что вышло с Guns N ’Roses! Еще пару лет назад никто бы не поверил в их реюнион…

Я выключил радио и стиснул руль двумя руками так, что костяшки побелели. Машина пошла на семидесяти милях в час. Семьдесят пять. Семьдесят девять. Дворники летали, но все равно не поспевали…

— ТВОЮ МАТЬ!

Я ударил по тормозам: огни, какая-то суета на дороге вылетели из дождя, из ниоткуда. Машину подбросило, затрясло, она боролась за сцепление с асфальтом, я слышал визг шин и как металл заскрипел в знак…

———

— …протеста.

— Мне все равно, что он протестует! — огрызается врач. — Скажите ему, чтобы ждал в приемной, как все!

Медсестра принимает приказ и уходит в коридор.

— Извините, — говорит она. — Вам нельзя к нему, пока…

— Пока что?! Там мой сын! Там мой сын! Там…

Потом топот, возня, крики — охранник выволакивает моего отца из отделения. Рэйчел замирает, услышав этот крик, глаза у нее наливаются слезами, она смотрит мне в лицо и, кажется, что-то понимает. Но что именно — не говорит. Крики не смолкают, но отдаляются. И я отдаляюсь. И вместе с этим приходит жар.

— Там мой сын! — кричит отец. — Там мой мальчик! Пустите меня к сыну! Стойте! Пожалуйста…

———

— …Стойте! — Полицейский поднял обе руки, а моя машина летела прямо на него. — Стойте! Остановите машину!

Наконец толчок, тряска — шины взяли свое, и машина встала как вкопанная. Мы оба, и он и я, выдохнули с облегчением; потом он подошел к окну и постучал костяшкой по стеклу. Я опустил его.

Я закричал сквозь дождь:

— Простите! Тут на дорогах кошмар! Вы целы?

Вопрос он пропустил.

— Придется вам постоять тут немного, хорошо? — сказал он. — Пока не разберутся с аварией.

— Авария?

— Тяжелая. — Он кивнул в сторону обломков и добавил: — Просто сидите на месте! Мы вас пропустим, когда освободится полоса.

И убежал в ливень.

Я оглядел место. На краю дороги, я увидел, сидел прямо на асфальте человек в дождевике, обхватив голову руками. Его внедорожник превратился в лом: передок был смят, скручен, изуродован до безобразия.

Но вторая машина была в куда, куда худшем виде. Я всмотрелся и различил только белые панели среди обгорелых черных куч металла — сквозь весь этот дождь. Но этого хватило.

Это был «сивик».

Господи. Господи, нет. Нет, нет, нет.

Я выскочил, оставив дверь открытой под ливнем, и побежал вперед — пока полицейский меня не заметил, не подбежал и не схватил за плечи.

— Эй! — сказал он. — Я велел вам ждать в машине! Куда вы…

— РОБИН!! — закричал я. — РОБИН!

И тут я увидел: мелькнуло движение, на каталке откинули белую простыню. Прядь рыжих волос выпала справа и повисла, пока санитары увозили тело.

— РОБИН! — завопил я. — Это моя девушка! Это моя девушка!

Полицейский растерялся, оторопел и сделал единственное, что придумал, — оттащил меня к моей машине.

— Нет! Стойте! — Меня было не унять, но и сопротивляться я был совершенно не в силах. — Стойте, пожалуйста! Это моя девушка! Пустите меня к ней! Пожалуйста, стойте!

Одна из фельдшеров, залитая кровью от пояса и выше, обернулась на это зрелище. Но тут кто-то выкрикнул ее имя.

———

— Рэйчел! — говорит врач. — Ты с нами или нет? Работаем!

Она мигает, глядя на меня, потом говорит:

— А, да. Извините. Я просто поняла, что этот парень…

— Уголь принеси, пожалуйста. У нас нет времени.

И убегает за углем. А потом я чувствую отвратительное, бесцеремонное вторжение: мне вводят в нос трубку, и я чувствую, как она сползает вниз, в горло. Меня не хватает даже на рвотный рефлекс, но я как-то умудряюсь сжать кулак. Медсестра видит это движение и придерживает меня.

— Тише, тише…

———

— …Тише, тише, ты чего, старик? — Мой сосед по квартире отшатнулся, когда я распахнул дверь. Я пронесся мимо него. — Ты какой-то заведенный! — сказал он опять. — Все нормально, бро?

Но я не обратил внимания. Я пошел в ванную, долго стоял, опершись на раковину, потом схватился за виски, стиснул зубы и заплакал без единого звука — тяжелыми, надрывными рыданиями. Раздался стук.

— Слушай, — сказал он. — Ты в порядке, а? Может, тебе чего-нибудь, типа, принести? Или…

— Я в порядке, — выдавил я. Убедительно это не звучало ни на грош, но мне было все равно. Я открыл телефон. Там было сообщение от Робин, с утра.

Там было: «Я тебя люблю», — и это были самые прекрасные и самые мучительные слова, какие я когда-либо читал. «Я тебя люблю».

И я тебя люблю. Я иду. Держись, малыш. Я иду.

Потом я вышел из переписки, нашел в списке контактов отца и напечатал: «Я тебя люблю, пап».

Через минуту пришел ответ: «И я тебя люблю, сынок! У тебя все хорошо?»

Но я не ответил, а распахнул шкафчик и схватил старый…

———

— …пузырек с таблетками, — сказала медсестра. — Проглотил все до последней. Повезло, что сосед вовремя позвонил.

Но врач настроен скептически.

— Ну. Это мы еще посмотрим, правда? — Потом поворачивается к двери: — Рэй…

А она толкает дверь локтем, не дождавшись конца:

— Несу, несу. Я здесь.

— Так! — говорит он. — Скрестим пальцы, ребята. Посмотрим, сумеем ли спасти психа!

Кто-то хмыкнул. Рэйчел чуть не осадила начальство за такие слова, но тут кто-то сказал:

— Пошло!

И вот по трубке в мое горло льется густая, мерзкая черная жижа. Я почти в достаточном отчаянии, чтобы сопротивляться, но уже недостаточно силен. Я чувствую, как она ползет, доходит до дна, качается, пульсирует. Пульс у меня скачет; дыхание скачет; способность понимать, что происходит, скачет точно так же. Я борюсь с ремнями изо всех сил, но все мои усилия и вся мощь моих рук выдают не больше, чем еле слышный стон.

Но Рэйчел его слышит. Она подходит, обхватывает мою голову и говорит так тихо, что слова слышу только я:

— Не ходи за ней, Брайан. Не ходи за ней. Господи, пожалуйста. Мне нужно, чтобы он остался. Мне нужна эта победа.

Но я все равно начинаю уплывать. Одна за другой, пока пики на кардиограмме редеют до случайных толчков, сестры переглядываются и качают головами. Одна за другой, одна за другой — пока не остается только дрожащая Рэйчел, и она держится за меня с такой силой, будто ее хватит на всех в палате.

— Фиксируйте, — говорит врач, и как раз тогда тьма закручивается вокруг, и я чувствую, что начинаю падать.

Разговор продолжается уже без меня.

— Два тридцать две, — говорит одна из сестер.

Но я слышу, как Рэйчел кричит, не соглашаясь:

— Нет! Он не умер! Еще есть время, еще есть время его спасти, еще есть…

Но она ошибается. Меня уже нет. Ее голос, ее лицо — все это остается позади. Все это растворяется во тьме, которая меня съедает, глотает целиком и швыряет на ветер.

И как раз когда до меня доходит весь смысл случившегося — приходит жар. Его чудовищно много. Он рвет, дерет, палит и обжигает, и, будь у меня чем крикнуть или хотя бы вдохнуть, я кричал бы, пока не сорвал бы горло. Но тут появляется новая боль. Другая боль.

Из черноты протягивается рука и хватает меня за левое предплечье с такой страшной силой, что эта боль затмевает жар, а ногти прорывают кожу насквозь. И меня куда-то тянет, и налетает ветер. Он прохладный, свежий, прекрасный — и вдруг я оказываюсь совсем в другом месте.

———

Я моргнул. Темнота исчезла, и жар с ней, и это чувство, что тебя жуют. Вместо всего этого во все стороны, насколько хватало глаз, стояли облака под звездами. Но рука все равно адски горела. Я посмотрел на нее. Следы ногтей — четыре глубоких надреза под внутренней стороной кисти и пятый сбоку, в форме ладони. Немного кровило. И тут я услышал слишком знакомый голос:

— Ты цел?

Я медленно поднялся и обернулся, держась за свою треклятую горящую руку, и сказал:

— Робин. Робин, ч-что это было? Эта темнота? И жар, и…

— Там ты провел бы целую вечность, Брайан, если бы я тебя не вытащила.

Слов у меня не нашлось, кроме самого немощного:

— Спасибо.

— Знаешь, — сказала она, держась за собственную руку, — самоубийство — это не совсем то, что я имела в виду под «прыгнуть со скалы».

Я опять моргнул и глубоко вздохнул.

— Да. Похоже, я не все продумал.

— Не уверена, что ты понимаешь, до какой степени это мягко сказано.

— Может, и не понимаю. Но знаешь что? Я сделал бы это снова, Робин. Я серьезно.

Она чуть было не закатила глаза, но я стоял на своем.

— То, что я тогда сказал? На улице, у дома? Я прошу прощения. Честное слово, прошу. Ты была права. Любовь — это не налоги, не головная боль. Все, как говорила твоя мама. Это когда у девушки кружится голова. Это когда прыгаешь со скалы вместе с кем-то и не знаешь, где окажешься, и тебе все равно, — лишь бы вместе. И если мы оказались тут, где бы это ни было, я согласен.

И я потянулся ее поцеловать.

Но она остановила меня рукой, и я открыл глаза.

— Сразу видно, что ты эту речь давно репетировал, — сказала она.

— Раз за разом, в голове, в машине, пока… пока не доехал до места аварии. — Я опустил взгляд, потом опять посмотрел на нее. — И тогда я понял: если ты, черт возьми, ушла с этой земли, то и я уйду. Вот я и здесь…

— Я тоже была неправа, — перебила она.

— Т-то есть?

— Насчет любви. Я была неправа. И мама была неправа. Дело не только в той ерунде, которую показывают в романтических комедиях и печатают на открытках, Брайан.

Я снова мигнул.

— Да я это знаю! Знаю, это… это то, что чувствуешь сердцем; то, что не подчиняется логике и здравому смыслу. Не то, что заносят в таблицу. Как ты и говорила.

Она чуть вздохнула и сказала:

— Хочешь, кое-что покажу?

— Э-э, наверное. Давай.

И она взяла меня за руку, и бесконечность накатила и отхлынула, и вдруг мы оказались совсем в другом месте.

— Мы что…

— На колесе обозрения? Да. Обернись.

Я обернулся — и вот мы, прошлая Робин и прошлый я, в кабинке позади и чуть выше. Я помнил это как вчера: мы смотрели на весь город в сумерках, и на корабли в порту, подсвеченные красным заходящим солнцем, и на облака, чьи верхушки были чуть-чуть обведены светом звезд.

Я поерзал, и кабинка качнулась; прошлый я заметил это и как будто собрался что-то сказать. Но прошлая Робин сказала: «Спасибо, что ты здесь со мной», — и прошлый я поцеловал ее в голову.

— Что ты видишь? — спросила Робин.

— Нас. Год с лишним назад. Я помню этот день как вчерашний. Твоя мама только что умерла, и я привел тебя сюда. Чтобы ты отвлеклась.

— Привел. Это был первый день за много месяцев, когда мне было по-настоящему спокойно и безопасно. Это была любовь.

— Я знаю, что была. И я все равно тебя люблю, так же, как…

— Это один из видов любви, — перебила она опять. — И она совершенно прекрасна, пока длится. А можно показать тебе еще кое-что?

— Э-э… ну да. Давай.

Она снова взяла меня за руку, и бесконечность снова накатила и отхлынула, как прилив, и мы очутились в другом месте. Похоже, в больнице. В «Святом Иосифе».

— А здесь что ты видишь?

Я огляделся. Сестры бегают по коридору. Врачи смотрят записи, разговаривают с больными.

— Не знаю. Больницу.

Она кивнула в сторону одной из палат:

— Посмотри туда.

Я посмотрел. На кровати лежала женщина. Истощенная, без волос, страшно слабая, и врачи внутри выключали последние аппараты.

— Умирающая женщина, — сказал я. — Похоже, рак.

— Да. А вот там?

Я посмотрел вниз. У той же двери на корточках сидела медсестра и говорила смешными голосами с девочкой — лет восьми-девяти, если на глаз. Девочка плакала, но сестра все-таки заставила ее немножко улыбнуться — в то время, когда за дверью умирала ее мать.

— Похоже, медсестра утешает девочку.

— Правильно, — сказала Робин. — И эта девочка будет помнить эту медсестру всю жизнь — даже если они больше никогда не встретятся и не узнают друг друга по имени — как ту тетю, которая пришла к ней в самый черный час и заставила улыбнуться. — Она повернулась ко мне. — Это тоже любовь. Такая же прекрасная и такая же драгоценная, как то, что было у нас.

— К чему ты ведешь?

Она не ответила — просто протянула руку с грустной улыбкой, и я взял ее. Бесконечность мигнула в третий раз. И мы оказались в приемной.

— Видишь? — Робин показала в угол, и я прищурился.

— О! А Дилан-то что здесь делает?

— Он вызвал скорую, когда ты не вышел из ванной, — сказала она. — Он понял, что дело плохо, а когда тебя увезли, поехал за машиной. С тех пор и стоит тут, спрашивает про тебя у каждой сестры, которая проходит мимо. Он уже начинает их раздражать.

Я немного посмотрел на своего соседа — и точно: он поймал сестру и о чем-то спросил, чего я не слышал. Она вежливо от него отделалась, он кивнул, откинул голову к стене и закрыл глаза.

— Надо же. Я и не знал, что ему настолько не все равно.

— Это тоже любовь, Брайан. А ты сделал бы для него то же самое? — Но она протянула руку раньше, чем я успел ответить, и я ее взял. В четвертый раз мигнула бесконечность.

И вот я в реанимации, смотрю сверху на самого себя. Я был весь в том, что вышло вместе с углем и таблетками, и был при этом неподвижен. Мертво неподвижен. Почти все сестры и врач еще выходили за дверь.

А Рэйчел — нет. Она теперь плакала открыто и даже не пыталась это скрыть. Она потянулась за чем-то. Похоже, за иглой или шприцем.

— Что она делает?

— Скоро увидишь, — сказала Робин. — А вот это — тоже любовь. — Она опять протянула руку: — Еще одно.

И я взял ее.

И мы оказались на парковке той же больницы. Дождь хлестал сильнее, чем когда-либо.

— Обернись, — сказала Робин. И я обернулся. И замер: слов не было.

Это был мой отец в своей машине. Он прижимал к груди двумя руками Библию и плакал — так, как никакой сын не должен видеть отца плачущим.

— А вот это, — сказала Робин, — та любовь, которая двигает горы.

Я приложил руку к стеклу. Он как будто и не заметил.

— Он тебя не видит, Брайан. Оттуда — нет.

Я вытер глаза тыльной стороной руки.

— Ладно, — сказал я. — Я понял. Я облажался.

И тогда она отпустила мою руку, и мы вдруг снова стояли в облаках, под звездами. Я смахнул еще слезу, не дав ей упасть.

— И что теперь? Мне уже поздно возвращаться туда. Меня уже нет.

Робин сделала шаг вперед и сказала:

— А может, и нет.

И она положила руку мне на виски, и глаза у меня закатились.

И вот что я увидел.

Рэйчел и я на берегу. Наш ребенок играет в полосе прибоя, и солнце падает ей на волосы так, что на секунду они становятся золотыми.

Потом картинка гаснет, и на ее место приходит другая.

День рождения. У меня на висках серебро. И у Рэйчел тоже. Но это не важно. Нашей девочке исполняется десять.

Потом гаснет и эта, и ее сменяет другая, и еще, и еще — и в каждой кто-то любит кого-то настолько, что это пробивается через облака и остается видно навсегда, даже если сама минута длилась как один удар сердца. И наконец — картинка, где Рэйчел и я сидим на крыльце, таком же старом, как мы сами, и она берет меня за руку и говорит: «Я рада, что ты не пошел за ней».

А я отвечаю: «И я», — и целую ее в голову.

А потом Робин убрала руку, и мы снова стояли в облаках вдвоем.

— Как ты это сделала? — спросил я.

Она пожала плечами:

— Время здесь почти ничего не значит. Я тут уже давно, Брайан, а врачи еще даже не вышли из твоей операционной. Не думай об этом слишком много. Думай о том, чего ты хочешь.

— Это… это было мое будущее?

Она опять пожала плечами:

— Может быть. Я не знаю, что ты видел, и знать мне незачем. Хватило? — И, шагнув ко мне, сказала: — Тогда иди и возьми.

— Я буду слишком сильно по тебе скучать.

— Ну, в том, чтобы по кому-то скучать, нет ничего плохого, — сказала она. — Это просто значит, что любовь продержалась немного дольше, чем то, что ее зажгло. Так что скучай, пожалуйста. Ты мне хотя бы это должен. Почувствуй потерю; встань под этот ливень, как мужчина, выучи эту боль наизусть, узнай ее насквозь, дай ей накатывать волнами и пройти свое. А потом в одно утро ты проснешься и поймешь, что там, где была рана, теперь рубец, и что ты крепче, чем было твое горе.

— Сразу видно, что ты эту речь давно репетировала.

— Я же сказала. Я тут уже давно.

И потом она поцеловала меня последний раз, и на одно короткое мгновение все мелкие шрамы, порезы, царапины и трещинки в моем сердце срослись и стали целыми, и она сказала:

— Ты сделан из звезд, малыш. Иди свети.

А потом ее больше…

———

— …нет. Его больше нет, Рэйчел. Ясно? Я не буду повторять тебе еще…

Но я рывком сел, не дав врачу докончить, и, садясь, судорожно вдохнул и схватился за грудь — с силой, какой у меня не было уже много часов. В груди была игла: удар жизни прямо в сердце, — и Рэйчел, увидев меня, разрыдалась.

— Ну и ну, — сказал врач. — С возвращением в мир живых, сынок. А ты, Рэйчел? — Она обернулась. — Молодец, девочка. Я тобой горжусь.

И он вышел, а она повернулась ко мне и попыталась спрятать улыбку.

— Привет. Как самочувствие?

— Лучше, чем у мертвого. — Я помолчал и добавил: — Слушайте. Я рад, что вы все-таки победили.

Она взяла меня за руку и сжала ее. На секунду она задержалась, заметив под кистью шрам, похожий на след ногтей, протащенных по живому. Но потом отмахнулась от этого и сказала:

— Я тоже. И вы тоже победите. Хорошо? Обещаю вам.

Я сказал: — Знаю.

Она поднялась и ушла из палаты спасать еще чью-то жизнь, а я достал телефон, открыл последнее сообщение и нажал «ответить».

«Теперь — да».

__________________________________

Оригинал: «What Happens when the Stars Go Out», Jesse Clark

Подписывайтесь на наш телеграм-канал, чтобы не пропустить новые переводы и эксклюзивный контент

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу